Or anyone like you

      Макар Степанович Гусев положил трубку и сжал пальцами виски — голова болела нещадно. Он знал, что сорвётся, даже специально взял на работе неделю отпуска, чтобы, дав себе слабину, успеть прийти в норму и не позориться перед лицом начальства и коллег. Сегодня был пятый день, и закончившаяся утром бутылка коньяка была последней. Более полугода трезвого образа жизни сделали своё дело — после беспробудного четырехдневного пьянства алкоголь вызывал у Макара Степановича только отвращение. Но не пить вообще он не мог — пережить в трезвом уме годовщину смерти Мика было за пределами его возможностей. На кладбище, где кроме него и родителей больше не было никого, Макар держался с трудом — хотелось что-нибудь с собой сделать, чтобы умереть прямо там и не мучиться больше, годами или того хуже — десятилетиями. Макару, или как его уже давно называют — Макару Степановичу, сорок три. Мика он потерял год назад. И жить так дальше, без него, он может ещё долго. Если бы он точно знал, что ему остался год или два или даже три, он бы, конечно, собрал волю в кулак и из последних сил перетерпел бы, дожил, досуществовал… Но так!.. Так — просто невыносимо. Закрывшись после поминок в четырёх стенах, Макар собирался прожить эту неделю затворником — клятвенно пообещал родителям, что ничего плохого с ним не случится, и попросил не звонить ему без острой необходимости. Рабочий телефон и вовсе отключил. Но не тут-то было — нашлась особа, которая с упорством, достойным лучшего применения, четыре дня подряд методично названивала ему, тем самым обламывая весь кайф от погружения в пучину тоски, алкогольного дурмана, жалости к себе и суицидальных мыслей. Звали эту особу Элинор Линдстрём. Была она гражданкой Швеции, профессором Стокгольмского университета, матерью троих детей и женой высокопоставленного чиновника городской администрации. Одним словом, уважаемая и занятая дама, эталонный представитель высшего среднего класса благополучной Швеции. С Макаром Степановичем Гусевым, одиноким москвичом, трудящимся инженером-проектировщиком систем отопления и вентиляции в небольшой строительной конторе — ничего общего. На первый взгляд. А вот на второй — очень даже. Потому как двадцать пять лет назад фру Линдстрём была никем иным как Элеком Громовым — другом, одноклассником и одно время даже любовником Макара. Решив, что от судьбы не уйдешь и избежать разговора с госпожой профессором не удастся, Макар скрепя сердце принял вызов. — Здравствуй, Эля, — с трудом ворочая пересохшим языком, сказал Гусев. — Что случилось? — Это я хочу знать, что у тебя случилось, Макар! — взволнованно ответил знакомый женский голос. — Ты четыре дня не брал трубку, не отвечал на мои сообщения! Знаешь, что я подумала? — Знаю. К сожалению, ты ошиблась, — мрачно констатировал Макар. — Пожалуйста, не надо так! Я очень тебя прошу!.. — Не бойся, Эль, пока живы мои родители… Ты же знаешь, я обещал им. — Макар, я боюсь за тебя! И я очень хочу тебе помочь, хоть как-нибудь. Скажи мне, ты опять пил? — Только четыре для, Эль, только четыре дня… — О, нет!.. Макар так и видел скорбно сведённые брови, выступившие на глазах слёзы и сжатый в бессильном отчаянии кулак, которым эта роскошная женщина бьёт себя по бедру. Она действительно переживала за него, хотя он и не понимал почему. Они не виделись четверть века, с тех пор как Элек сам порвал с ним. Макар тогда вновь сошёлся с Миком, сменил школу и переехал жить к любовнику. Об Элеке, как и о его близнеце, больше ничего не слышал. А через пять лет на адрес родителей Макара пришло письмо. Из Швеции. От