Ты там, где меня нет

ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ

iii.

Бостон, 9 мая.

      Какова вероятность того, что во всем городе не найдется ни одного человека с фамилией «Маквриз»? Минимальная. Ничтожная. И все же Рэй сталкивается с трудностью сразу же — ведет пальцем по страницам и беззвучно шевелит губами, перечисляя фамилии. Их достаточно, чтобы усомниться в собственной внимательности, но даже при повторной проверке Гаррати не находит ничего полезного. И в третий раз он терпит поражение тоже.       Рэй был готов к тому, что набирая телефонные номера один за одним, он будет сталкиваться с грубыми ответами людей, которых отвлекли от важных дел. Они, конечно же, ничего не будут знать о Питере. И ему повезет, обязательно, но только на втором часу безуспешных поисков. Возможно, он потеряет веру в чудо и именно тогда удача, впечатленная его настойчивостью, снисходительно улыбнется.       Не улыбнулась. Более того, она явно забыла заглянуть сегодня в Бостон, чем разрушила все планы Гаррати. Сегодня нещадно болит нога, впервые напоминая о своем отсутствии. И Рэю бы позвать медсестру самостоятельно, благо кнопка вызова находится прямо под столешницей тумбы, и потребовать обезболивающих — но не до того. Отступать от своей цели Гаррати не хочет.       Потому он монотонно перелистывает хрустящие газетные листы, пытаясь найти в уже изученных вдоль и поперек черно-белых снимках нечто новое. И сошел бы с ума, если бы относительно спокойную тишину не нарушил внезапный стук в дверь. Рэй не обращает внимания на непрошенных гостей, полагая, что в коридоре находится одна из медсестер. Сейчас она толкнет дверь и закатит тележку в палату, чтобы моментально распространить в небольшом помещении манящий вкусный запах и...       Стук повторяется. Рэй поднимает взгляд на дверь и вопросительно изгибает бровь. Разговаривать не хочется совершенно, ему нечем поделиться с людьми, считающими его безумцем. Слушать неутешительные доводы о том, почему ему стоило принят действительность, хочется еще меньше. И все же Гаррати выпрямляется, расправляет плечи и прочищает горло.       — Уходите, — до того, как открыть рот, Рэй собирался доброжелательно пригласить неизвестного войти. Колкая фраза сорвалась с языка самостоятельно. Однако, человека за дверью она никоим образом не волновала, потому как створка отворяется и в дверном проеме показывается женская голова. Рэй же глубоко вздыхает, — Джен.       Конечно же, она обязана была приехать сюда. И встреча со всей очевидностью являлась неизбежной тоже. Вот только Рэй не рассчитывал встретиться со своей (любимой?) девушкой так скоро. Он должен был вернуться в родной Мэн. Должен был успеть разобраться в себе и обманчивой реальности, которая никак не хотела поддаваться объяснению. Должен был подготовиться к разговору, потому как перспектива обмениваться дежурными репликами с девушкой, которая ждала... Чего она ждала?       Джен расплывается в улыбке и тихо прикрывает за собой дверь. Так, словно боится потревожить малейшим посторонним звуком чей-то — Гаррати? — покой. Вот только покоем в этой палате и не пахнет. Рэй может себе представить, по какой причине лицо Джен вытягивается так, будто она застала его за изменой, не иначе. Он знает, что похож на безумца, обложившегося ворохом газет. Что темные кратеры под его глазами наверняка стали еще больше и глубже. Что загнанный взгляд, вероятно, и радости-то не выражает. А должен?       Должен.       Его любимая девушка приехала в другой штат, чтобы он почувствовал себя лучше, видя знакомое лицо. Она, облаченная в легкий сарафан, кажется ему невероятно теплой. Белая юбка и яркий розовый корсет невольно вызывают ассоциацию с клубничным мороженым. Джен — красивая. Со своими светлыми волосами и ровным загаром, словно прибыла сюда из Калифорнии, а не из Мэна, она потрясающая. Только Рэй видеть ее не желал. И не желает. Не сейчас, пожалуйста, не сейчас.       — Привет, — Джен умница, всегда такой была. Она быстро берет себя в руки, явно решившая не показывать своего замешательства и не вводить Рэя в неловкую ситуацию. Делает вид, что не понимает ничего, а сама быстрым цепким взглядом осматривает газету, которую перекладывает с края постели чуть дальше. Освобождает себе место, садится и смотрит на Рэя. Восторженно, с облегчением. Так тяжело и проницательно, что скрыться хочется от этого взгляда.       Джен, словно чувствуя настроение Рэя, легко касается его руки. Гладит пальцами тыльную сторону ладони, проходится подушечками по костяшкам и в каждом ее движении он различает желание успокоить. И раньше бы это обязательно подействовало, но сейчас Рэй высвобождает ладонь из нежной женской хватки и слегка морщится. Он не хочет показаться грубым и, пожалуй, по своей девушке Гаррати действительно скучал, вот только сейчас ее общество давит.       — Привет, — все же подает он голос, стараясь добавить интонации как можно больше чувственных нот. Не выходит. Рэй звучит хрипло, а от сухости в горле едва ли не скрипит. Прокашлявшись в жалкой попытке разработать связки, он делает вид, что садится удобнее. На деле же отодвигается. Сам того еще не понимая, он выстраивает незримый барьер между собой и одним из самых близких людей, — Ты как тут?       Джен пожимает плечами.       — Приехала утром. Твоя мама звонила и... — прекрасно. Мать была здесь же. Возможно, Гаррати обрадовался бы ей больше, но та не приходила. Почему-то ему казалось, что она смогла бы понять и, что важнее, поверить, но ее не было. И почему-то Рэй не мог найти в себе силы злиться. В конце концов, он и сам не вспоминал о маме все эти дни. Как одержимый, он полностью погрузился лишь в одно интересующее его дело и оторвался от реальности. Джен снова проявляет поразительную проницательность, когда кивает, — Она хотела прийти, но многие тут считают, что тебе нужно время.       — Но ты пришла, — не в упрек ей подмечает Рэй, приподнимая брови.       — Пришла, — легко соглашается Джен и добавляет фразу, практически моментально выводящую Гаррати из себя, — Я знаю, что мое присутствие пойдет тебе на пользу.       Подобная уверенность обезоруживает и Рэй понимает, что теряется. Молчит секунду, другую, а затем упускает момент, когда можно было бы осадить Джен в ее тяге облегчать жизнь других одним своим существованием. Существование. Гаррати едва ли не плюется от кислого слова. Чье существование пошло бы ему на пользу, так это Питера Маквриза — в таком случае Рэя перестали бы считать умалишенным несчастным и дышать непременно стало бы легче.       — Вообще-то я и правда не отказался бы от того, чтобы побыть наедине со своими мыслями, Джен. Не то чтобы я был тебе не рад, просто... — Рэй делает паузу и она затягивается. В петлю на его шее, потому как продолжать он не планировал, но Джен упрямо ждет продолжение. Заглядывает в глаза вопросительно и Рэй действительно любил ее глаза. Открытые, большие и голубые, как две капли. В них он с радостью тонул. А сейчас вдруг понял, что его на воде укачивает.       Продолжения Джен не дожидается, но улыбается снисходительно. Прощает его за легкий флер грубости и за пренебрежение. Тянется вперед всем телом и кажется такой понимающей, что тошно становится. Рэю кажется, что если ее руки сомкнутся в кольцо вокруг его шеи, дышать он уже не сможет. Задохнется в заботе, незаслуженном понимании и цветочном запахе женских духов. Запахе, который он вдруг ненавидит.       Рэй резко подается назад и на этот раз подобный жест невозможно объяснить желанием поправить подушку. И Джен не может найти объяснение, что влечет за собой закономерное разочарование. И страх. Рэю кажется, что именно его он видит в ее взгляде, а потому свой поспешно отводит.       — Да что с тобой? — возмущение Джен не скрывает, не успевает совладать с эмоциями. И в этот момент Рэй видит в ней живого человека, а не идеальный образ, в который все это время был влюблен, но который казался «слишком».       Гаррати качает головой. Выяснять отношения ему не хочется. Он бесцельно бродит взглядом по палате и натыкается им на коробку с кассетами. Бесполезными метрами ленты, на которую записаны отрывки их шествия. И ничего — из нужного ничего.       Нужное рядом. Рэй поднимает взгляд на Джен и та отвечает ему своим, вопросительным. Гаррати знает, что должен извиниться за резкость. Знает, что обязан позволить (все еще любимой?) девушке погреться в его внимании. Знает, что она ждала его и беспокоилась. Все пять дней ждала.       А еще знает, что должен спросить.       — Ты смотрела репортажи с Прогулки? Следила за шоу? — резкость в голосе граничит с возбужденной одержимостью. Джен теряется. Она явно рассчитывала услышать что угодно, но точно не то, что слышит на самом деле.       — К-конечно.       Голос дрожит. В глазах — слабое понимание. Рэй бы заметил его, не поддайся он снова власти собственной одержимости. Не будь у него травмирована нога, подорвался бы с места.       — Ты видела его? Скажи мне правду, Джен. Со мной рядом шел парень, со шрамом на лице, — он бы описал его. Детально, до малейшей черточки описал бы. Но Джен бы не поняла. Рэй сжимает пальцами одеяло, которое теперь кажется слишком теплым, — Если ты следила за Прогулкой, то должна была его видеть.       Ему кажется, что камеры лгут. Все кругом лгут. Поверить в собственное сумасшествие куда сложнее, чем принять во внимание саму возможность общего заговора против ничтожного человека. И Рэй уверен в том, что Джен ему врать не станет. Она, говорящая о любви очень часто, но всегда нерешительно, обязана быть честной. Девушка, которая не могла обмануть даже собственную мать, чтобы сбежать на свидание, должна говорить правду и теперь.       Но Джен качает головой.       — Я знаю, о чем ты говоришь, Рэй, — безжизненным голосом произносит она, — Не думала, что все настолько плохо. Ты... Ты выглядишь нормальным.       Может быть, потому что я нормален? Рэй сжимает зубы, чтобы с языка не сорвалось грубое и лишнее. Мыслить рационально не выходит. Не получается полагаться на логику — вопросов в голове слишком много, а ответов с каждым разом все меньше. Он не хочет замечать очевидного и непроизвольно отрицает твердолобые факты.       Пит не может быть нереальным. Все было слишком правдивым?       — Почему ты мне врешь, Джен? В чем твоя проблема? — почти рычит Гаррати, бросая в сторону испуганной девушки колючий взгляд. Она делает шаг назад, что не скрывается от внимания Рэя. Он осекается моментально. Открывает рот, желая что-то сказать, но так и не находит нужных слов. Извинения застревают в горле, а обвинения Гаррати заталкивает в глотку самостоятельно. Он чувствует себя неожиданно жалким, когда осознание собственной ничтожности обрушивается цунами.       В кого ты превратился, Реймонд Гаррати?       — Я не... — договорить Джен не позволяют. Рэй поднимает руку, заставляя ее замолчать, и та покорно слушается. Вероятно, она изначально не знала, что скажет в следующий миг, потому и отпустила мгновение с такой легкостью. Она замолкает и хлопает густыми ресницами. Смотрит влажным взглядом. Ждет. Покорно ждет, что еще выкинет этот поломанный безумец на постели. А Рэй борется с желанием схватиться за голову и выдрать пару клочьев собственных волос.       — Почему ты веришь не мне, а им? — спрашивает он тихо.       Джен ответа не знает. Она молча плачет, виновато цепляясь пальцами за край сарафана. А Рэй не торопится успокаивать (свою любимую?) девушку. Отводит взгляд в сторону и сжимает зубы с такой силой, что желваки оживают на его впалых щеках.

