Or anyone like you

      Очередные выходные Макар решил провести как порядочный — никаких мужиков себе не искать, а тихо напиться в одиночестве. Так он и Элу верность сохранит и душевную тоску немного разгонит. Пересчитал наличность, пошёл в ближайший винно-водочный, встал в конец очереди и стал прикидывать в уме бормотуху какого винзавода он предпочитает в это время дня. Впрочем, ассортимент, который мог позволить себе Гусев, был невелик. Агдам или Солнцедар? А может, оба? Гулять — так гулять!.. Муки выбора закончились неожиданно: — Гусь! Здорово! Как дела, брателло?! — со всей дури хлопнул его по плечу лучший друг. — Тоже набухаться решил? — Ох!.. Сыроега! — обрадовался Макар. — Наконец-то с профессорской дачи выполз! Сто лет тебя не видел. — Полтора месяца, Гусь, — криво усмехнулся Серёжа. — Всего полтора месяца. — Чёт ты не радостный какой-то… Макар посмотрел на него с сомнением. Не Эл? Вроде нет. Эл бы за выпивкой не пошёл. Да ещё сюда… — Было бы чему радоваться, я б здесь не стоял. — А Света твоя где? Дома ждёт? — осторожно поинтересовался Макар. — Ну ты скажешь тоже, Гусь, ждёт! — возмутился Сыроежкин. — Думаешь, она мне позволила бы так? Во! — он показал Макару средний палец и сделал характерный звук губами. — Эт я сам. — А Эл, он… на даче остался? — Да один я, один здесь. Ну, родители ещё. Так что квасить у тебя будем! А то я, как сыч, за гаражами собирался… У тебя закусить чем найдётся? — Найдется, — кивнул Макар. — Я картошку утром сварил. И сосиски ещё есть. — Ну и отлично, Гусь! Ща затаримся и валим к тебе! Напиться с Серёжей было определённо лучше, чем напиться одному. Даже лучше, чем снять себе очередного мужика на ночь. Подумав так, Макар похвалил себя за то, что завязал шляться — хорошее дело тут же принесло награду, в виде Серёжи, по которому он давно скучал. Звеня бутылками в авоське и болтая о всякой ерунде, через полчаса они с Сыроежкиным уже завалились к нему в квартиру. Макар даже на кухню заходить не стал — сразу проводил дорогого гостя в свою комнату, придвинул ближе к дивану журнальный столик и достал из серванта хрустальные стаканы. — Сейчас за встречу, а потом я пойду картошку греть, — поднял свой стакан Гусев. — Ну, Серёга, рад тебя видеть! — Сосиски не забудь! — деловито чокнулся с ним Серёжа. Макар кивнул и побежал хлопотать на кухню. А когда вернулся, на своём, так и не застеленном с утра диване, обнаружил лежащего пластом и тупо пялящегося в потолок Серёжу. Вид у Сыроежкина был мрачный и задумчивый, и как будто бы даже несчастный. — Поднимайся давай, лентяй, я покушать принёс! — Макар поставил на стол большое блюдо с сосисками и картошкой и положил рядом две вилки. Серёжа отреагировал не сразу — посмотрел на него удивлённо, будто не понял смысл слов, потом встрепенулся и сел. — Ну, ты совсем пришибленный, Сыроега, — покачал головой Гусев. — Со Светкой, что ль, своей поругался? Колись, что случилось у вас? Изменила? Не даёт? Послала тебя, ну? — Со Светой всё хорошо у нас, — несколько заторможенно ответил Сыроежкин. — Света, вообще, хорошая девушка. Мне с ней повезло очень. — Ты хоть расскажи о ней, — Макар снова наполнил стаканы и вопросительно посмотрел на Серёжу. — Мне жуть как интересно, что это за женщина-мечта, ради которой ты Майку с Зойкой послал. — Так это… ну… — пожал плечами Сыроежкин. — Восемнадцать лет ей, как тебе тоже… Учится в педе, будет учителем физкультуры. Занимается плаванием, на соревнования ездит иногда. Вот… А, ну, живёт отдельно — ей родители комнату здесь сняли… Приезжая она. Из Калинина что ли. — Ну хоть красивая? — стараясь не смеяться, спросил Гусев. Судя по рассказам Эла, Света эта вполне могла сгодиться на роль Макаровой близняшки. Страшна, как смертный грех, короче. — Очень красивая, — важно ответил Сыроежкин и потянулся за сосиской. — Светловой с Кукушкиной до неё как до Китая раком. Гусев поперхнулся Агдамом — Сыроежкину даже по спине ему стучать пришлось. — Опиши её тогда, — просипел, утирая слёзы, Макар. — Ну там… — он изобразил руками объёмный бюст и бёдра. — Глаза, волосы… — Да не умею я описывать, — поморщился Серёжа. — Красивая, и всё. — И на малолетку запала?! Познакомь меня с ней — интересно