Ты там, где меня нет

ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ

v.

Бостон, 14 мая.

      Один день похож на другой. Рэй потерял главную цель и теперь не интересовался даже статьями в газетах, и без того изученных слишком хорошо. Ему кажется, что каждую из колонок он может процитировать слово в слово и ни разу при этом не запнется. Толика истины в этом мнении определенно имеется.       Рэй успокоился после того, как нашел вырезку в книге — успокоился не сразу, только после того, как около пятнадцати раз за ночь проверил, что ему не показалось и Питер на снимке действительно был. Улыбался в оскале и шел вперед. Рядом. Тот Рэй, смотрящий вперед невидящим взглядом, мог протянуть руку и дотронуться до Маквриза, если бы захотел убедиться в реальности происходящего. Этот Рэй завидовал ему из последних сил.       Завидовал и жил мыслью, что скоро получит вожделенную свободу. И как только выйдет отсюда, обязательно разберется в том, что произошло. Выяснит, почему все с таким завидным упрямством скрывали от него персону Питера. А начнет свои поиски с определения личности той загадочной журналистки, передавшей ему снимок.       Все планы обречены были остаться планами, потому как Гаррати становилось хуже. Аппетит все не возвращался к нему и, несмотря на то что Рэй, ведомый целью, начал принимать пищу вопреки нежеланию, силы к нему не возвращались. Более того, ампутированная нога воспалилась. Пару дней назад доктор все же увеличил дозировку лекарств и в стаканчике Гаррати появились дополнительная желтая таблетка и целых две белых. Боли — а теперь, когда мысли не были заняты Маквризом, Рэй ощущал каждую вспышку весьма отчетливо, — пошли на спад и минувшей ночью почти не беспокоили.       Все началось утром. За один день до награждения. Рэй просыпается и не сразу понимает, где находится. Все тело ломит, но сильнее всего ноет отсутствующая нога. Кажется, что ее облили бензином и подожгли. Фантомные боли сводят с ума и ощущаются вполне реальными, заставляя желать лишиться и без того несуществующей конечности. Жар же захватывает вовсе все тело Гаррати.       В таком состоянии его — с испариной на лбу, невидящим взглядом и будто даже не до конца проснувшегося, — находит одна из медсестер. Рэю сложно сказать, кого именно он видит перед собой и вовсе не потому что не может различить знакомых черт лица. Просто имена вылетели из головы. Абсолютно все.       Потому Рэй не знает, кто зовет врача. Не понимает, кто помогает ему подняться с постели — поднимает его самостоятельно, если честно, потому что Гаррати не может и рукой пошевелить. Своего тела он не чувствует, зато чувствует боль. Фантомную или настоящую? Не важно, ее слишком много. Рэй не противится, когда его укладывают на каталку и куда-то везут. Коридор кажется невероятно длинным, а длинные светодиодные лампы под потолком трансформируются в его глазах в настоящие хвостатые кометы, падающие на головы ничего не подозревающих людей и...       Рэй проваливается в пустоту, словно одна из таких комет приземлилась на него и уничтожила. И его, и пустоту внутри. Только вот боль никуда не делась, а предательски вернула Гаррати спустя время в реальность. Как раз тогда, когда яркий свет ударил в глаза.       — Рэй, слышишь меня? Как себя чувствуешь? — этот вопрос ему задает голос и Гаррати даже не может понять, мужчина говорит или женщина. Он смотрит по сторонам и пытается определить источник звука. Тщетно. Гаррати прикрывает глаза и веки кажутся ему тяжелее гранитных плит, — Сейчас тебе сделают укол.       Рэй, конечно же, слышит, но отвечать ему не хочется до смерти. Он едва заметно качает головой и пытается разомкнуть губы, чтобы... Чтобы что? Сказать что-то или глубже вдохнуть в себя прохладный воздух, потому как без него внутри все плавится? Рэй не знает. Он открывает глаза снова и шарит взглядом по лицам людей, склонившихся над ним.       Они говорят что-то о незаживающих ранах, о реакции организма на повышение дозировки, а еще кто-то выдвигает предположение о психосоматике. О том, что Рэй сам не желает идти на поправку. Этого человека обрывают на половине фразы, но Гаррати мог бы с этой теорией согласиться. Он не хочет продолжать бессмысленную борьбу и, возможно, действительно сдался бы. Если бы не этот краткий просвет.       При мысли о газетной вырезке, лежащей между обложкой и титульным листом книги, на душе становится легче. Рэй едва заметно вздрагивает, когда чувствует прикосновение холодных пальцев, облаченных в резиновые перчатки, и медицинскую иглу.       Один из медиков говорит о нагноении швов и предлагает провести операцию, не откладывая. Рэй слышит его голос и поворачивает голову на звук — он сам не знает, зачем, рефлекс срабатывает до того, как в сознании образовывается первая внятная мысль. Он просто двигается и каждое действие кажется ему слишком медленным, но уже не из-за слабости и нежелания двигаться, а из-за лекарства, введенного в вену.       Препарат действует почти моментально и теперь Рэй может только беспомощно наблюдать, как картинка снова плывет перед его глазами. Силуэты в белом явно нарисованы акварельной краской, а нерадивый художник пролил на холст воду. Рэй моргает. Раз, другой — на третий сил не хватает. Он понимает, что если моргнет еще раз, то обязательно провалится в блаженную дрему.       В любой момент Гаррати обрадовался бы такой возможности, но не сейчас. Сейчас он смотрит по правую от себя руку и взгляд неожиданно фокусируется на одной из фигур. Некто облачен не в светлую, а в темную одежду. Выделяется на общем фоне настолько сильно, что Рэй не понимает, почему другие его не замечают. А затем поднимает взгляд к лицу человека и едва не подрывается с кушетки.       — Пит! — сухие губы почти трескаются от неожиданного возгласа, на который Гаррати тратит последние запасы своих сил. Пит улыбается Рэю и кивает, когда в следующий момент один из медбратьев оттесняет его плечом в сторону.       Гаррати больше всего хочется возмутиться, но язык уже не слушается. Препарат, который вкололи ему в вену минутами ранее, окончательно вступил в свои права. Ослабленное тело, не способное долго сопротивляться, отключается от внешнего мира внезапно.

