Or anyone like you

— Вот… что это было, Гусь? — сказал через минуту Серёжа, обалдело глядя на Макара. — И цветы не взяла… — невпопад ответил ему Гусев. Шикарный букет, которому сначала так обрадовалась Эля, остался стоять на столе в принесённой официантом вазе. — Ты назвал меня Гусём, как в школе! — Прости, Макар, я… Забылся, короче, вырвалось, — смутился Сыроежкин. — Я не против, Серёж, — Макар постарался, чтобы его улыбка была ласковой. — Мне даже понравилось — как будто на двадцать пять лет помолодел. — Ну… всё равно, по-дурацки вышло, — усмехнулся Серёжа. — Мы… не школьники уже. — Ты на машине, Серёж? — Н-нет. На метро. А что? — Я тебя повезу, — сказал Макар твердо и встал из-за стола. — Букет красивый. И дорогой… Жалко его оставлять здесь! — Сыроежкин с сожалением посмотрел на цветы. — Конечно, Серёж, захвати его! — обернулся, направляясь к выходу, Макар. Элина просьба не выходила из головы. И не только потому, что он обещал подруге во что бы то ни стало исполнить её. Теперь Макар и сам видел — Серёже плохо, ему нужна помощь, нужен кто-то, кто будет рядом, кто позаботится о нём и кого он не сможет прогнать. Но чтобы помочь, надо узнать, что его гложет, что заставляет страдать. А для этого нужен разговор. Интимный, в спокойной обстановке. Нужно заново, как когда-то в школе, вызвать доверие, показать, что они по-прежнему друзья, и неважно сколько лет прошло с тех пор, когда они виделись последний раз. — А давай ко мне, Серёг? — Макар бросил быстрый взгляд на Сыроежкина. Тот сидел рядом, держа на коленях розы, теребил упаковку и задумчиво смотрел в окно. — Давай! Время ещё детское, а я тебе потом такси вызову. Сто лет же не виделись, ну? — продолжил на него наседать Макар, сам тем временем выруливая на проспект Мира. — К тебе? — удивился Серёжа. — Я ж мешать буду… — Кому? — Как кому? Семье твоей… жене, детям. Родителям, если вы вместе живёте. — Родители отдельно — не хотят в Мытищи переезжать. Тем более на окраину. Я один живу. — В разводе, да? — Серёжа посмотрел на него в панорамное зеркало. — Вдовец, — вздохнул Макар. — Ох… Сочувствую!.. Давно? — Год. Макар замолчал и Серёжа тоже не говорил ничего. Нет, не только ради помощи школьному другу, ухватился Гусев за Элину просьбу. Это нужно было прежде всего ему самому. Одиночество в доме, пустота в сердце, отсутствие смысла в жизни были так мучительны, что он чуть ли не обрадовался, узнав, что Серёже нужна поддержка. Словно это был его шанс — шанс снова почувствовать себя нужным, необходимым… живым! Ворота автоматически открылись, и машина въехала на участок. — Хочешь, погуляй пока тут, пока я в гараж заеду? — предложил Серёже Макар. — Пожалуй, — согласился Сыроежкин и вышел, букет из рук так и не выпустил. Макару это показалось даже милым — как будто у них романтическое свидание, и он после ужина в ресторане привёз свою пассию домой, естественно, подарив ей перед этим цветы. А вот за собственный «приусадебный» участок Гусеву стало стыдно — за год он здорово зарос и выглядел теперь запущенным. Трава не кошена, парник покосился ещё зимой, грядки поросли сорняками, повсюду опавшие ветки и листья. Только редкие осенние цветы скрашивают эту унылую картину. После смерти Мика Макар не замечал вокруг вообще ничего. Из дома выбирался только в магазин, а когда немного оклемался — на работу. Что творилось с садом, ему было абсолютно плевать — Макар занимался им ради Мика. Сейчас парник, яблони, сливы, клумбы с цветами лишь бередили раны: ухаживать за всей этой красотой было больше не для кого. — Ну, у тебя и хоромы!.. — с чувством сказал Серёжа, когда они вошли в дом. — Особняк в три этажа, гараж на участке, ворота сами открываются! — Скажешь тоже — особняк! — усмехнулся Гусев. — Обычный дачный домик шесть на восемь. Ну, мы его немного перестроили, конечно, в своё время, и он теперь не деревянный, а кирпичный, но суть та же. И не три этажа, а два — наверху чердак. Зато водопровод и канализация есть. — У твоей жены был хороший вкус, — Серёжа оглядел прихожую, зашёл в кухню и комнату. — Красивый ремонт и уютно всё… — Ну, как сказать… — Макар дёрнул щекой в тщетной попытке улыбнуться. Ремонт они делали вдвоём, но руководил всем именно Урри: он выбирал отделку, материалы и даже сам набросал