некой девушки по имени Элинор. Макар сначала очень удивился и даже решил, что это какая-то ошибка, но в конверт были вложены две фотокарточки — Элека Громова «до» и Элинор Громофф «после». В письме пышногрудая блондинка сообщала, что окончив школу и вступив в права наследства, она исполнила свою мечту и путём нескольких не самых простых операций и поддерживающей гормональной терапии обрела наконец желанное женское тело. А ещё подала документы на получение шведского гражданства. «…Наверное, я больше никогда не приеду на Родину, Макар, — писала Эля. — И не только потому, что здесь у меня больше возможностей, чем в Союзе. Я знаю, что если снова окажусь в Москве, то обязательно встречусь с тобой и с Сережей. А потом мне будет очень больно уезжать. А не уехать я не смогу — мой дом теперь тут, в Стокгольме. Я учусь в университете — преподаватели прочат мне блестящее будущее, живу в огромной квартире, оставшейся мне от дяди, и совсем не стеснена в средствах. А ещё у меня много поклонников, и было даже два настоящих романа. Пожалуйста, Макар, прости мне моё хвастовство — всё это своеобразная мантра, которую я повторяю себе каждое утро, чтобы не забыть, на что я променяла свою любовь. Если можешь, порадуйся за меня! Зная, что ты помнишь обо мне и желаешь счастья, я на самом деле стану немножечко счастливей. А если ты сам напишешь мне и расскажешь, как у тебя дела, я буду счастлива вдвойне!

С любовью, Эля».

И Макар порадовался, вполне искренне. И даже написал ответ. Теперь, когда их не связывало ничего, кроме общих воспоминаний, не было смысла делать тайну из своей личной жизни. Ничего не скрывая, он написал Эле про Мика: рассказал о непростой истории их знакомства, о полных тоски годах вдали друг о друга, когда он даже надеяться не смел, что хоть когда-нибудь увидит любимого вновь, о чудесном возвращении Урри, о том, как родители приняли «зятя» в семью, и об их тихой и простой жизни в собственном доме в Мытищах. И тоже прислал фотографию — они с Миком посреди цветущего сада на фоне огромного парника. С тех пор пошло-поехало — переписка между Макаром и Элей стала регулярной: письма с фотокарточками, сначала бумажные, а со временем электронные, летали из Москвы в Стокгольм и из Стокгольма в Москву так часто, что и новостей порой для них не находилось. Эля, простив наконец бывшего дядиного любовника за косвенную причастность к его смерти, каждый раз передавала привет и воздушные поцелуи Мику, а Мик в конце каждого письма Макара приписывал несколько строк от себя. С появлением соцсетей и мессенджеров общение Макара с Элей и вовсе стало настолько плотным, что оба они были в курсе практически всех дел друг друга. Макар был свидетелем, как Эля получила диплом сначала бакалавра, потом магистра, а потом стала доктором философии и заняла должность профессора в родном университете. И даже был посвящён в подробности её романа с сыном одного крупного бизнесмена, молодым вдовцом, отцом троих малышей. Роман этот ожидаемо закончился свадьбой, сделавшей фрёкен Громофф фру Линдстрём, а Макару в Москву был отправлен экземпляр свадебного альбома счастливой пары. С припиской: «Дорогой Макар! Теперь мне действительно больше нечего себе пожелать — у меня есть дети!» «Эл родился под счастливой звездой!» — всякий раз думал, глядя на его фото, Гусев. Впрочем, бывшему любовнику он не завидовал — он и себя считал счастливчиком. Да, он не заработал больших денег и не сделал головокружительной карьеры, но у него тоже было счастье. Шли годы, а чувства к Мику не угасли, не стёрлись, не покрылись налетом обыденности и привычки. Макар