же. — Ещё чего! — неожиданно рассердился Серёжа. — Не думай даже. — Почему? Ты что… думаешь, я уведу её у тебя?! — у Макара от этого предположения глаза на лоб полезли. — Так, Гусь, хватит, давай о чём-нибудь другом поговорим, — замотал головой Серёжа. — А ещё лучше выпьем давай. Макар налил, они выпили, потом ещё, и ещё… а разговор «о другом» так и не пошёл. Он вообще клеиться перестал. Макар спрашивал то одно, то другое — Серёжа отвечал односложно, словно боялся сболтнуть лишнего, Макар тоже далеко не всё мог о себе рассказать. Что делать в такой ситуации? Гусев не знал и просто пил стакан за стаканом. Напиться в хорошей компании — это ведь тоже неплохо. — А ты чего… Серёга… не пьёшь? — спросил изрядно уже окосевший Макар: Сыроежкин уже минут двадцать сидел с полным стаканом, даже для виду чокаться перестал. — Расхотел, — сказал он мрачно. — Думал нажрусь и легче станет. Только от такой жизни даже пойло это в горло не лезет. Вообще ничего не хочется… Только сдохнуть! — Серёжа… Ты… ты чего, а? — Гусев испугался. Хоть сам он и был здорово пьян, понял, что с другом беда. — Расскажи! Может… па… помогу… чем. — Угу, — горько хмыкнул Сыроежкин. — Память мне сотрёшь? И братца моего тоже… сотрёшь. — Братца? — не понял Гусев. — Элека? Ему… тоже п-плохо? — Макар от таких новостей залпом осушил свой стакан и подсел поближе к Серёже, обнял его за плечи и заглянул в глаза. — Ему? Ему не плохо, — зло усмехнулся Сыроежкин. — Ему-то как раз хорошо. Это мне плохо, Гусь, мне! Из-за него… — Из-за Эла?! — не поверил Макар. — Эл же… ну… он хороший… Любит… тебя. — Вот уж любит так любит! — воскликнул Серёжа. — Я от этой его любви скоро в петлю полезу. Серёжа взял наконец свой стакан и, давясь, выпил его. Уставился на Макара расфокусированным взглядом, а потом сказал: — Уже полтора месяца, Гусик, полтора месяца!.. Как моя жизнь превратилась в ад. Эл её превратил. Мой братик… родной. Близнец!.. — Серёжа… — Макар ласково погладил его по голове. — Скажи… не бойся… ну? Серёженька… Серёжа склонил голову, уперевшись своим лбом в лоб Макара, и тихо сказал: — Мы, как с началом лета переехали на дачу… к профессору… Мы там с ним вдвоём практически. Типа взрослые уже. Громов с ассистенткой своей больше в городе — работа там, всё такое… Ну вот мы и… сами по себе, короче. Отдыхаем, хозяйством занимаемся, ну и… трахаемся. —Ч-то?.. Макар подумал, что ослышался. Отстранился от Серёжи, придерживая его за плечо, проморгался, тряхнул головой. Чертовщина какая-то! Трахаемся? Серёжа точно сказал это слово? Ведь не может же быть… Конечно не может — это ему спьяну послышалось! — То, что слышал, Макар, то, что слышал, — Серёжа печально кивнул. — Каждый вечер мой брат надевает женские шмотки, красится, как последняя блядь, и заставляет меня ебать его в жопу. Макар хотел крикнуть: «Нет, это неправда, Серёжа, ты всё выдумываешь!», но всё, что смог сделать — только просипеть: — К-как… заставляет?!. — Ну, вот так. Говорит, что если я не буду этого делать, он не поможет мне на следующий год с поступлением. А я, Гусик, — Серёжа глотнул портвейн прямо из горла, — без него не то что поступить, я выпускные не знаю как сдам. Я десятый класс без него не закончу. Потому что я тупой. — Нет! — Да. Я — тупой. Я ведь старался учиться, пробовал, зубрил… И всё равно — не получается больше чем на три. Не дано мне. А Эл… Он занимается со мной, объясняет… А ещё на переписки до сих пор вместо меня ходит, подсказывает всё время. В девятый класс вот буквально за уши вытянул — я ведь в путягу хотел… Только за всё надо платить, Макар. Даже родному брату. Макар подумал, что если б уже не был пьян, после Серёжиных слов точно бы пошёл и нажрался в хлам. Эл… Его Эл, которого Макар считал своим парнем и отношения с которым изо всех сил старался беречь, надеясь, что зародившееся между ними чувство со временем перерастёт в то, что можно назвать любовью, всё это время за его спиной преспокойно трахался… с родным братом! Втянул Серёжу в противоестественную связь и даже не подумал каково ему! Макар забрал у Серёжи бутылку, трясущейся рукой поднёс её ко рту, больно ударившись зубами о стекло, и с жадностью сделал несколько глотков. Дешёвый портвейн