какой-никакой дизайн-проект. И получилось действительно уютно. А потом Мик заболел, и обстановка перестала радовать Макара, он больше её не замечал. В последний же год и вовсе собственный дом сделался для Гусева чем-то вроде склепа: холод и тоска — всё что он чувствовал, находясь внутри. — Сейчас, Серёж, чай поставлю, а то я что-то проголодался опять, — сказал Макар, оставляя гостя изучать дом, и пошёл на кухню кипятить чайник и соображать закуску поприличней — в баре, где они встречались с Элей, он почти ничего не ел на нервной почве. Хлеб тонкими ломтиками, масло, упаковка ветчины и салями, шпроты, сыр с белой плесенью, форель слабой соли, шоколадные конфеты, вафельный торт… Набор продуктов куда богаче и разнообразнее, нет спиртного, даже вина, но в остальном… Макар как будто перенёсся на двадцать пять лет назад. Их последняя встреча с Сережей — он впопыхах собирает на стол, а Сыроежкин ждёт его в комнате, развалившись на диване. Серёжа и в правду нашелся на втором этаже, в их с Миком старой спальне. Сидел, на этот раз скромно, на краешке ставшей слишком большой для одного Макара кровати и смотрел в окно. — Вот ты где! — Макар улыбнулся и поставил на стол поднос с едой. — Извини, — Серёжа попытался встать. — Сиди! Чего ты? — Макар присел рядом. — Здесь красивый вид… Здорово, наверное, так просыпаться и видеть только деревья и небо… — Да, — согласился Макар. — Место выбрано не случайно, никаких построек прямо по курсу. Только зелень, только небо… — Только радость впереди? — продолжил за него Сыроежкин. — А у меня окно, ну, там где я живу сейчас, на помойку выходит. И глухую стену соседнего дома. Света вообще не вижу. Вот так и живу… — Так не живи так! — сам неожиданно для себя выпалил Гусев. Серёжа вздрогнул. — Я… я не смогу… у меня смелости не хватит, — тихо сказал Сыроежкин. — У тебя есть выпить? — Что?! — Макар пришёл в ужас — вот ведь как Серёжа понял его слова! — Я не это имел в виду, что ты! Я хотел сказать — съезжай оттуда нахрен! — Там дёшево, Гусь… А у меня сейчас не очень, с работой-то. — Серёжа закусил губу и отвернулся. — Давай всё-таки выпьем. За встречу. — Я не могу, — решительно отказал ему Гусев. И решительность эта далась ему с трудом — снова накатило острое желание забыться, а ещё лучше — перенестись на четверть века назад, когда они, оба пьяные, так же сидели рядом, а потом Серёжа его поцеловал… — Я ж чуть не спился, Серёга. И в петлю не полез. — Ты?.. — Серёжа будто не поверил ему. — Ты не мог, ты не такой… ты же… ты… — Что я? — горько усмехнулся Макар. — Я слабый человек и я хотел умереть. — Когда умерла твоя жена? — Когда я остался один. — Но ты бросил? — Я держусь. Мне надо продержаться ещё год. — А потом? — Серёжа смотрел на него с уважением. — Потом, вероятно, будет как в этот раз — несколько дней буду пить, чтоб не спятить. — Ты так любил её… — Серёжа обнял Макара и лбом прислонился к его виску. — А я так и не смог полюбить… ни одну из тех женщин. Даже Свету… — Его, — одними губами сказал Макар. — Его?! Серёжа отшатнулся от Макара и замер, неверяще на него глядя. — Да, Серёж, ты не ослышался. Макар не очень боялся гомофобной реакции Сыроежкина. Серёжа, пусть и интересовался всю жизнь женщинами, но и за собой имел «грешки юности». Вряд ли будет его осуждать за не совсем традиционную ориентацию, зато, может, сам решится на ответную откровенность. И тогда Макар поймёт, что его мучает и, возможно даже, сможет помочь. По крайней мере попытается. — Я… не знал. Серёжа медленно встал, подошел к стене, на которой в скромной рамке висело фото, обернулся на Макара и спросил; — Это он? Байкер в кожаной куртке? — Его звали Мик. Мик Урри. — Ему здесь примерно как тебе сейчас. А фото старое вроде… — У нас было двадцать лет разницы. Я сфотографировал Мика, чтобы послать Эле, и вроде хорошо получилось. Потом увеличил и сделал портрет. Остальные фотографии я убрал — мне тяжело на них смотреть. А эту не смог… — Значит, мой брат знал о тебе? Серёжа выглядел больше растерянным и озадаченным, чем удивлённым, Макару это показалось странным. — Мы двадцать лет дружим, — Макар развёл руками. — И почти всё друг про друга знаем. Ну а Мик… Мик — бывший любовник вашего дяди, Стампа. Тоже вроде как не чужой Эле человек. Был. — Ничего