Ты там, где меня нет

ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ

iv.

Бостон, 10 мая.

      Человек может сколько угодно твердить себе о готовности к закономерному — на деле же готов он не будет никогда.       Рэй просыпается и сразу же прислушивается к своему телу, надеясь почувствовать тяжесть руки и горячее дыхание, заставляющее короткие волоски на затылке подниматься. Ничего из этого нет, только вспоминания о минувшей ночи, теперь уже такой нереальной. Гаррати остается один и у него есть лишь палата, три стопки ненавистных газет и коробка бездушных видеокассет. И, кажется, право на слабость, потому что теперь Рэй не боится впасть в отчаяние.       Он переворачивается, откидываясь на спину, и снова закрывает глаза. На грудь давит с силой, словно вся тяжесть мрачных мыслей трансформировалась в материальное и теперь не позволяла даже вдохнуть глубже, прижимая своим весом. И ком в горле — слишком глубоко, чтобы можно было избавиться от него злыми слезами. Рэй проводит по лицу ладонями, силясь вспомнить тот момент, когда свернул не туда.       Мысли путаются, моменты — тоже. Но все отходит на второй план, когда Рэй слегка поворачивает голову. В ту сторону, где ночью — в его сне, конечно же, — лежал Питер. Рэй теряется моментально в своих ощущениях. Он вдыхает жадно и грудная клетка поднимается, несмотря на все еще давящую тяжесть. Дело в запахе. Гаррати привык к аромату стирального порошка, лекарств и полезной еды. Теперь же от наволочки явственно пахнет табаком. Едким настолько, что окажись амбре насыщеннее, глаза Рэя обязательно бы заслезились.       Гаррати всей душой ненавидит крепкий запах сигарет. И Гаррати переворачивается рывком, прижимаясь к подушке лицом, вдыхая жадно и нетерпеливо. Отчаянно пытаясь услышать каждую составляющую. Он действительно чувствует это?       Да. Едва слышный, но все же вполне настоящий запах сигарет. Рэй сжимает пальцами подушку, не до конца понимая собственные чувства. Он должен радоваться тому, что не бредил этой ночью? Или же должен задуматься о том, что же делал Питер здесь, тогда как Гаррати своими глазами видел его смерть?       Рэй не успевает подумать обо всем как следует, потому как в дверь снова стучат и, не дожидаясь разрешения, открывают ее. Гаррати отрывается от подушки нехотя и по его лицу невозможно понять, о чем тот думает. А поводов для раздумий предостаточно. В глазах Рэя — панический страх и Маргарет, громыхнувшая тележкой, встречает его взгляд изумлением на своем лице.       — Все в порядке? — с каждым днем она относилась к Гаррати с бóльшим пониманием и толикой снисхождения. Рэй догадывался, что Маргарет наслышана о его вызывающем поведении. В ее глазах он видел прямой укор, когда та вошла в его палату, едва Джен выбежала в коридор. Но ни единого осуждающего слова Гаррати не услышал. Маргарет оказывала невероятную поддержку, при этом ни произнося клишированных сочувствующих фраз.       Ответом служит сухой кивок. Гаррати нехотя выпускает подушку из пальцев и садится, невидящим взглядом наблюдая за перемещениями Маргарет. Та привычным движением устанавливает на постели Рэя столик, а сверху — нехитрый завтрак. Рэй вздрагивает только тогда, когда женские руки начинают тянуться к его подушке — он изворачивается на месте так, что травмированную ногу от резкого движения буквально обжигает болью. Металлический корпус столика грохочет на всю палату, когда здоровое колено врезается в него. Маргарет вздрагивает от неожиданности, отдергивая руки.       В чем фокус? Обычное, казалось бы, действие со стороны медсестры. В один день Маргарет помогает Гаррати подняться с постели и перекочевать в кресло, стоящее у окна, а затем снимает постельное белье, заменяя его свежим. В другой же просто поправляет подушку Рэя. И так по кругу.              Сегодня она должна была просто поправить постельное белье, в замене оно не нуждалось. А Рэй испугался. Чего?       — В чем дело, милый? — Маргарет теряется от неожиданности и забывает о субординации. Она смотрит проникновенно и Рэй под ее взглядом сжимается. Ощущение собственной ничтожности заставляет его отрицательно качнуть головой и опустить взгляд на собственные руки, сцепленные в замок.       Испугался того, что Маргарет почувствует запах? Рэй ведет носом и отчетливо слышит табачные нотки. Теперь они, кажется, ощущаются куда сильнее. Женщина поднимает подушку и все же перебивает ее, что заставляет запах распределиться по воздуху. И Гаррати уже готов к выговору — курить-то в палатах нельзя, а попробуй объясни этой женщине, что минувшей ночью к нему заглядывал мертвый друг, — но Маргарет не меняется в лице. Она спокойно укладывает подушку на место и отработанным движением расправляет углы наволочки.       Рэй смотрит удивленно и Маргарет отвечает ему вопросительным взглядом. Изгибает графичные брови, но молчит. Ждет, пока нерадивый пациент, явно вставший сегодня не с той — ха-ха, какая шутка! — ноги, соберется с мыслями и объяснит свое поведение. А он и сам не знает, в чем дело.       Неужели он и правда его придумал? И все это — Рэй прикрыл глаза на несколько секунд, но их хватило, чтобы в памяти пронеслись и долгие мили, и краткие касания, — лишь порождение его разума?       Он прислушивается к запахам снова. Чувствует аромат каши и лекарств, самую малость — духов Маргарет. Табачный запах находит отклик у Гаррати тоже, но сейчас кажется почти призрачным. Почти надуманным. Игрой воображения, да? Рэй знает, что запутался. Он поджимает губы и качает головой, когда понимает, что все еще чувствует на себя любопытствующий взгляд.       — Выпей лекарства, — напоминает ему медсестра, явно сдавшись. Она шумно вздыхает и откатывает свою тележку к двери. Гремит подносом, не заботясь о покое пациента, и нарочито смотря куда угодно. Не на Рэя.       Он высыпает на ладонь четыре таблетки. Те, что принимает каждый день, даже не задаваясь вопросом, что именно послушно проглатывает под холодным, но участливым взглядом Маргарет. Почему-то в голову снова лезут мысли о психиатрической клинике и на этот раз Рэй выпивает достаточно воды, чтобы не оставлять даже слабого химического привкуса пилюль.       Гаррати глотает одну за другой — розовую, белую, желтую, мятно-зеленую, что едва не выскальзывает из его пальцев, — и пытается разложить ситуацию по полочкам. Первая таблетка — и он принимает, как данность, что Питер действительно был с ним тогда, на Прогулке. Весь путь они прошли вместе и именно благодаря Маквризу Гаррати сидит теперь здесь. Вторая таблетка — и он осознает, что ночью разум сыграл с ним злую шутку. Питера здесь не было и быть не могло, все происходящее оказалось сном. Третья таблетка — и причиной таких снов Рэй видит белые стены, лекарства и улыбчивых медсестер. В вину происходящему он ставит свое вынужденное заточение, разбавленное лишь газетами и репортажами. Он не сумасшедший, но определенно станет таковым, если не выберется. Четвертая таблетка, последняя — и Гаррати решает, что пришло время отправиться домой.       — Когда меня выпишут? — интересуется он сразу же, но Маргарет лишь пожимает плечами       — Не я принимаю такие решения, — отвечает она, после чего забирает опустевший стаканчик из рук Рэя. Она ставит на тележку поднос и направляется к двери, чтобы вернуться спустя время за посудой после завтрака. За остывшим завтраком, на самом деле, потому как Гаррати так и не начал нормально питаться, однако упрекать его за это уже перестали. Смысла не было.       — А кто? Это больница или тюрьма, в конце концов? — Рэй понимает, что начинает необоснованно злиться на человека, действительно никогда не державшего в руках бразд правления. Маргарет ему помочь не может, даже если в глубине души очень того хочет. Гаррати вздыхает и понимающе кивает. Осознание того, что перед ним стоит вовсе не враг, заставляет говорить дальше куда спокойнее и тише, — Я хочу встретиться с Главным.       Медсестра вздыхает и оборачивается в дверях.       — Хочешь — значит, встретишься. Постарайся съесть все, я скоро вернусь.