заполнил желудок, сразу же разлившись теплом по венам, и к горлу подступила тошнота. Пока ещё слабая и терпимая… Из оцепенения, в которое он, видимо, впал, его вывел Серёжин голос. Тихий, но полный боли и отчаяния. — А знаешь, что самое ужасное, Макар? Макар молча посмотрел на Сыроежкина. — Я ебу его… и мне это нравится. Я понимаю, что это мерзко, отвратительно, грязно… Он ведь парень, да ещё мой родной брат, у нас одни и те же родители! Но мне нравится… пялить его в жопу, видеть, как при этом болтаются яйца… хотя он прячет их в каких-то дурацких трусах. Я ловлю кайф, пока натягиваю его. Я дрочу ему член, он злится, говорит, что это сбивает, но я всё равно дрочу… просто потому что мне нравится держать в руке чужой член. А потом, когда кончаю, я… я ненавижу себя. И его. Не разговариваю с ним по полдня, мне видеть его противно! И сам себе я тоже противен. Я плохой человек, Макар, извращенец… Такие жить не должны! Но я живу… и каждый день жду этого снова. Жду, когда вечером он будет стонать подо мной, когда я смогу снова раздвинуть ему задницу, взять в руку его хуй. Я ненавижу себя за эти мысли, но я не могу избавиться от них, не могу! Но я стараюсь! Честно!.. Я сбегаю в город, к Свете. Часто, чаще чем она может уделить мне время. Мне так стыдно перед ней, Макар, ты не представляешь! Но зато с ней я другой — хороший. — А… если бы… он не был… твоим б-ратом? — сказал Макар, глядя в пустоту: весь его мир рухнул. Опять. — Не знаю, — Серёжа задумался. — Но я знаю, что если б он был моей сестрой, я послал бы его с таким предложением. Сразу. Не смог бы. И не захотел. И на учебу эту дурацкую насрать было бы! Макар сделал ещё несколько глотков. Противный ком в горле стал больше, а в глазах начало двоиться. — Понимаешь, — Сыроежкин вдруг оживился. — То есть ты, конечно, не понимаешь, потому что откуда тебе это знать? Но это такое чувство… Его словами не передать! — К… какое? — одними губами спросил Макар. — Когда целуешь парня!.. Его губы… запах, вкус… я не знаю… Всё внутри переворачивается! Так сладко!.. Ни с одной девчонкой так не получится, точно тебе говорю! Потому что с парнем… — Серёжа приблизил своё лицо к лицу Макара, — совсем по-другому. Макар почувствовал, как смешанное с алкогольными парами Серёжино дыхание обдало его жаром, а потом… его губ коснулись Серёжины. Бред? Пьяный бред? Или это происходит на самом деле? Серёжа целует его… сам! Когда-то Гусев и мечтать об этом не мог, а теперь оно случилось — горячие Серёжины губы, вкуса которых он, к сожалению, совсем не чувствует, его руки — они прижимают его к себе, стискивают, мнут. Макар хочет целоваться с ним, действительно хочет! Но он слишком много выпил… Ему нехорошо, его мутит, он почти ничего не соображает. Тошнота сделалась сильнее, и Макар не на шутку испугался, что его вырвет, прямо на Серёжу. Попытался отвернуться, сказать, что сейчас не получится, но в результате только невнятно промычал. — Ну? Что же ты?.. — Сыроежкин совсем распалился — взгляд безумный, сам аж трясётся весь. — Давай, тебе понравится! — он с силой развернул голову Макара обратно и буквально вгрызся в его рот губами. — С тобой даже круче, Гусь!.. Я хочу тебя! Наконец-то Макар лёг. Или упал. Или его уронили, он не знал этого точно. В горизонтальном положении на мгновение ему стало легче, а потом — резко тяжелее. Это Серёжа навалился на него всем телом. Не давая возможности нормально вздохнуть, давил на грудь и на солнечное сплетение и не переставая целовал. Ласки, в другой ситуации сделавшие бы его счастливым, стали для Гусева пыткой. Да, он сам виноват — не надо было столько пить, но как теперь вынести всё это? Он начал инстинктивно спихивать Сыроежкина с себя, пытаться объяснить, что ему плохо, но тот, кажется, не понимал. Или не хотел ничего понимать. Шептал как заведённый: «Гусь… Гусь… Я так хочу тебя! Тебе будет хорошо!..» и продолжал его лапать, лезть в штаны и под рубашку. То, что хорошо ему не будет, Макар догадывался, но что будет настолько плохо, не представлял. Серёжа стянул с него штаны вместе с трусами, и хорошего в этом было только то, что на него перестали давить и целовать, дав возможность вздохнуть полной грудью. Потому