всё так же обожал Урри и радовался возможности почти постоянно быть с любимым рядом. Наверное, на их отношениях, сказались те два года, когда каждый из них был убеждён, что навсегда потерял свою любовь, а может, им действительно просто повезло — они оба умели любить. В общем, когда не стало Мика, первым человеком, которому сообщил об этом Макар, оказалась именно Эля. Она знала что Урри тяжело болен, и последние годы здорово поддерживала их — благодаря её деньгам Макар смог оплатить Мику лечение в одной из лучших израильских клиник, которое, впрочем, дало недолгий результат, и позже нанять сиделку — Мику требовался круглосуточный уход, а Макар не мог бросить работу. И конечно же, Эля знала, как тяжело ему было, особенно первое время. Общаться напрямую Макар тогда был не в состоянии — пил беспробудно несколько месяцев, пытаясь залить своё горе водкой, а в идеале, не приходя в сознание, сдохнуть прямо так, и Эля звонила родителям Макара. Однако, эти подробности Макар узнал позже, очнувшись под капельницей в частной наркологической клинике. Куда он попал тоже благодаря средствам фру Линдстрём. Месяц интенсивного лечения и психотерапии вновь сделали из Макара Степановича Гусева полноценного члена общества. Пусть несчастного и перманентно находящегося в депрессивном состоянии, но уже работоспособного и не на грани суицида. Макар поклялся родителям, что пока они живы, он будет держаться — бросит пить и не станет пытаться навредить себе никоим образом. И конечно же найдёт работу — предыдущую он потерял, когда ушёл в запой. Так или иначе, а слово своё Макар сдержал — устроился в новое место и напрочь завязал с алкоголем, дав себе единственное послабление на несколько дней, в годовщину. Скрыть этот факт от Эли не удалось — то ли она догадывалась, что так будет, то ли просто чувствовала это, с неё станется. Пятые сутки кряду стоящий на беззвучном режиме телефон Макара Степановича буквально раскалялся от её звонков. — Эля, правда, со мной уже всё в порядке, — постарался успокоить её Макар. — Я практически трезв, только отходняк мучает. Мне на работу через два дня, так что всё — я завязал. По крайней мере на один год точно… — Макар… — в трубке послышался тяжёлый вздох. — Завтра вечером я буду в Москве. — Что?!. Эля… как?! Почему? Ведь не из-за меня же… — от удивления Гусев чуть не выронил телефон. — Двадцать пять лет прошло!.. Ты с семьёй? — Не только из-за тебя, Макар, — её голос чуть дрогнул. — У меня есть одно… важное дело тут. И да, я приеду одна. — Мы увидимся? — Обязательно! — взволнованно сказала Эля. — Послезавтра. Я сообщу тебе где и когда. Пожалуйста, Макар, будь готов! Мне нужна будет твоя помощь. Я же могу на тебя рассчитывать? — Конечно, Эль! Ты же знаешь, для тебя я готов на всё. После разговора с подругой голова разболелась с удвоенной силой — от обильных возлияний подскочило давление, а тут ещё и тревога… Если уж Эля собралась приехать, да ещё просит его о помощи (чем он может ей помочь?), значит что-то всё-таки стряслось. Семья госпожи Линдстрём давно жила в Швеции. Она перетащила туда родителей как только получила гражданство и закрепилась на работе. Профессор Громов переезжать не стал, он был востребован тут, но жил фактически на две страны, по нескольку раз в год проведывая любимого племянника, точнее племянницу, и приёмных внуков. А пару лет назад его не стало, и все связи Эли с Родиной оборвались… Конечно, оставался ещё Серёжа. Но про него Макар ничего толком не знал — эта была единственная тема, на которую Эля общаться не любила, всячески уходя от разговора, и упоминала о нём лишь