* * *

      За долгое время эта ночь — первая, когда Рэй засыпает крепким сном. Он погружается в спасительный мир без сновидений настолько глубоко, что теряется в пространстве, когда в третьем часу вдруг открывает глаза. Вокруг слишком тихо и он не знает, что заставило его проснуться. Веки разлепляются просто, словно Гаррати выспался. Невидящий взгляд упирается в стену, на которой тени веток, выделяющихся на фоне желтого уличного фонаря, дрожат четким угольным контуром.       Он слишком долго лежал на одном боку и теперь явственно ощущает, что рука, заложенная за голову, немеет. От кончиков пальцев к предплечью расходится горячая волна, предшествующая коротким покалываниям. Рэй отталкивается было от постели, чтобы перевернуться, но... Не получается. Чья-то рука не позволяет ему сделать это. И, к собственному удивлению, Гаррати не противится — он остается на месте сам, снова прижимается к жесткой подушке щекой, в то время как судорога снисходительно отступает, позволяя задержаться в этом зыбком моменте.       Рэй прислушивается к собственным ощущениям и теперь замечает не только очевидную широкую полосу света, проливающуюся на стену через прорезь окна, но и тяжесть на постели, и тепло чужого тела, и почти неуловимый табачный запах. Кто-то лежит прямо позади, мерно дышит в затылок и прижимает к себе. Тяжелую руку, которой неизвестный перехватывает его поперек живота, Рэй узнает сразу же.       Не может не узнать — слишком часто опирался на нее, слишком сильно держался. Он проводит пальцами по костяшкам чужой руки и готовится к тому, что присутствие Питера окажется лишь иллюзией. Рэй закрывает глаза, готовясь к тому, что сейчас рука исчезнет. И давление позади — тоже. И тогда наступит реальность, которую он выносить больше не сможет.       Но Питер позволяет коснуться своей ладони, а затем ведет пальцами, создавая тягучими прикосновениями абрис ребер Гаррати. Ткань тонкой футболки имеет все шансы украсть у Рэя это редкое ощущение тепла, но и она в итоге уступает — разрешает тому почувствовать почти каждую папиллярную линию. Пит не говорит ни слова, лишь своими прикосновениями дает понять, что он рядом и все — в порядке. Но ничего не в порядке.       Рэй чувствует, как его притягивают к себе — в этот момент он начинает снова чувствовать себя целым, — но все так же боится верить в происходящее. Сон. Он видит реалистичный сон и завтра пробуждение станет тяжелейшим испытанием. Потому что в том мире, где он вынужден давиться реальностью, нет прикосновений. И Пита там тоже нет. Больше нет.       — Пит? — Рэй зовет одними губами; он собственного голоса не слышит, лишь внутреннее эхо, суфлирующее этому призыву. Гаррати думает, что его не услышит и Маквриз, но тот отзывается.       Не говорит ничего — Гаррати даже не удивляется, — но обжигает дыханием шею. Опускается от первого позвонка к седьмому, к которому и прижимается носом в безмолвном «да». Рэй ловит ладонь Питера и переплетает свои пальцы с его в слепой надежде, что если будет держать достаточно крепко, тот не уйдет к утру. Не растворится. И будь, что будет.       Ему хочется открыть глаза и обернуться, чтобы посмотреть в лицо, забыть которое не сможет уже никогда. Рэю бы хватило и взгляда на огрубевшую руку, просто чтобы убедиться в том, что это происходит с ним. Но вместе с тем Гаррати боится. Он жмурится сильнее до тех пор, пока глаза не начинают слезиться. Рэй не оборачивается, потому как знает — за его спиной никого не окажется.       Реймонд Гаррати позволяет себе слабость и останавливается; отказывается мчаться дальше и ловить эфемерное и соглашается — на одну ночь всего, — довольствоваться имеющимся. Какая-то назойливая мысль противится подобной слабости. Она крутится в его голове и от ее присутствия в висках начинает стучать. Вот только поймать ее и прочувствовать возможности никакой, догадка просачивается песком сквозь пальцы и Рэй многообещающе шепчет ей: «Позже».       Позже будет настоящая пытка. Гаррати знает это уже сейчас, но позорно оттягивает момент принятия.       Он расслабляется под чужой рукой и кажется, что каждая клетка его тела плавится, стоит Маквризу — неужели все же он? — высвободить руку и продолжить касаться. Настолько медленно и успокаивающе, что Рэй не замечает момента, когда палата начинает расплываться перед глазами и предательское сознание засыпает.