* * *

      Бостон, какое-то там мая. Это так важно?

      Рэй понятия не имеет, какое сегодня число. Он даже не знает, который час — отчего-то электронные часы выключены. Наверное, села батарейка. Мысль о том, что утром об этом нужно будет сказать Маргарет, проносится в голове стремительно. Гаррати не может сосредоточиться на чем-то одном и обрывки каких-то соображений проносятся у него в сознании калейдоскопом, не задерживаясь.       Он проснулся неожиданно и сейчас момент пробуждения уже не помнит. Рэй просто понимает, что теперь сидит на постели и смотрит в одну точку. Испепеляет взглядом выключенный экран телевизора. На задворках сознания снова проносится подозрительная мысль о том, что зеленый индикатор сети на телевизоре не моргает тоже, но Гаррати думать не хочет. Он хочет отдохнуть, побыть наедине с собой.       У него не болит нога, не устала спина от постоянного лежачего положения, а голова не кружится от лекарств. Сильно, до тошноты — Рэя не тошнит, крохи от завтрака, которые он все же смог съесть, не рвутся наружу. Гаррати дышит легко, полной грудью. Он краем уха слышит шаги за дверью, однако даже не думает оторвать взгляд от темного квадрата слепого экрана. Кто-то приближается к его палате, но Рэй не вздрагивает. Не реагирует. Ему абсолютно все равно и необходимость сделать любое лишнее телодвижение кажется ему действительно непосильно тяжелой задачей.       Ему не интересно смотреть на своих гостей — поразительное равнодушие. Если в палату войдет медсестра, он попросит ее заменить батарейки в часах. Если врач, то поинтересуется, сколько ему еще осталось до выписки. Если Главный, то потребует исполнения желания прямо сейчас. Какое желание? О, Рэй обязательно придумает, только...       Только что Главному делать здесь ночью? Гаррати не нужны часы, чтобы определить время суток. Лунный свет, проливающийся в комнату, говорит об этом красноречивее любых стрелок и электронных цифр. Все врачи тоже, скорее всего, отправились домой. Да и медсестры. Если только какая-нибудь дежурная дамочка, но такие не приходят без приглашения. Стремительная мысль осознания уже снова собирается покинуть разум Гаррати, но дверь со скрипом открывается.       — Паршиво выглядишь, Рэй, — на пороге уже появляется темная фигура. А Рэй не оборачивается, все смотрит в одну точку невидящим взглядом. Зачем ему смотреть на гостя, если он и так знает, кто находится в паре ярдов от него, так к чему это все?       Гаррати лишь усмехается, однако в глазах не появляется и намека на смех. На Питера он смотрит лишь тогда, когда постель под чужим весом прогибается.       — Я снова сплю? — вопрос звучит резко, но Рэю плевать. На Питера смотреть больно до невозможного, но он выдерживает. И дрожь в голосе за нарочито грубой интонацией скрывает умело.       Мысль о том, что этот Питер Маквриз лишь иллюзия, хочет исчезнуть, как и другие, но за нее Гаррати хватается. Эта мысль обжигает своей честностью, вот только Рэй стоически терпит и держится за этот огонь. Смотрит на свою иллюзию специально, чтобы было больнее — чтобы напомнить себе о той тонкой грани между правдой и вымыслом.       