себе!.. — Серёжа сел обратно, зачем-то смял в кулак покрывало. — Эл вас познакомил, что ли? — Косвенно. — Гусь, скажи, а ты всегда такой был? — слишком уж заинтересованно, точно это было важным лично для него, спросил Сыроежкин. — Тебе девушки никогда… — Никогда. — Вот же ж! — в голосе Сыроежкина Макару почудилось отчаяние. — Серёжа, это… это что-то меняет между нами? — Не знаю… Понимаешь, я никогда не встречал таких людей. Ну, за исключением моего брата. Сестры. Теперь… Но он же чокнутый — Эл, всегда таким был! Кстати, а почему вы сегодня целовались? Вы же целовались, когда я пришёл! — По старой памяти, — Макар улыбнулся. — В смысле? Вы же не виделись всё это время. А он уже сто лет как бабой заделался. — До своего отъезда в Швецию Эл был мальчиком, если ты помнишь, Серёжа. Таким же как… ты. Макар готов был поклясться, что что-то изменилось в Серёже. Что-то резко и сразу. Его взгляд стал другим, он как будто выпрямился и перестал сутулиться. — И ты… вы с ним?!. — Очень недолго, Сереж. Но я всё равно думал, что у нас всё серьёзно, даже планы какие-то строил, — Макару стало смешно вспоминать собственную тогдашнюю наивность. — Охренеть! — прошептал пораженный Сыроежкин. — Ты и мой брат!.. А потом он тебя кинул и за бугор свалил. Ну вот именно этим я как раз не удивлён — вполне в его духе. — Нет же, — вступился за бывшего любовника Гусев. — Это я решил порвать с ним — когда ты мне рассказал, какие у вас отношения. Только вот не смог. Эл же, он такой… ну, не от мира сего немножко. Он реально не понимал, что поступает нехорошо. Ему даже стыдно не было — мол, это же так естественно: заниматься любовью с тем, кого любишь. Он считал, что любит нас обоих. И мне его жалко стало, что ли… Ну, и я знал, что ты порвал ним, поэтому в любом случае больше такого между вами быть не должно было. — Жалеть Эла — какая глупость! — фыркнул Сыроежкин. — Он устроился в жизни лучше нас обоих. — Серёж, не надо — ты же тоже его… её любишь. — Люблю… Но это не значит, что я его простил. — Мы расстались с Элом по совершенно другой причине, — Макар не стал ковырять старую Серёжину рану и вернулся к своим воспоминаниям. — Он решил оперироваться, а я сказал, что не смогу жениться на нём. Вообще не смогу быть с женщиной. — Хера себе, Гусь! — схватился за голову Сыроежкин. — А если б смог, то ты б, значит, сейчас моим зятем был?! — Не исключено, — согласился Макар. Серёжа налил себе чаю и взял бутерброд. Вид при этом имел задумчивый, даже отстранённый. Макар не решился его беспокоить — всё же новую информацию, да ещё такую, надо переварить. — Знаешь, у меня в голове никак не укладывается… — сказал через некоторое время Сыроежкин. — Ты, и такой! Всю жизнь! И не паришься… Вот как так? Макар отодвинул от себя чашку и взглянул на Серёжу — во всей этой истории Сыроежкина по-настоящему волновал один-единственный факт. Не то, что его некогда лучший друг оказался геем, не то, что он когда-то спал с его братом, а то, что всю жизнь Макар живёт с этим и считает это нормальным. — Наверное, я бы парился, — аккуратно подбирая слова, сказал Макар, — если бы не переживал из-за других вещей. Более страшных для меня. Серёж… в шестнадцать лет, когда я понял, какой я, я же потерял… думал, что потерял… любимого человека. Это убивало меня, а не нетрадиционная ориентация. Два с лишним года я только и делал, что изо всех сил старался заменить его кем-нибудь, искал, разочаровывался каждый раз… А по-другому не мог — Мик нужен был мне как воздух, без него я буквально задыхался. Я был помешан на нём и на своём одиночестве. Наверное, поэтому мне было и не до душевных метаний на тему «Почему мне не нравятся девушки». Ну и… — Макар несколько раз печально себе кивнул, — в тот период я встречал очень много таких мужчин как я. Для меня это стало нормой. — Искал кого-нибудь похожего на него… — медленно произнёс Серёжа и, отвернувшись, уставился в окно. — Это дорога в пропасть, Макар. Нельзя одного человека заменить другим. Даже если они похожи… очень похожи. Ты будешь ненавидеть подделку, хотя она ни в чём не виновата. — Ты как будто знаешь, о чём говоришь, — Макар насторожился — неужто нащупал нужную нить? — Как будто знаю… Просто понял это слишком поздно. В общем-то, наверное, только