что в следующую секунду он чуть не взвыл от резкой боли. Запрокинув его ноги себе на плечи и практически сложив пополам, Серёжа вдавливал его в диван, прижимая к постели ещё и руки, целовал лицо и всё время что-то шептал. Макар не мог видеть его четко, не мог различить слова и… не мог понять что с ним происходит. Боль стала терпимей, но всё также простреливала до позвоночника, хотелось в туалет, но хуже всего была непрекращающаяся тряска от порывистых и мучительных толчков, от которой все внутренности, казалось, взбалтываются в один большой и твердый комок и вот-вот против воли выйдут через горло и нос. — Не надо… — прохрипел Макар, уворачиваясь от очередного поцелуя — это был максимум, насколько он владел своим телом. — Слезь… мне… плохо… я не могу… Макар открыл глаза и увидел потолок своей комнаты. Нос как будто заложило, а воздух, проходя через него, приобретал мерзкий кислый запах. Горло саднило, и во рту тоже была эта кислота и горечь, только там к ней прибавлялся ещё специфический привкус дешёвой бормотухи. Макар резко выдохнул, чтобы прочистить нос, и провёл рукой по лицу — оно всё было в каких-то корках. Он медленно повернул голову и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов — голова ещё кружилась, а в комнате стоял отвратительный запах общественного туалета. Тело ломило как при простуде, но Макар заставил себя сесть и оглядеться. Ниже пояса он был абсолютно голый, а постель, там где он лежал, измазана в крови, испражнениях и в чём-то ещё. Задница тоже ныла, но от неё здорово отвлекала пульсирующая боль в висках, от вертикального положения сделавшаяся почти невыносимой. Макар рухнул обратно. Выплюнул присохшие к нёбу остатки непереваренной сосиски, и поднёс к глазам руку с часами. Час дня… Родители обычно возвращаются пять. Следующие четыре часа стали для Гусева сплошным преодолением. Его штормило, бил озноб и всё ещё подташнивало. Пара таблеток но-шпы, которую он принял, чтобы хоть как-то унять головную боль, вышли из его сразу вместе с литром воды, выхлебанной им в единый присест по причине дикого сушняка. Но Макар, держась за стенки и матерясь себе под нос, мужественно ползал по квартире, собирал грязное, менял на чистое, стирал, мылся сам и гладил постиранное. Со стола он убрал в последнюю очередь — там, под недопитой бутылкой Агдама, лежала записка от Серёжи. Макар мельком увидел в ней только своё имя с восклицательным знаком и решил внимательно изучить её потом, когда все дела будут уже сделаны. Он, откровенно говоря, боялся. Что может написать ему Сыроежкин? Ясное дело, что когда партнёра тошнит на тебя, да ещё он и обделывается в процессе, романтических чувств это не прибавит. Так что вряд ли Серёжа там объясняется ему в любви, скорее даёт понять, что водиться грязной пьяной свиньёй больше не намерен. Жаль, у них могло бы получиться… Наконец, путём, можно сказать, титанических усилий Макар довёл до блеска квартиру и себя и с чистой совестью залёг в постель пережидать похмелье. Набрался храбрости и начал читать записку… которая, однако, повергла его в замешательство. Потому что никаких упрёков в свой адрес он в ней не увидел. Сыроежкин писал совсем о другом: «Макар! Прости меня! Если сможешь, конечно. Я знаю, я подонок и мудак последний, но, пожалуйста, прости! А лучше не прощай — такие уёбки, как я, не заслуживают. Мне очень, очень стыдно. Я больше не смогу смотреть тебе в глаза, я себя ненавижу! И за это теперь тоже. Я позвонил Свете, она сказала, что я могу жить у неё, хозяева не против. Она самая лучшая девушка, я говорил тебе? И ещё. В школу я не вернусь, ты знаешь почему. Давно надо было это сделать. Прощай, Макар, ты был самым лучшим другом в моей жизни. К сожалению, я — самым худшим — в твоей. С.