кратко и вскользь. Всё, что Гусеву удалось выяснить за долгие годы, так это то, что никаких отношений между ней и братом нет, ехать в Швецию он наотрез отказался и общается Эля с ним только через родителей. Несколько раз она писала, что брат очередной раз женился, потом развёлся, что часто меняет работу, детей так и не нажил, живёт в съемной квартире где-то за МКАДом… вот, собственно, и всё. Порассуждав логически, Макар решил, что вряд ли бы Эля приехала одна, если бы проблемы были с Сережей. Куда разумнее было бы отправить к нему родителей, с которыми у Сыроежкина не такие натянутые отношения и которые не заняты так как Эля. Но всё же на сердце было неспокойно — когда-то они с Сережей были лучшими друзьями, когда-то он любил его… Кафе-бар «Остров», в котором Эля заказала столик, был небольшим, но людным, в нём царил уютный полумрак, и Макар поначалу был удивлён таким выбором — всё же они не виделись двадцать пять лет! Но потом понял — слабое освещение, шум и суета вокруг, создавали для Эли иллюзию безопасности. Она боялась и не хотела оказаться с ним лицом к лицу, фактически наедине. — Здравствуй, Эля… — Макар протянул ей огромный букет красных роз, затейливо упакованный в крафтовую бумагу и какую-то, похожую на рогожу ткань. На свидания Гусев не ходил никогда, а уж тем более с женщинами. Как надо выглядеть и что при этом делать, он представлял лишь относительно. И пусть предстоящая встреча не была романтической, он всё же хотел, чтобы Эле было не стыдно находиться в его обществе. В своё время, навещая родителей или ожидая их в гости, Мик одевался, что называется, с иголочки и требовал того же от Макара. «Это проявление уважения, — говорил он. — Им должно быть приятно на нас смотреть». И почти всегда дарил Валентине Ивановне цветы — свои, которые они выращивали на участке, или покупные, в зависимости от сезона. Макар думал, что это правильно. Вот и сейчас, тщательно побрившись, сбрызнувшись диоровским одеколоном, подарком всё той же Эли, и надев свой лучший костюм, Макар Степанович заехал по дороге в цветочный и выбрал там самый красивый и свежий букет. — Макар!.. Эля встала ему навстречу, взяла цветы и так счастливо улыбнулась, будто это был первый букет в её жизни. А потом крепко обняла Макара, прижалась к нему всем телом и, наверное, с минуту не отпускала его от себя. — Ты такая красивая, Эля… Я так скучал по тебе! — сказал Макар, легонько поглаживая её по спине. — Я тоже… очень… скучала, — шмыгнув носом, повторила за ним Эля и часто заморгала покрасневшими глазами. — Двадцать пять лет… Больше половины моей жизни, Макар! Давай, садись, — она за руку потянула его за столик. — Что тебе заказать? — Чай… Или кофе. Всё, что не содержит спирта, — Макар смущенно пожал плечами. — На ближайший год я трезвенник. Ты надолго здесь, Эль? — спросил он с надеждой — как ни странно, но Эля оказалась единственным на данный момент человеком, с которым ему по-настоящему хотелось быть рядом. — Вечером самолёт, — покачала головой Эля. — Я с трудом выкроила себе два дня. — Жаль… — Прости. У меня достаточно плотный график, а с понедельника начинается новый курс. — Курс… лекций? — Химиотерапии, Макар. Макар на несколько секунд перестал дышать. — Нет, Эля… — Это рецидив. Прошло четыре года и вот опять… — Ты ничего не говорила мне… Эля, ты ведь вылечишься? — Макар схватил её ладонь — такую же крупную, мужскую, какую помнил раньше, и сжал обеими руками, потом поднёс к своим губам. — С тобой же всё будет хорошо, Эля? — сказал он тихо, чтобы она не заметила, как дрожит его голос. — Сейчас медицина на таком уровне!.. А у