сейчас я это и понял по-настоящему. Гусев был согласен с ним лишь отчасти. Он бы смог полюбить Эла. Возможно, не сразу, со временем, но смог. А вот ненавидеть Громова за то, что он не Сыроежкин — нет. Эл никогда бы не заменил Серёжу, но он стал дорог Макару сам по себе. А вот с Миком вышло именно так, как говорил Серёжа — Макар почти ненавидел всех этих мужчин, в которых глупо и отчаянно его искал, хотя не все они, если по правде, были так уж плохи. — Кого же ты искал, Серёж? — Неважно, — махнул рукой Сыроежкин. — Вряд ли у меня хоть когда-нибудь были шансы. Или были, но я как всегда всё ушами прохлопал… Невезучий я. — Слушай, Серёж… — Макар набрал в грудь побольше воздуха и, стараясь быть как можно более естественным, сказал: — А ты не хочешь пока пожить здесь, у меня? — Чего?!. — Ну… пока работу нормальную не найдешь… С большой зарплатой. Чтоб хорошую квартиру снять… Или купить! — Серёжа сидел, раскрыв рот. — Ну а что? Сам же говорил — окна на помойку, света белого не видишь — а тут природа, свежий воздух, красота! — Ни радости, ни энтузиазма с Серёжиной стороны не последовало, и Макар испугался: — Я тебе мешать не буду — видел же, два этажа в доме, можно вообще не пересекаться. А? — Серёжа по-прежнему молчал. — Не Москва, это я понимаю, но так и ты сейчас чёрти где живёшь. А тут зато всё есть — и СТО, и автомойки… Ты же на мойке сейчас работаешь? — Серёжа кивнул. — Вот! А если захочешь опять в автомеханики податься — тоже без проблем… Даже в Москву! Тут полчаса всего ехать-то, а зарплаты другие совсем. Ты чего, кстати, из автосервиса ушёл? — Так это… — Серёжа неловко замялся. — Проблемы у меня… с алкоголем. Не справлялся. — А ты бы хотел бросить? — серьёзно спросил Макар. — Хотел бы… — потупил взгляд Сыроежкин. — Только у меня, ну… стимула нет. Ради кого или чего… На себя мне плевать давно… Не получится, в общем. — А если я тебе помогу? Я ведь тоже прошёл через это. Вместе всяко полегче будет. — Макар, спасибо тебе, но… — Серёжа тяжело сглотнул и отвернулся. — Я не хочу тебя стеснять. Это будет неправильно. Странное, похожее на отчаяние чувство, охватило Макара. Он сам не понял как, а главное почему ему вдруг во что бы то ни стало понадобилось находиться рядом со школьным приятелем. Не иначе как одиночество настолько затуманило разум, что он готов всеми правдами и неправдами заполучить себе в сожители человека, к которому когда-то, сто лет назад, испытывал тёплые чувства. Серёже тяжело, это верно, но, что бы там ни говорила Эля, худо-бедно он справляется сам. А помощь нужна именно Макару. — Постой, Серёжа, не отказывайся сразу! Может, тебе неприятно жить под одной крышей с геем? Так я тебя сразу успокоить хочу — я не маньяк какой-нибудь озабоченный, я не буду к тебе приставать! Я пять лет живу без всякого секса и на людей не кидаюсь. Оправдания, да и сам он, выглядели жалкими, Гусев это прекрасно знал, но ничего поделать не мог — одна только мысль, что Серёжа сейчас уйдет, и он опять останется наедине со своими воспоминаниями, со своей болью, лишала его всякого самоуважения. — Как, пять лет? — не поверил Сыроежкин. — Совсем… ничего?.. Ни с кем? — Ну да… — Макар не понял, что в этом такого удивительного. — Мик очень болел, не мог… да и нельзя ему напрягаться было. Последние годы он даже не вставал совсем, я за ним ухаживал. На кресле в сад вывозил, да и по дому тоже… мы даже на первый этаж перебрались, чтоб с лестницей не заморачиваться. Серёжа сидел мрачный, слушал его молча. А потом сказал: — Повезло твоему Мику. — Ты шутишь, Серёж?.. Где ж тут везение? — обалдел Макар. — Нет. Не шучу. Я бы хотел так… — Хотел бы стать инвалидом, терпеть боли, быть не в состоянии ни помыться самому, ни в туалет сходить?! Под конец я даже кормил его с ложки… Ты не представляешь, что это за жизнь, Серёжа! Мик плакал, злился, ругался со мной, требовал отправить его в богадельню или убить… Он очень страдал, поверь мне. — Но ты даже мысли не допускал сделать так, как он просит. Верно? — Конечно! — воскликнул Макар. — Как же иначе? — И небось каждую ночь по десять раз просыпался, чтобы проверить, дышит ли он… — Естественно… — А он не хотел быть обузой молодому здоровому человеку, у которого вся жизнь впереди. — Мик не был для меня обузой! Он