С.» — Вот же!.. Придурок… — схватился за голову Макар. — В глаза он мне смотреть не сможет!.. Из школы уйдёт! Из дома! Надеюсь, проспится и этот бред нести не будет. Надо с ним поговорить. Макар встал, чтобы идти в квартиру к Сыроежкиным — узнавать, как Серёга, дрыхнет ли ещё или уже на человека похож, и вправить-таки ему мозги на место. Ну и дать понять, что за вчерашнее извиняться не надо, а надо наоборот — повторить, но уже на трезвую голову. И сказать, что он ему всегда очень нравился, в этом самом смысле… Потому что с Элом теперь у Макара всё кончено. Но к Сыроежкиным Макар так сразу не попал: не успел за порог выйти — родители с дачи вернулись. Стали расспрашивать, как у него дела, унюхали выхлоп, принялись отчитывать за пьянство в целом и потребление дешёвого и некачественного алкоголя в частности, инспектировать квартиру на предмет целостности после вчерашней «оргии», в общем ездить по мозгам. Макар не выдержал и сбежал. Сказал: «пойду Сыроегу проведаю — ему вчера плохо было!», хлопнул дверью и удрал. Открыла ему Серёжина мать. Макар подумал, что выглядит она неважно — растерянная какая-то, даже подавленная. — Здравствуйте, Надежда Дмитриевна! — как мог бодро поздоровался с ней Гусев. — А как Серёжа себя чувствует? Встал или валяется ещё? — Серёжа… — Надежда Дмитриевна тяжело вздохнула. — А Серёжи нет дома. Он уехал. — К-как уехал? Куда? К профессору на дачу вернулся? — Нет, — покачала она головой, — из дому уехал. Сказал, что насовсем. К девушке к своей. — Так это… он же вернётся ещё… — опешил Макар. — Я надеюсь, конечно, но… Он почти все свои вещи взял, даже зимние. И документы. — И вы его не остановили?! — Знаешь, Макар… Серёжа был настроен очень решительно. Сказал, что если мы не отпустим — в бега подастся. А так… Ну, мы знаем эту Свету, знаем где она живёт, даже с родителями её один раз виделись — они приезжали недавно. Она хорошая девушка, и у них с Сережей всё серьёзно. Так почему бы и нет? Пусть попробует, а вернуться он всегда сможет. — А про школу? Он говорил что-нибудь про школу? Ведь далеко же ездить придётся! — Говорил, — грустно покачала головой Надежда Дмитриевна. — Сказал, что хочет автомехаником быть — для этого десятый класс не нужен. Я, конечно, против, а отец его поддержал, он во всём его поддерживает. Даже сам предложил вещи отвезти на своей фуре. Они часа два назад укатили… А я осталась — у меня от всего этого голова раскалывается. Потом навещу. — Скажите мне адрес, Надежда Дмитриевна! Пожалуйста! Я тоже навещу, мне очень надо! — Извини, Макар, не могу. Серёжа просил никому адрес не говорить. Даже Элу. Подожди, пока он сам тебе скажет. Макар стоял и смотрел на давно закрывшуюся перед ним дверь, на номер Серёжиной квартиры и не понимал, что делать. Вот, был у него лучший друг, его первая любовь, чистая некогда мечта… а теперь его нет. Серёжа бросил его, ушёл. У него был парень, как две капли воды похожий на Серёжу, со своими странностями, не без этого, но милый и желанный, тот с кем Макар хотел бы быть вместе. И его тоже нет — он оказался совсем не тем человеком, с которым можно строить своё будущее. А ещё у Макара был любимый мужчина, тот, кто вопреки всему останется в его сердце до самого конца. Но Мик ушёл самым первым, и с тех пор ни одна потеря не будет для Макара настолько болезненной… Надо жить дальше. В понедельник Макар на дачу не поехал — сказался родителям больным. Со здоровьем у него и правда имелись некоторые проблемы — «ночь любви» с лучшим другом обернулась Гусеву визитом к проктологу и целой неделей лечения. Так что к своему саду-огороду он вернулся только в следующий понедельник. Приехал на первой электричке и, не распаковывая вещи, сразу же завалился досыпать. Чтобы уже через час быть разбуженным настойчивым стуком в дверь. — Да вашу ж мать, какого чёрта! — простонал Макар и поплёлся смотреть кого ж принесла в такую рань нелёгкая. — Ты?.. На пороге стоял Эл. Без вещей, непривычно растрёпанный, с красными воспаленными глазами. — Зачем ты пришёл? — нахмурился Макар, забыв, что с Громовым они пока что отношения не выясняли и не ссорились. — К тебе, — брови Эла жалобно поднялись над переносицей. — Я приезжал в прошлый понедельник, и во вторник, и в среду… Я всю неделю ездил! Что случилось, Макар, где ты был? — Дома, болел, — холодно ответил Гусев. — А сейчас? Ты поправился, с тобой всё хорошо? — лицо Эла из несчастного вмиг приобрело участливое выражение. — Это было что-то серьёзное? — Ничего. Я уже здоров, — Макар наконец посторонился, пропуская Громова в дом. — Калитка не заперта, и я понял что ты вернулся, — решил оправдаться за своё бесцеремонное