твоей семьи есть средства, ты справишься, Эль!.. — Медицина не всесильна. — Эля грустно улыбнулась. — И не всегда за деньги можно купить здоровье… Ты же знаешь. — Знаю. — Макар с силой зажмурился. — Но… — И я не уверена, что так уж хочу… — Как?! Чего ты не хочешь? — Понимаешь… — Принесли чай, и она сделала большой глоток. — Я ведь добилась в жизни всего, чего хотела. Всего, что в принципе могла получить. Деньги, положение в обществе, женское тело, интересная работа, семья, дети… Всё это у меня есть. Мне не к чему больше стремиться… А стареть я не хочу. — Но как же… Твои родные! Они ведь любят тебя, ты нужна им! — Родные… — Эля обхватила другой рукой его ладонь и принялась ласково поглаживать. — Дети уже взрослые, и объективно больше не нуждаются ни во мне, ни в отце. Разве что в наших деньгах, — она тихо рассмеялась. — Мой муж без труда, случись что, найдёт себе женщину, и не одну, если захочет. А может, у него и есть кто — я не интересовалась. Родители… — Эля задумалась. — Они гораздо больше привязаны к внукам, хотя те им и не родные, чем ко мне. Мне удалось, и я этим здорово горжусь на самом деле, сделать так, что они с детства не были чужими друг другу. Там есть свои бабушки-дедушки со стороны отца и биологической матери, но они появляются только по праздникам, а с моими они практически выросли. Так что… это тоже не аргумент. Ну и самое главное, у папы с мамой есть сын, который им гораздо ближе, чем я. Хоть он и живёт за тысячи километров от них. И любят они его больше. Всегда так было. — Но Эля, это же не повод опускать руки… — Ну… я делаю то, что говорят мне врачи, прохожу положенное лечение… Просто мне не так важно, чем оно в итоге закончится. А вечно всё равно никто не живёт. — Эля, скажи, ты… приехала поэтому?.. Попрощаться? — Макар не глядя взял со стола салфетку и вытер выступивший на лбу пот. — Не только. У меня есть одно дело, и я должна быть уверена, что ты поможешь мне, — теперь она говорила жёстко, по-деловому. — Конечно, можешь рассчитывать на меня, — собравшись, кивнул Макар. — Сделаю всё, что моих силах. — Думаю, это как раз только в твоих силах и есть, — согласилась Эля. — Дело касается моего брата. — Что с Сережей, Эль? — Макар почувствовал, как внутри у него всё сжалось. — Он болен? Проблемы с законом? В семье? Эля, я ведь почти ничего не знаю о нём… — Сейчас узнаешь, — Эля виновато посмотрела на него. — Мой брат постепенно опускается. Он пьёт, не может задержаться ни на одной работе, в результате последнего развода потерял квартиру, которую ему оставили родители, у него вечно нет денег, а те суммы, которые я несколько раз через родителей передавала ему, он либо проматывал, либо становился жертвой мошенниц. Никакую серьёзную помощь от меня он не принимает. Я ведь купила квартиру в Москве, она оформлена на моё имя. Но он заявил родителям, что от Эла — он упорно называет меня Элом — ему подачки не нужны. И жить в ней отказывается. В результате снимает квартиру на окраине, тратит на это почти всю свою зарплату, которая у него бывает не всегда, и живёт чуть ли не впроголодь. Родители были у него полгода назад, говорят — жалкое зрелище. И деньгами эту проблему не решить — он сознательно гробит себя. — Кошмар… просто кошмар!.. — Макар даже и не ожидал услышать ничего подобного — всё же он помнил Сыроежкина другим — весёлым, жизнелюбивым, с кучей приятелей и в окружении красивых девушек. — А почему так, Эль? Он же никогда таким не был… Что с ним стряслось, что он так изменился? — Откровенно говоря, не знаю, — пожала плечами Эля. — Это происходило постепенно, не сразу. Как я поняла