так думал, но это просто нарушение психики, из-за болезни! Он же был всегда очень самостоятельным, активным, спортом до последнего занимался… А тут такое!.. — Ты бы предпочёл до конца своих дней так ухаживать за ним, лишь бы только он жил. Хотя большинство родственников в твоей ситуации в конце выдыхают с облегчением. — Лишь бы только он жил… — повторил Макар. — Прости… — Серёжа горько улыбнулся и погладил его по спине. — И ты до сих пор не понимаешь, чему я завидую? — Эл… всё ещё любит тебя, — тихо сказал Макар. — Мой брат нездоров. Ладно, Макар, не будем о грустном, — похлопал его по плечу Серёжа. — Спасибо тебе большое за предложение. Слишком уж оно щедрое для меня. Я не заслужил. — Я прошу тебя… Это нужно мне, Серёжа. — Макару в первый раз в жизни стало стыдно говорить правду. Он сидел, опустив голову на грудь, и смотрел в пол, боясь поднять на Сыроежкина глаза. — Я схожу с ума один в этом доме, а уехать сил нет. И желания. До сих пор просыпаюсь по несколько раз за ночь и шарю рукой по кровати… А потом вспоминаю, что его нет. Мне просто нужно, чтобы рядом кто-то был, кто-то живой, не посторонний… Кто-то, кого я… Прости, Серёж! Макар резко встал и так же, не глядя на Сыроежкина, подошёл к окну. — Прости, — повторил он сухо. — Я не должен был вываливать это на тебя. Это только мои проблемы, а у тебя и своих хватает. В этот момент он почти ненавидел себя. Эгоист! О чём просила его Эля? Что он обещал ей? Помочь Серёже, а не пытаться решить собственные проблемы за его счёт. А теперь? Захочет ли его Сыроежкин вообще видеть после таких душеизлияний? Вежливо пошлёт нахрен и будет прав — нытики и неврастеники никому не нужны. — Макар… — сзади послышался робкий голос. — Эля не знает, а меня ведь и с мойки попёрли. За прогулы. И за этот месяц аренду платить нечем — только то, что у хозяев на депоненте лежит. Ну и в округе меня все знают — не берут никуда. Может, я попробую тут что-нибудь найти? А пока действительно поживу у тебя… Если ты не передумал ещё. Не веря своим ушам, Макар обернулся. Серёжа стоял у стенки и в замешательстве кусал губу, пряча руки за спину и неловко переминаясь с ноги на ногу, точно провинившийся школьник. — Обещаю, я не буду пить! — тут же стал горячо заверять Макара Сыроежкин, заметив его интерес. — А если сорвусь, ты меня сразу пинком под зад! Ладно? — Чай… остыл. Давай, я ещё подогрею… — зачем-то предложил Макар. Потом опомнился и спросил: — Ты наверху хочешь или внизу? — надо было перестелить бельё и немного прибрать в спальне. — Я сверху! То есть наверху… Тут вид красивый. Остаток вечера прошёл куда веселее. У Серёжи прорезался аппетит, и Макару пришлось готовить полноценный ужин, потом собирать гостю постель, выделять пижаму, тапочки, полотенце и зубную щётку, потом Серёжа вызвался помочь прибрать со стола, потом он захотел ещё раз осмотреть дом… И всё это время что-то говорил. Болтал о какой-то ерунде, комментировал всё что видит, восхищался компактной посудомойкой и роботом-пылесосом, игрался с кондиционером, который Макар уже сто лет не включал. Словно не мужик на пятом десятке, а восторженный шестнадцатилетний пацан, каким Макар знал Серёжу два с половиной десятка лет назад. — Спокойной ночи, — уже за полночь сказал он Сыроежкину и пошёл к себе на первый этаж. Контора, где Макар теперь трудился, начинала работу в девять, и он законно рассчитывал выспаться, особенно, если в этот раз не придётся просыпаться среди ночи. Макар открыл глаза — темно, значит, ещё ночь. Он протянул руку на соседнюю половину кровати проверить, дышит ли Мик — уж больно тихо было в комнате. Вспомнил о том, что Мика рядом быть не может, он в тот самый миг, когда его ладонь коснулась тёплого человеческого тела… — Прости, я не хотел тебя пугать!.. — Ты!.. — прохрипел Макар, с трудом переводя дыхание, и сел на постели. — Что случилось, Серёжа? — Не знаю… Мне трудно объяснить… — Серёжа взял его за руку. — Не могу заснуть. Мысли всякие в голову лезут. Вспомнил ту ночь, когда… когда мы виделись в последний раз. Ты ведь тоже помнишь, Макар? Помнишь, я знаю — такое нельзя забыть. — Нажрались в хлам, как свиньи, — хмыкнул Гусев. — Чего ты сейчас об этом? — Алкоголь — не оправдание. Почему ты простил меня? Макар грустно улыбнулся: примерно