вторжение Эл. А ты… — он вдруг замер и нерешительно взглянул на Макара. — Ты… не рад меня видеть? — Проходи, — Макар указал в сторону кухни и пошёл ставить чайник. Вопрос Эла проигнорировал. — Давай хоть чаю попьём, я не завтракал даже. Смотрю, ты без вещей… — Я… я, знаешь, не смог, не до этого было, даже руки дрожат… иногда, до сих пор, — Эл присел на предложенную табуретку и тяжело вздохнул. — Столько случилось всего, мне так плохо Макар! Да ещё тебя не было… Я думал, я с ума сойду! И поговорить не с кем!.. Гусев сел напротив, налил гостю чай и вопросительно поднял одну бровь. Из путанных объяснений Громова понять, что же стряслось, было нельзя, но Макар был уверен — дело касается Серёжи. — Серёжа ушёл! — сразу же подтвердил его догадки Эл. — Ушёл, — он согласно кивнул. — Ты… знаешь? — севшим голосом спросил Элек. — Знаю. — А… откуда? — Мы с твоим братом виделись в прошлые выходные, вот он и поделился своими планами. А потом я с его, в смысле с вашей, матерью разговаривал. — А почему? Почему он сделал это? — Эл почти перешёл на крик. — Понимаешь, он приехал вместе со Светой в тот понедельник и, ни слова не говоря, они собрали его вещи и уехали! Даже не сказали куда! И всё! С тех пор я ничего о нём не знаю… А его родители, ну то есть наши… они не говорят мне адрес… Ну как так?! — Он уехал жить к своей девушке, — пожал плечами Гусев. — Тебя это удивляет? — Да! Удивляет! Он ещё не взрослый, чтобы жить отдельно. И потом, адрес! Они не говорят мне ни адрес, ни телефон… Почему? — Он и в школу не вернётся, — вместо ответа Макар решил «добить» бывшего любовника. — Он в ПТУ собирается. — Нет… — из глаз Эла потоком полились слёзы. — Я не увижу его больше… Мой братик… Громов затрясся мелко, обхватил себя руками и так посмотрел на Макара, что тому стало его жалко. «Почему?.. Почему?.. Почему?..» — одними губами повторял Эл. Это было невыносимо. Гусев, плюнув на все свои обиды и ревность, подсел к нему, обнял, спрятал его голову у себя на плече и попытался хоть как-нибудь утешить. — Но почему? За что?.. — с трудом успокоившись, Громов высморкался в протянутый ему Макаром платок. — Я ведь так его люблю! — Ох, Элек… — Макар взял со стола салфетку и стал вытирать всё ещё мокрое лицо Громова. — Иногда от любви бежать приходится, без оглядки! — Как это? Зачем? — опять шмыгнул носом Эл. — Эл, скажи мне, ты серьёзно не понимаешь, почему Серёжа ушёл от тебя? Он ведь не вообще, не из дома, он именно от тебя ушёл. Сбежал. От твоей любви, да. — Н-нет… не понимаю. Почему он меня бросил? — Прости, Элек, — Макар нежно провёл большим пальцем по его лицу, стирая вновь ползущую по щеке каплю. — Ты, конечно, очень умный мальчик, на олимпиадах побеждаешь, но ты идиот, раз не можешь понять таких вещей. Ты заставлял Серёжу трахаться с тобой. Понимаешь? Он вынужден был трахать родного брата! Да он чуть не вздёрнулся от такой жизни! Порвать с тобой — это лучшее, что он мог сделать в этой ситуации. — К-как?.. — Эл опустил глаза. — Ты знаешь… Серёжа рассказал? Но я ведь люблю его… Самое смешное, что говорил Эл искренне — Макар видел это. Он действительно не понимал, что его поступок ужасен, что их связь с братом противоестественна, что Серёжа страдал от этого. — Серёже было плохо, Эл, очень плохо. Он приехал в город, чтобы хотя бы спьяну ненадолго забыть об этом кошмаре. Я встретил его в очереди в винно-водочный. Да, он всё мне рассказал, потому что больше не мог держать это в себе, не мог справиться… И мне тоже жаль, что он ушёл, что со мной он тоже порвал все связи… Он был моим самым близким другом, я тоже его любил… Макар смотрел на Громова, понуро уставившегося в пол, и ждал хоть каких-нибудь объяснений. Оправданий, лжи, попыток спихнуть вину, что угодно! Но не дождался. — Скажи, Эл, — не выдержал в итоге Макар, — а мне ты ничего объяснить не хочешь? — Тебе? Объяснить? Но ведь ты и так лучше меня всё знаешь… — О наших отношениях. — А что с ними не так? — встрепенулся Эл. — Ты издеваешься? — Макар не знал, смеяться ему или плакать — Эл, похоже, и правда не понимал. — Ты спал со мной, говорил, что чуть ли не замуж за меня хочешь. Я думал, это что-то значит для тебя. — Конечно, значит! Я очень хочу за