со слов родителей, он очень изменился после первого развода. Света, помнишь, я рассказывала о ней? — Рыжая пловчиха? — Макар невольно улыбнулся. — Ага. Твоя точная копия, ну, в юности, разумеется. Так вот, она была единственной приличной девушкой из его, так сказать, жён. Родители всегда очень хорошо о ней отзывались, ну, и мне она нравилась. А вот Серёжа с ней не ужился. Почёму — ума не приложу. А потом пошло-поехало — одна, другая, третья… На некоторых он женился — не знаю только зачем — потому что больше года ни один его брак не продержался. С некоторыми так жил. А последняя супруга убедила Серёжу продать его квартиру и купить другую, уже совместную. Думаю, это несложно было — он здорово пил к тому времени. И как только получила документ о собственности, тут же подала на развод. Выплатила ему причитающуюся сумму, а Серёжа эти деньги благополучно за полгода спустил. Вот так-то. — Ну а всё-таки, Эль, — Макар опять попытался докопаться до истины, — сама-то ты как считаешь, почему он так? Ведь должна же быть причина… — Я не уверена… — Эля вздохнула и отвела взгляд. — Но у меня есть одна версия. Насколько она соответствует действительности, не знаю… В общем, я думаю, он не смог оправиться от… от тех наших отношений, Макар. Он не смог простить не только меня, но и себя тоже. Потому что на самом деле ему… ему нравилось то, чем мы занимались. Я видела это. А потом он просто наказывал себя, до сих пор наказывает. Считает, что не заслуживает счастья и нормальной жизни, нормальных отношений. Я погубила собственного брата, Макар. Макар не знал, что на это можно сказать, Эля тоже молчала. — Эля… — Макар… Они начали одновременно и оба осеклись. — Какое счастье, — сказала наконец Эля, — что твоя жизнь сложилась, и ты был счастлив. Я бы не пережила, если бы оба человека, которых я люблю, страдали. — Ты подарила нам с Миком несколько лет, Эля, — Макар улыбнулся печально и поцеловал её пальцы. — Я так благодарен тебе! А с Сережей… Я думаю, ты ошибаешься. Возможно, он не простил тебя, но должно быть что-то ещё или что-то другое. Что-то, что постоянно толкает его к краю. Какая-то проблема, которая сидит в нём и разъедает изнутри. И это не прошлое, Эля, это настоящее. Его настоящее. — Найди эту проблему, Макар! — услышав его слова, взмолилась Эля. — Прошу тебя, спаси моего брата! Ведь когда-то вы дружили, он же ведь тоже был дорог тебе! Я хочу уйти со спокойным сердцем, зная что с Серёжей всё будет хорошо, что он не один, что есть кому помочь, поддержать его!.. Пожалуйста, Макар!.. — Эль, я постараюсь! Клянусь тебе, я сделаю всё от меня зависящее! — поспешил успокоить её Макар. — Только не надо говорить про уход, Эль! Ты проживёшь ещё долго, у тебя будут внуки, ты получишь Нобелевскую премию! — Нет, её я точно не получу, — усмехнувшись, замотала головой Эля. — Я ничем, кроме математики, не занимаюсь. А по ней Нобелевку не дают, — и уже серьёзно добавила: — Пожалуйста, позаботься о Серёже, Макар. — Диктуй мне его координаты, Эля, — решительно сказал Макар и достал блокнот и ручку. — Я сегодня же позвоню ему. Или приеду. Да, так даже лучше, я приеду к нему! — Конечно, записывай. В глазах Эли была такая благодарность и вера в него, что у Макара сжалось сердце. Да он в лепёшку разобьётся, лишь бы только она не волновалась и была счастлива! — Только сегодня тебе никуда ехать не надо, — Эля закусила губу и бросила обеспокоенный взгляд на часы. — Он скоро сам сюда придет. Я позвала его… Макар в изумлении открыл рот. — Так значит, Серёжа всё-таки простил тебя! Раз согласился на встречу… Эля отрицательно покачала