о том же двадцать пять лет назад спрашивал его при первой встрече Мик. — Простил за что? За то, что ты удрал и адреса не оставил? И не думал тебя за это прощать! До сих пор обидно между прочим, — Макар улыбнулся уже веселее. — Вот, жду извинений! — За то, что я сделал с тобой, дурак! — срывающимся голосом сказал Серёжа. Тусклый свет уличного фонаря блеснул на его щеке. — Серёж, не надо… — Макар рывком притянул его к себе. — Ты ведь не знаешь… Я приходил к твоей матери в тот день. Думал сказать тебе, что это глупость всё — то, что ты написал мне в записке! И что не надо тебе никуда ехать, ни к какой Свете, мы могли бы встречаться… Ты мне нравился, Серёж, очень нравился!.. Тогда ещё, до Мика… Я ведь тоже не сразу понял, что к чему, почему меня так к тебе тянет. Да и понял бы — что б я сделал? У тебя девушки были. А потом появился Мик, Эл… Я был счастлив, когда ты меня поцеловал, Серёжа! И я хотел тебя, очень хотел! — Макар замолчал — от эмоций у него перехватило дыхание. — Если б я не напился тогда… Знал бы ты, как я потом ругал себя за это! Я всё испортил… Серёжа напрягся, замер, и Гусев подумал, что своими признаниями только напугал его. Достаточно было просто сказать что-то вроде: «Всё нормально, Серёга, мне бы даже понравилось, если б я хоть что-нибудь помнил! Так что не парься, всё путём!» А он ему фактически в любви признался… Зачем? Теперь Серёже будет неловко, он начнёт опасаться, что Макар до сих пор имеет на него виды, и может даже захочет уйти… Это ж надо было так облажаться! Совсем от одиночества нормально соображать перестал. Макар ослабил объятия, давая Серёже свободу. И Сыроежкин действительно отстранился от него, но не ушёл. Сидел рядом и смотрел ему в глаза — Макару непросто было выдержать этот взгляд, хотелось отвернуться, спрятаться, исчезнуть. Но он глядел на Серёжу, Серёжа — на него… А потом случилось то, чего он менее всего мог ожидать. Сыроежкин не встал, не ушёл, не сказал, что решение жить здесь было ошибкой, не свёл напряжённый момент к шутке, как это он всегда умел делать, не стал никак оправдывать себя или его или обстоятельства… Он его поцеловал. Обхватил руками голову Макара и прижался своими губами к его. Утро бесцеремонно выхватило Гусева из мягких лап уютного сна, косым солнечным лучом резанув прямо по глазам. И Макар который раз отругал себя за то, что опять забыл задёрнуть шторы — до будильника было ещё полчаса времени. Серёжа каким-то образом умудрился вжать его в стену, видимо, незаметно наползая на него ночью то рукой, то ногой и заставляя тем самым отступать к краю постели. Так что теперь у Гусева болел не только зад, отвыкший за последние пять лет от интенсивного использования, но и здорово затёкшие конечности и даже спина. Аккуратно выбравшись из своеобразного плена, Макар пошёл в душ, а когда вернулся, увидел любовника, занятого достаточно странным делом. Голый Сыроежкин сидел поверх одеяла по-турецки и пересчитывал наличность в кошельке. Рядом были аккуратно разложены другие его вещи — кредитница, ключи, документы и телефон. — Вот, — сказал он взволнованно. — Спрячь это куда-нибудь. Чтоб я не нашёл. Ну, кроме телефона, конечно. — Зачем? — не понял Макар. — Чтоб у меня денег не было. И чтоб я не удрал никуда, а то я за себя не ручаюсь! — Серёж… я не хочу тебя удерживать силой… — Будешь, Гусь! И силой, и по-всякому! — воскликнул на эмоциях Сыроежкин. — Я это… пока ты мылся, к врачу записался. К наркологу. А перед этим неделю пить нельзя. Я боюсь, что не выдержу… Вот, — и совсем жалобно добавил: — Помоги мне, Гусь, а? Я без тебя не справлюсь!.. — Конечно, Серёж! — усиленно закивал Макар. — Всё сделаю!.. Так, значит, ты серьёзно решил завязать? — Спрашиваешь! Я не такой идиот два раза на одни и те же грабли наступать, я теперь свой шанс ни за что не упущу! — Шанс… на трезвую жизнь? — уточнил Макар. Серёжина решительность была ему по душе. — На счастье, Гусь, на счастье! — Сыроежкин подошёл к нему, обнял и поцеловал в губы. — Столько лет я как во сне жил — с собой боролся, наказывал себя за что-то, кого-то искал всё время, Эла винил, будто это он меня таким сделал. А теперь я знаю — Эл в моих бедах уж точно не виноват, только я сам. И искать в других людях того, кто мне нужен, глупо. Особенно в женщинах. — Кого же ты искал, Серёжа? — Тебя, Гусь!..— вздохнул Сыроежкин. — Или кого-нибудь вроде тебя.