тебя замуж! Почему ты сомневаешься? — Но ты изменял мне! Всё это время спал с другим! — Но… я же люблю его… Эл посмотрел на него удивлённо — мол, это же нормально трахаться с братом, если любишь его, и пофиг, что у тебя вроде как есть парень. Ненормально спрашивать об этом! — Боги, Эл, а я? — Макар с силой ударил себя ладонью по лбу. — Как же я? Со мной ведь ты тоже спал, у нас же тоже отношения… были. — Я люблю тебя… — Эл растерянно захлопал глазами. — А почему ты сказал «были»? Мы разве больше не вместе, Макар? — и снова слёзы градом. Макар взвыл. — Я не знаю, Эл… Честно. Как я могу доверять тебе? Для тебя нормально спать с каждым, кого ты, как тебе кажется, любишь, для тебя ничего не значат семейные узы, ты не знаешь, что такое верность!.. У нас ничего не получится. — Но… Серёжа ушёл… значит, я буду только с тобой… — Эл вытер рукавом глаза и поцеловал его. Всё остальное, сказанное Макаром, видимо, счёл неважным. — Ты женишься на мне? Макар невольно приложил руку Громову ко лбу — не горячий. А бред тем не менее несёт. — Эл, я не смогу жениться на мужчине, — как можно спокойнее сказал он. — Нас не распишут. — На женщине, — Эл судорожно вздохнул. — Я много об этом думал, это не сиюминутное желание… Это потребность… которую я не сразу смог осознать… Я стану женщиной. Во всех смыслах. Потому что я уже женщина! — Эл, я не понимаю тебя, — Макар испугался: Эл так часто играл с ним в девочку, что, похоже, всерьёз поверил, что ей он и является. — Я сделаю операцию, — Эл уже успокоился и говорил вполне уверенно. — У меня будут новые документы. Я смогу выйти замуж, как женщина. — Ч-то?.. Ты шутишь? Какая операция, Эл? — По смене пола. Ты разве не знаешь? Такие операции делаются даже у нас. Правда, технология ещё до конца не отработана, и дело довольно рискованное. Ну, и всякие юридические трудности тоже есть. Поэтому я буду делать это за границей, там это поставлено на поток, я узнавал. — За границей? — обалдел Гусев. — Ты думаешь, это так просто? Взял и поехал? Даже учитывая деньги и связи твоего профессора, это непросто — у вас не хватит, не на наши рубли!.. Да и вообще, твой отец не разрешит тебе! — Папа уже согласен. И деньги будут, я получил наследство, — не без гордости заявил Эл. — Как?.. — Так. Он считает, что раз я не могу нормально жить как мужчина, я должен хотя бы попытаться изменить ситуацию. Тем более, раз у нас есть возможность. — За границей? — Папа мог устроить мне учебу по обмену, когда я поступлю в вуз. Но теперь, в связи с изменившимся обстоятельствами, думаю, я смогу уговорить его на последний класс школы. Вступлю в наследство и сделаю операцию. — Что за наследство, Эл? — Макар забеспокоился — оставить Элу наследство мог только один человек, и раз он умер… вытаскивать Мика из тюрьмы теперь некому. — Дядя Стамп. Он умер чуть больше месяца назад, с нами связались его адвокаты, и вот… Папа отказывается от опеки надо мной, чтобы не иметь проблем с работой, и я возвращаюсь к своим биологическим родителям. Формально, разумеется. — Стамп? Ты сказал — Стамп умер? — Да. Это достаточно печальная история, и мне жаль, что так получилось, — грустно сказал Эл. — Я рассчитывал в будущем работать в одной из его фирм, полностью легальной, конечно. А теперь придется самому искать свой путь… — А что за история, расскажи, а? — Макар не заметил, как стащил со стола стопку салфеток и превратил всю её в один большой ком. — Он же был не такой старый, этот твой Стамп, чего ему помирать? Застрелили? — Он бы предпочёл, чтобы застрелили, — криво улыбнулся Эл. — Чем так. Я недавно узнал подробности. Помнишь Мика Урри? Думаю, помнишь, ты всё время про него спрашивал. Так вот, он тоже тут оказался замешан… — Мик?! Что с Миком? Он жив? — Гусев вскочил со своего места. В один момент и Эл с его проблемами самоопределения, и Серёжа с своей дурацкой идеей жить с девушкой перестали для него существовать. Остался только Мик. Мик, с которым, возможно, приключилась новая беда, а возможно, всё стало ещё хуже. — Чего ты так за него беспокоишься, Макар? — удивился Громов. — Ты же с ним и знаком-то толком не был… — Не знаю… просто… — смутился Гусев. — Молодой он, жалко, если его тоже… — Честно