* * *

      Бостон, 11 мая.

      Главный появляется следующим вечером. Этот человек не стучит в дверь — входит без разрешения, закономерно ощущая себя хозяином положения, этого места и задницы Гаррати, возможно, тоже. На этот раз он приходит один, но Рэй слышит звуки за дверью, что невольно наталкивает на мысль о том, сколько солдат осталось ждать Главного в коридоре. Будто выдрессированные цепные псы. На языке сразу же образовывается ядовитый сгусток из слов, но Рэй сдерживается — понимает, что не в его положении бросаться громкими фразами. В его положении — поджимать хвост и ждать следующую отмашку, разрешающую отправиться во Фрипорт.       Отмашки Главный не делает. Молча придвигает стул к кровати — все так же оставаясь на безопасном расстоянии, — и присаживается. Он не торопится; поправляет полы пиджака, расправляет ворот рубашки, зачем-то касается очков-авиаторов — все тех же? — выглядывающих из нагрудного кармана. Смотрит внимательно, едва заметно изгибая губы в подобии улыбки. От лощеного вида этого человека у Гаррати зубы сводит, однако он терпеливо сохраняет молчание. Обращаться первым к Главному он не желает. И тот, словно осознав это, наконец усмехается.       Один вид растягивающейся улыбки, превращающейся в оскал излишне белых зубов, заставляет содрогнуться. Рэй вовремя сдерживает себя от желания красноречиво поморщиться.       — Как ты себя чувствуешь, Реймонд? — Главный смотрит в лицо, не скользит заинтересованным взглядом по углам палаты, изучая коробки и газеты, газеты, газеты... Сначала такое равнодушие почти выбивает из колеи, но затем Рэй вспоминает. Камеры. Этот человек успел увидеть все, что могло бы показаться интересным. У него в руках бразды правления, а так же возможность контролировать всё и всех.       Рэй кивает, словно это должно дать хоть какой-то ответ Главному.       Он себя чувствует прекрасно. И нет, его вовсе не пугают густые брови врача, сдвинутые к переносице во время осмотра. Не пугают и пощелкивания языком, выражающие явную досаду и недовольство. И покачивания головой, настойчиво твердящие о том, что что-то идет не так. Доктор осматривал ногу Рэя и явно не собирался скрывать, что заживление проходит не лучшим образом. Кажется, в один из дней — вчера? позавчера? — Гаррати даже услышал обрывок фразы, из которого можно было сделать один вывод. Ему собирались повысить дозировку лекарств. Не повысили. Причины Рэя интересовали не особенно сильно.       Гаррати чувствует себя прекрасно. Он вовсе не сомневается в собственной психической стабильности и не пытается почувствовать запах сигарет каждую минуту своей жизни. И уж точно не прокручивает в голове воспоминания о Прогулке снова и снова, силясь найти малейшую неточность в обрывках моментах, напоминающих ему о Питере. Наконец, Рэй не провел ночь бодрствуя. Не ждал возможности снова увидеть сон на яву.       — Все прекрасно, — отвечает он, пожимая плечами. Иначе быть не может. В противном случае не видеть ему Фрипорта, родной спальни и покоя, как своих ушей. Рэй невольно бросает взгляд на одеяло, под которым не видно ампутированной ноги, зудящей прямо сейчас в области несуществующей уже щиколотки. Гаррати поджимает губы и это не скрывается от внимания Главного. Тот прослеживает направление взгляда Рэя и понимающе кивает.       — Твой доктор считает, что ты вполне можешь присутствовать на церемонии награждения победителя, — он действительно не интересуется состоянием Рэя. Ему, конечно же, плевать. Такие поломанные мальчишки встречаются Главному каждый год. Более того, он сам ломает их, не отличаясь особым сочувствием. Рэй кивает машинально. Он и думать о забыл о том желанном Призе, ради которого на маршрут и вышло большинство. Теперь чужая мечта охотно шла в его руки. А какая мечта у него? — Пятнадцатого мая тебя сопроводят к нужному месту. Ты уже решил, что пожелаешь?       