***

Макар невольно улыбнулся, увидев в сообщении новый ролик. Достал наушники и поудобнее устроился в гамаке с ноутбуком — Эля демонстрировала свою новую коллекцию париков. Её волосы ещё не отросли, и привыкшая щеголять эффектными причёсками фру Линдстрём решила извлечь из своей временной алопеции пользу. Накупила люксовых париков самого разнообразного цвета и форм и расхаживала теперь в них, меняя имидж каждый день, а то и по несколько раз на дню. Макар по причине разделявших их почти полутора тысяч километров всего этого великолепия, понятное дело, видеть не мог, и Эля, дабы исправить досадную несправедливость, записала ему специальное видео. «Так я читаю лекции, — Эля покрутилась перед камерой в строгом деловом костюме, с тёмно-каштановыми волосами, подстриженными каре. — И так тоже, — вместо синего пиджака с юбкой — брюлёвый брючный костюм, а волосы — волнистые рыжие локоны до плеч. — Этот мне больше всего нравится. — Она запустила пальцы в натуральные шелковистые пряди. — Цвет как твой, правда? А это у нас был симпозиум. — Длинные прямые волосы светло русого цвета. — Это мы с мужем ходили в ресторан. — Скромное бордовое платье и смоляные пряди в художественном беспорядке. — В музей с родителями. — Короткие белые кудри, точь-в-точь как были когда-то у самого Эла. — А это дети затащили меня в ночной клуб! — засмеялась Эля, кокетливо вертя головой, украшенной платиновыми кудряшками, то здесь, то там оканчивающимися розовыми и голубыми завитками. — Я ещё пользуюсь успехом, Макар!» — Конечно пользуешься! — вслух согласился с ней Гусев и стал прикидывать в уме, что он напишет в ответ — одних комплиментов на целую страницу наберётся! Он всегда старался писать подруге что-нибудь не просто приятное, а то, что подчеркивало бы её женскую сущность — такова уж Эля, до сих пор, как ребёнок, радуется, когда люди замечают её привлекательность. И особенно это стало важно сейчас, когда болезнь, или даже в большей степени лечение, высасывали из неё все жизненные соки. Сердце Макара всякий раз болезненно сжималось, когда, сам того не желая, его взгляд цеплялся то за болезненную худобу, сделавшую скулы Эли такими острыми, что, казалось, о них можно порезаться, то за синяки под глазами, просвечивающие сквозь тщательно наложенный макияж. «Я тоже сниму для тебя какое-нибудь видео», — написал Макар в конце своего сообщения, полного восхищений и признания неотразимой Элиной красоты и её безупречного вкуса. Отложил ноут и пошёл в дом за камерой. — Эй! А помочь ты мне не хочешь?! — раздался позади возмущенный вопль. — Работайте, негры, солнце ещё высоко! — крикнул он в ответ не оборачиваясь. — У! Гусь… Лапчатый! — недовольно пробурчали в ответ. Макар на это только усмехнулся — с некоторых пор ему нравилось быть Гусём, даже лапчатым. Это днём он Гусь, а ночью — Гусик, сладкий и любимый. Днём Серёжа ворчит, всё время чем-то возмущается, жалуется на жизнь, начальство, вредных клиентов и «непосильную» работу, а ночью зацеловывает его с головы до ног, шепчет признания и любит так, что дух захватывает и голова идёт кругом. Днём без его контроля норовит лениться и балду пинать, а ночью с Серёжи пот градом — никакой усталости не знает. А уж когда отдаётся!.. У Макара иной раз сердце из груди выпрыгнуть готово, а отпустить его от себя сил нет. — Майку сними! — Зачем это? — майку Серёжа тем не менее снял, вытер ей лицо и скомканную кинул Макару. — Чтоб тебя лучше видно было. — Может, ещё и трусы тебе снять? — Мне не надо, я же тебя снимаю, — Макар подошёл ближе и навёл объектив на Серёжин обнаженный торс. — Для твоей сестры, между прочим. Она должна видеть, что я хорошо забочусь о её братике, и он здоров и полон сил. — Извращенцы вы, оба! — фыркнул Сыроежкин и поиграл на камеру мускулами. — Ладно, работай давай, не отвлекайся. Тебе трудотерапия показана, так доктор сказал. Серёжа в ответ начал ворчать, что, мол, у него и так работа физическая — гайки крутить, а его ещё и грядки полоть заставляют — где справедливость? Но Макар слушать не стал — обошёл кругом, чтобы поймать ракурс получше, и без всякого зазрения совести посредством камеры принялся