говоря, я не знаю, что сейчас с Миком, — нахмурился Эл. — Но это он виноват в том, что дяди не стало. — Он его убил? Он же в тюрьме, разве нет? — Не убил. Напрямую не убил. Но косвенно… Дядя Стамп всегда дорожил Миком, по-особенному к нему относился. Лучший сотрудник как-никак, последние двадцать лет он был если не его правой рукой, то одним из самых близких людей. Дяде всё-таки удалось вытащить Урри из тюрьмы, и это стоило огромных денег — дело вернули на доследование, и его полностью оправдали. Он вышел, кажется, несколько месяцев назад, а потом между ними что-то произошло. Не знаю что, и папа точно не знает… Видимо, они поругались. Настолько сильно, что Мик ушёл. Исчез… Не знаю, может, дядя и смог бы его найти и вернуть, но… он просто не успел. На следующее утро он встал с постели и упал. Инсульт. Врачи несколько недель боролись за его жизнь, но он так и не вышел из комы. Папа говорит, что это из-за ухода Урри. Дядя Стамп просто не смог пережить… — И где теперь Урри? Макара трясло. Мик жив и на свободе! Как знать, может, когда-нибудь он сможет найти его? Надо только выучить язык, эмигрировать из страны туда, откуда просто добраться в любую точку мира… Вот только деньги, Макару понадобится много денег, а значит, нужна хорошая профессия, образование. И родственники за границей, которые смогут сделать вызов… и которых у него нет. — Никто не знает, где он. И, думаю, вряд ли кто-то из людей Стампа будет его искать, — подумав, сказал Эл. — Финансовые дела были завязаны не на нём, в завещании Урри не упомянут. У меня теперь вообще складывается впечатление, что на самом деле между ними были больше личные отношения, чем деловые. Хотя дядя всегда высоко отзывался о его профессиональных качествах… Но я так и не понял, чем же конкретно Мик занимался. Вроде боевик, а вроде и не совсем, — Эл неуверенно пожал плечами. — Ты останешься в Швеции, когда сменишь пол? — у Макара созрел план. — Я пока так далеко не загадывал, — задумался Эл. — Дядя помог бы мне натурализоваться, но без него это будет проблематично… Я хочу, чтобы мы поженились, Макар. Сделаю операцию, получу терапию и вернусь — мне надо будет сменить документы. Ты ведь женишься на мне? Макару стало совестно. Он был готов жениться на Эле, если тот останется за рубежом, с одной только целью — эмигрировать и искать Мика. О том, как он будет жить с женщиной и тем более о том, каково будет Элу, а точнее Эле, когда она всё-таки поймёт, что муж просто использовал её, Макар не думал. Кроме своей призрачной надежды — опять увидеть Мика — он вообще ни о чём думать не мог. Но это было бы неправильно, это было бы подло… — Эл, я, — он взял его руку и поднёс к губам. — Я бы хотел жить с тобой вот так, когда ты парень. Но с девушкой… я не смогу. Я не смогу спать с ней. Заплаканное, немного несчастное, но такое притягательное в своей живости лицо Эла на глазах потеряло краски, поблекло, окаменело, превратилось в восковую маску. Надежда на счастье, печаль, обеспокоенность, нежность — в считанные секунды от них не осталось и следа. Вместо прежнего Элека Громова перед Макаром сидел равнодушный робот. — Значит, будет так, — сухо сказал Эл. — Я в любом случае стану женщиной. Всю оставшуюся жизнь жить тем, кем я не являюсь, я не смогу — я убью себя. Операция и переход — мой единственный шанс выжить и не сойти с ума. Это важнее, чем любовь. Макар не пошёл его провожать. Эл ушел так быстро, что он едва успел повторить за ним «Прощай!» и только потом сообразил, что произошло — он остался один. Ни друзей, ни любимых… Минут пятнадцать ещё просидел в ступоре на маленькой дачной кухне — пытался осознать, как же так получилось, что его мир опять дал трещину? Потом вышел на воздух — голова от всего шла кругом. Погода испортилась — начало моросить. Вскоре закапал мелкий дождик, потом он сделался сильнее, ещё сильнее и вот уже вода стеной заливала садоводство. Макар, мокрый до нитки, стоял под ливнем как под душем, хлюпал носом и часто моргал. Слева — грядка с картошкой, справа — морковка и горох, позади — парник, материна гордость, впереди — сортир скворечником, символично. А посреди всего этого великолепия — рыжее огородное пугало, то есть он сам.