головой. — Мне пришлось попросить родителей сказать ему, что со мной. В некотором смысле это последняя воля умирающего, её мой брат не выполнить не сможет. И ещё он знает, что здесь будешь ты. — Элечка… — Макар!.. — Эля не позволила ему сказать ни слова в поддержку. — Тебя я тоже кое о чём попрошу. Кроме того, о чём уже попросила. — Всё, что хочешь, дорогая. — Поцелуй меня. — Ч…то?.. — Да, ты не ослышался, — кивнула Эля. — Поцелуй меня. В губы, как когда-то, когда мы были вместе. Макар перегнулся через столик, потянулся к её губам и поцеловал. Сначала нежно и осторожно, потом смелее, потом обхватил рукой её затылок и сильнее прижал к себе. Эля так пылко отвечала на его поцелуи, с такой страстью сжимала его ладонь, что Макар невольно задумался — как они выглядят со стороны, парочка уже не слишком молодых людей, без всякого стыда сосущихся в общественном месте словно подростки? Но быстро отогнал от себя эти мысли — Элину просьбу он выполнил бы в любом случае и так, как хотела этого она. Даже если бы Эля до сих пор была бы Элом — с некоторых пор Макару стало плевать на общественное мнение, да и на свою жизнь в целом. Оказалось, он помнит вкус этих губ, помнит запах Эла, всё ещё Эла, каким-то необъяснимым образом, пробившийся сейчас сквозь толщу удушливой парфюмерии, помнит его прикосновения. Это была не память разума, а память тела. За те несколько месяцев, что они провели вместе двадцать пять лет назад, Эл сделался гораздо ближе и роднее Макару, чем он привык думать. И сейчас сознание того, что он может навсегда потерять и его, сводило Гусева с ума. Он целовал Эла, или Элю — теперь это уже не имело особого значения, с таким отчаянием, будто мог через эти поцелуи высосать из дорогого человека болезнь, забрать её себе. Макар не боялся умереть, он даже хотел этого. Ему не нужна его одинокая и пустая жизнь, а вот Эля обязательно должна жить! Долго и счастливо. — Простите, что прерываю ваше романтическое свидание, господа, — раздалось вдруг откуда-то сверху. — Но, вроде как, вы меня ждали. Эля с усилием отлепилась от Гусева, перевела затуманенный взгляд на вновь пришедшего гостя и жалобно улыбнулась. — Братик… Братик!.. — Элин подбородок мелко задрожал, брови болезненно сошлись на переносице и уже через секунду из глаз её потекли слёзы. Она вскочила со своего места и бросилась обнимать брата. Макар молча смотрел, как Серёжа, застыв в неловкой позе, обращает к нему недоуменный и слегка испуганный взгляд, затем его руки медленно поднимаются и так же медленно, с опаской опускаются на Элину талию. — Серёжа!.. Братик… любимый мой! — повторяла, сотрясаясь в рыданиях Эля и покрывала поцелуями Серёжино лицо. — Двадцать пять лет!.. Двадцать пять… Я думала, никогда не увижу тебя! — Не надо, Эл…ля, — прохрипел Серёжа. — Не плачь… пожалуйста. Наконец, все уселись на места. Эля так и не отпустила от себя брата, сидела, прижашись к нему вплотную, и обеими руками цеплялась за его руку. Шмыгала носом и то и дело переводила взгляд с Серёжи на Макара и обратно. Макар, который оказался напротив, тоже глядел на них во все глаза — Эл, несмотря на все свои звания и учёные степени, социальный статус, уже не юный возраст и новую половую принадлежность, так по сути и остался милым мальчиком с кучей странностей, к которому Макар всегда имел слабость. А вот Серёжа… Серёжа выглядел неважно. Он постарел, и гораздо больше, чем полагается едва разменявшему пятый десяток мужчине. Некогда пышные золотистые кудри поблекли, покрылись сединой и представляли теперь собой серый поредевший ежик. Черты лица заострились и огрубели, на лбу, у глаз