любоваться его телом. И не только с эротической точки зрения — Гусева в некотором смысле одолевала гордость. За последние десять месяцев Серёжа ни разу не сорвался, даже не заговорил о спиртном. И довольно быстро пришёл в порядок — Макар лично следил и за его питанием, и за физическими нагрузками, да и вообще за всем. Включая одежду и внешний вид в целом. Так что теперь Сергей Палыч Сыроежкин не просто выглядел стильным и опрятным мужчиной, он был в отличной форме — спортивный, подтянутый и физически крепкий. Как-то, демонстрируя свои достижения в этом плане, Серёжа на спор поднял Гусева на руки и так его и отлюбил навесу. Макар был впечатлён. С работой он ему тоже помог — на мойку возвращаться отговорил, зато нашёл через десятых знакомых место, где Серёжу взяли на неплохие деньги автомехаником. В общем, Макару было чем перед Элей отчитаться. Ну и видео опять же — Серёжа, загорелый и мускулистый, проводит выходные на свежем воздухе, занимаясь полезным трудом. Эля должна оценить. Хотя, если говорить откровенно, Макар вынужден был признать, что, организовав год назад их встречу, Эля старалась не только ради брата. Возможно, даже в большей степени она хотела спасти его, Макара. Судя по всему, Эля гораздо лучше Гусева знала и об истинных Серёжиных наклонностях, и о его настоящих чувствах, и о том, что самому Макару жизненно необходим тот, о ком он с полной отдачей мог бы заботиться. И в этом смысле Сыроежкин оказался для него идеальным «спасательными кругом»: с радостью взял на себя роль ведомого, безоговорочно признал его главенство и авторитет, не забывая кое-где для виду взбрыкнуть и схалявить, но при этом всегда беспрекословно слушался в серьёзных вещах. Любит ли его Серёжа на самом деле или ему просто удобно жить с ним так, Макар не знал, допускал оба варианта. Главное, что выглядел Серёжа теперь хорошо, работал, не пил, часто улыбался и вроде как был всем доволен. Что ж, это значило, что и от Макара есть толк, не совсем напрасно он проживает свою жизнь. Собственные чувства к Сыроежкину Гусев тоже анализировать не пытался — не видел в этом смысла. Знал только, что без Серёжи было бы туго, а может, и вовсе однажды у него кончились бы силы, и он бы малодушно покинул этот мир по собственной воле. Всё могло быть. Ведь не только большая любовь держит человека на плаву, иногда просто быть нужным кому-то — уже достаточно. А любовь, счастливая взаимная любовь… Вначале кажется, что она приносит лишь радость. Макар жил в этой сладкой иллюзии без малого двадцать пять лет, и только два года назад столкнулся с её изнаночной стороной. Боль. Вот что скрывается за этим воспеваемым поэтами чувством. Тупая или острая, жгучая или ноющая, неослабевающая или затухающая на время, эта боль с момента смерти Мика так и не покинула его. Даже теперь не проходило и дня, чтобы Макар не вспомнил с тоской ушедшего навсегда возлюбленного, не поддался хотя бы на минуту острому, едва переносимому сожалению, что больше не увидит его никогда. Его дом, его сад, его мотоцикл в гараже, его фотографии, его гитара, на которой теперь иногда играет Серёжа… Макар отказался от мысли сменить обстановку, переехать, избавиться от вещей — это был бы самообман. Причина — в нём самом, в его сердце. Оно больше не ищет Мика или такого как Мик, но оно всё ещё продолжает его любить… — Ну, и чего ты стоишь, как памятник? Снимать-то дальше будешь? — Серёжа бросил на землю садовые перчатки и упёр руки в бока. — Я ей ещё привет не передал! — Задумался, прости… — Знаю я о чём ты думаешь!.. — закатил глаза Сыроежкин. — О чём? — Макар немного напрягся. — Сарайку разобрать надо… Да разберём! На следующих выходных. Или на неделе после работы. Не парься, короче! — Давай шенген оформим? — Чего-о?!. — Отпуск будет, Элю навестим… Неизвестно, как она дальше-то… вдруг не получится больше? Да и с нами тоже… всякое случиться может. — Типун тебе на язык, Гусь! — сердито сплюнул Сыроежкин, схватил Макара за руку и потянул в дом. — Ну и куда ты?! Не доделал ещё! — Куда? Туда! Деньги считать. Билеты, визы, страховки… Всё не даром между прочим! А мы земли купили… и навоз… А я говорил! А всё ты со своими грядками, Гусь-огородник, ё-моё!.. Теперь экономить придётся, иначе не успеем, до отпуска-то!