Один простой вопрос запускает механизм и Рэй чувствует, как в голове мысли начинают роится, подобно жукам в банке. Лапками неприятно скребут по черепной коробке. Рэй поджимает губы и отворачивается в сторону. Точнее, ему кажется, что он просто смотрит в другую сторону, но подсознание быстро находит зацепку — впивается требовательно в стопку газет со снимками, на которых не было правды.       Главный, вероятно, замечает этот взгляд тоже, потому как притворно кашляет, привлекая к себе внимание Гаррати. В этот момент тот понимает, что привело этого человека в его палату. Вовсе не просьба о встрече — желание понять, насколько безумны желания Рэя. Насколько безумен он сам. Гаррати улыбается.       Он понимает, что хочет вернуться к началу. Хочет открыть глаза и оказаться в машине матери, чтобы попросить ее развернуться и уехать прочь. Хочет потребовать перестать его дурить и сказать правду — показать, наконец, тело Маквриза. Мертвое, захороненное, прахом ссыпанное в урну. Не важно. Все будет доказательством того, что Рэй не сумасшедший. Гаррати понимает, что хочет вернуть Пита к жизни — или подкрепить свою иллюзию, если он все же безумен, и остаться в этом иллюзорном мире навсегда.       Гаррати понимает, что хочет, чтобы все закончилось, потому что не чувствует себя на своем месте с людьми, которые его окружают. Более того, понимает всю тщетность таких желаний. Главный не господь бог и не великий волшебник. Он простой человек. Жестокий, наделенный властью, но человек.       — Я... — голос Рэя звучит так сухо и хрипло, словно он молчал несколько дней и связки просто атрофировались. Слова не находятся. Гаррати нервно дергает плечом, — Я хочу так много, но оно все...       Нереальное. Рэй невысказанное проглатывает, а Главный понимающе кивает. Вероятно, подобный мусор в голове крутится не у первого победителя на его памяти. И, вероятно, ему не привыкать разбивать чужие розовые очки и отбирать надежду. А была ли надежда?       — Мне бы хотелось, чтобы ты сказал мне о своем желании до того, как я встречу тебя на церемонии, — Главный говорит «мне бы хотелось», а тон его звучит достаточно уважительно, вот только Рэй различает то, что вибрирует между ними. Молчаливое, но явное «ты должен». Гаррати с горечью усмехается и согласно кивает.       Естественно, Главному хотелось быть готовым к любому фокусу, который может выкинуть человек пусть и не официально, но все же признанный окружающими его людьми сумасшедшим. Согласного кивка достаточно, чтобы удовлетворить чужое волнение и позволить незваному гостю подняться со своего места. Стул скрипит под весом Главного, когда тот встает в полный рост.       Руки Гаррати он не подает, но кивает в сторону выхода, демонстрируя желание уйти. Никого удерживать Рэй не собирается, однако резко вспоминает о причине, по которой со вчерашнего утра ждал Главного в своей палате.       — Постойте, — он впервые за последние дни звучит настолько громко. Настолько, что рука, сжимающая дверную ручку, заметно вздрагивает, — Когда меня отпустят домой?       Главный оборачивается. Он не скрывает недовольства поднятой темой, но Гаррати не заостряет на том внимания. Он сжимает в руках одеяло и пристально смотрит в чужое лицо. Со всей настойчивостью и упрямостью, на которые способен, Рэй ждет ответ.       — Почему бы нам не вернуться к этому вопросу после церемонии? Обещаю поговорить с доктором об этом, — Главный вежлив настолько, что тошнит, однако ответить Гаррати не успевает. Ему бы кричать и спорить, но в чем смысл говорить с закрытой дверью? Его собеседник выскочил в коридор так быстро, словно Рэй здесь травил его бешеными собаками.       Гаррати подхватывает подушку и кидает ее в дверь. Та не долетает совсем немного — слабость в руках не позволяет Рэю размахнуться достаточно сильно, — и падает на чистый пол. И хуже всего в этой ситуации беспомощность. Невозможность достаточно далеко бросить подушку граничит с неспособностью подняться с постели, чтобы ее подобрать. И, конечно же, затворничество. Рэй не способен даже уйти из больницы по своей воле.       