и у носа пролегли ранние морщины, губы побледнели, под глазами образовались мешки, а чистая, белая, как будто светившаяся раньше изнутри кожа приобрела землистый оттенок. Было видно, что Серёжа серьёзно готовился к встрече — чисто побрился, надел свежую рубашку и, возможно, даже новый костюм. Только вот ни рубашка, аккуратно застегнутая на все пуговицы, ни свободного кроя пиджак не скрывали нездоровой худобы и появившейся неэстетичной хрупкости его облика. От Серёжи так и веяло неустроенностью и тоской. Тяжёлый взгляд давно уставшего от жизни человека только усиливал его и без того невесёлый портрет. — Ты правда хотел меня видеть, Макар? — спросил, заметив его интерес, Сыроежкин. — Очень хотел! — честно ответил Гусев. — Все эти годы я очень хотел тебя видеть. И Элю тоже. — Так вы что же… первый раз встретились? — удивился Сыроежкин. — И так сразу поладили? Я подумал, у вас давний роман… — Я никогда не бывал в Швеции, а Эля, ты же знаешь, до сих пор не приезжала в Москву, — Макару неприятны были Серёжины подозрения — он и помыслить за эти годы не мог о том, чтобы изменить Мику. — И потом, твоя сестра — замужняя дама… Мы просто поцеловались, всё. — Ну, моральные принципы никогда не были сильной стороной Эла. Серёжа сказал это без тени сарказма или упрёка. Просто вздохнул тяжело и с грустью посмотрел на сестру. Эля как-то совсем несолидно пискнула и положила голову ему на плечо. — Ты отлично выглядишь, Макар, — ни с того ни с сего сказал вдруг Серёжа. — Значит, у тебя всё хорошо в жизни. Я рад. Макар не знал как он выглядит, даже не пытался оценить себя с точки зрения внешней привлекательности — без Мика это понятие утратило для него всякий смысл. Но слова о собственной хорошей жизни больно резанули слух — Макар чуть дёрнулся и посмотрел на Элю, она еле заметно покачала головой. — Я бы рассказал тебе о своей жизни, Серёж… если, конечно, тебе это интересно… Но не здесь. И я бы хотел сначала услышать о тебе. Мы столько не виделись!.. — Дык, ничего нового ты всё равно не узнаешь, — пожал плечами Серёжа. — Эл…ля тебе наверняка всё рассказывал…ла. Раз вы такие дружбаны с ним. С ней. Непринуждённого общения не получилось. Между ними тремя словно выросла невидимая стена непонимания и отстраненности, и трое взрослых, не чужих друг другу людей больше играли в гляделки, чем вели нормальный диалог. Три этаких одиноких острова в людском океане — формально близкие друзья и родственники, а на деле — надо заново строить другу к другу мосты. Эля жалась к брату, а он, хоть и смотрел на неё ласково, без обиды, был погружён в себя, изредка бросал нечитаемые взгляды на Макара и всё больше молчал. Динамики по углам зала методично заливали гостям у уши один блюз за другим, на Макара накатила меланхолия и никаких удачных тем для общего разговора он так и не нашёл. Эля честно предприняла несколько не очень успешных попыток спросить Серёжу то об одном, то о другом, но он отвечал нехотя, с трудом. Наконец, спустя час такого бестолкового времяпрепровождения, она сказала: — Скоро вылет… — Мы проводим тебя, Эль!.. — тут же предложил Макар, подмигнув Серёже. — Нет, — Эля энергично замотала головой. — Это будет слишком… тяжело для меня. Она поднялась, поочередно поцеловала обоих своих спутников в губы и сказала, обращаясь сначала к Гусеву: «Я буду очень скучать по тебе, Макар. Так же, как скучала все эти годы, любовь моя!», потом к брату: «Я знаю, что виновата перед тобой, Серёженька. Прости, что не прошу за это прощения — я не могла по-другому, я слишком сильно тебя люблю!» Взяла сумочку и стремительной походкой покинула зал.