Он откидывается на спину и прикладывается головой на довольно твердый матрас. Плевать. Рэй закрывает глаза, пытаясь успокоиться. Все, абсолютно все в его жизни идет по чужому сценарию. Кто-то свыше явно его возненавидел и теперь всеми правдами и неправдами пытается довести до грани. Ничего. Недолго осталось.       Рэй почти затихает в своей бессильной ярости, когда дверь снова открывается. Если бы глаза Гаррати были открыты, он бы обязательно закатил их, однако теперь может лишь приподнять голову, чтобы увидеть своего гостя и...       — В чем дело, Тони? — интересуется Рэй, искренне недоумевая. Тот заходил в его палату исключительно в обществе одной из медсестер и то довольно редко. Пожалуй, за все время Рэй видит санитара только второй или третий раз.       Тони не изменяет своим привычкам. Он молчаливо показывает Гаррати сверток и входит в палату. Запинается на месте, замечая подушку на полу, но лишних вопросов не задает. За это Рэй ему безмерно благодарен. Тони поднимает подушку и осторожно кладет ее в ноги Гаррати, чтобы уже затем протянуть ему свою основную ношу.       Рэй принимает сверток из больших ладоней машинально. Он рассматривает его с неприкрытым интересом, но никаких выводов сделать не может — на крафтовой бумаге нет ни одной пометки. Содержимое обернуто в нее без излишней аккуратности, тут и там торчат неровные края листа. Но Рэю все равно, он поднимает на Тони вопросительный взгляд.       — Что это такое?       — Просили передать, — пожимает плечами Тони со всем свойственным ему равнодушием. Он кивает на сверток в руках Рэя, — Какая-то журналистка, кажется. Говорит, нужно обязательно открыть.       Рэй думает о том, что был бы Тони умнее, обязательно бы уточнил у коллег, насколько безопасно передавать подобные посылки. И все же кивает благодарно. Тони, словно только того и ждал, направляется к выходу, а Рэй, быстро потеряв интерес к своему гостю, принимается рвать бумагу.       На аккуратность у него не хватает ни сил, ни желания. Он сминает лист в ком, который тут же направляет в корзину для мусора, размещенную у двери. Подбрасывает почти кончиками пальцев, но лист легче подушки, а потому летит четко в цель. Отличный наклбол, Гаррати. Судья объявляет конец первого иннинга.       Внутри оказывается книга. Обычная книга — твердый переплет, хорошая бумага. Рэй едва ли не скрипит зубами, когда видит название. «История долгого пути». Книгу хочется бросить туда же, в мусорную корзину. И Гаррати уверен, что так и сделает, но отчего-то в голове пульсируют слова Тони.       Нужно обязательно открыть.       Рэй открывает и сразу же теряется. Ему не нужно присматриваться, щуриться и напрягать глаза, чтобы увидеть очевидное. На форзаце лежит черно-белое изображение. Судя по неровному краю и плохой бумаге, вырезали его из газеты — и стоит Гаррати взять лист дрожащими пальцами, и перевернуть, он понимает, что был прав. Обратная сторона вырезки испещрена буквами. В обрывках текста говорится что-то про экономику, на которую Рэю плевать. Он отбрасывает книгу в сторону, чтобы вцепиться в листок обеими руками.       Это снимок, который он искал долгое время. На нем — дорога. Такая же, как и везде, узнать местность по этому кусочку совершенно невозможно. Зато Рэй узнает себя. Измотанного и поникшего, бредущего вперед машинально.       Но очевидно — счастливого. Потому что рядом с ним идет Питер Маквриз. Отстает всего на половину шага, оборачивается назад и тем самым демонстрирует удачный наклон головы. В кадр попадает его лицо. Его шрам. Усмешка, которую Гаррати все это время представлял себе.       Рэй шумно выдыхает. Это действительно было.       Он не сошел с ума. Нет, нет и нет.