Правда в том, что Пит погиб и его существование по неведомым причинам стерлось. Осталось только в бедовой голове Гаррати. Вымысел в прикосновениях, во взглядах, в этих появлениях. Рэй уверен, что если потеряет эту грань, то обязательно провалится в пропасть. И уже тогда не сможет найти выход. Не сможет разобраться в собственных воспоминаний и ни за что не отделит иллюзию от реального человека, который шел рядом с ним. Он же был? Был реальным?       — Не мог сделать свой сон более красочным? — усмехается Питер. Он придвигается чуть ближе и теперь лунный свет падает на его лицо. Гаррати сталкивается с возможностью рассмотреть знакомые черты еще лучше — слишком четкие, каждую ссадину увидеть можно. Рэй засматривается. Невольно попадается на крючок и понимает, что отвести взгляд теперь будет сложно.       Пит же тем временем крутит головой по сторонам, словно впервые оказывается в палате. Словно ему действительно интересно, где же он оказался на этот раз. Рэй упрямо поджимает губы, стараясь не думать об этом много. Он знает, что излишние размышления непременно лишат его способности здраво реагировать на ситуацию.       Маквриз же заканчивает осмотр палаты и возвращает свое внимание Гаррати.       — Почему у тебя такая кислая морда? Что случилось, приятель, ты же победил? — он улыбается. Скалится скорее, что выглядит неожиданно опасно. Однако, отвернуться Рэй уже не может. Он шумно сглатывает и неопределенно ведет плечом.       Победил. И сразу прочувствовал на собственной шкуре, что такое пиррова победа. Реймонд Гаррати поймал удачу за хвост, вот только радоваться сил не хватает.       — Я запутался, — позорно выдыхает он, все еще пытаясь найти в лице Питера что-то, что позволило бы ему окончательно убедиться в том, что этот человек не реален. Тщетно. Питер смотрит на него со знакомым прищуром, а от его одежды пахнет табаком. И Рэй понимает, что утром в его палате снова будет стоять этот запах, вот только никто, кроме него не услышит даже отголоска.       — Ну и в чем же ты запутался, Гаррати? Ты помнишь, зачем шел на Прогулку? — наверное, у Рэя была причина, вот только теперь, под пристальным взглядом Питера, он не может определить, что именно хотел получить в финале. Он смотрит на Маквриза и думает только о том, как хочет, чтобы тот стал реальным.       Гаррати никогда и ничего так не хотел. И это желание было таким сильным, но вместе с тем и абсурдным — оно заставляло Рэя чувствовать себя настоящим ничтожеством. Хотелось захлебнуться в отчаянии, потому как принять правду не получалось совершенно. Не хотелось о ней даже думать.       Рэй поджимает губы и качает головой. Он ответа не знает, но Пит не давит. Относится с пониманием, улыбается и тянется вперед. Когда тот накрывает своей ладонью — неожиданно теплой и шершавой, совсем настоящей, — руки Рэя, сцепленные в замок и покоившиеся на одеяле, Гаррати даже не вздрагивает.       — Не будь идиотом, Рэй, — тихо произносит иллюзорный Маквриз, — У тебя в руке есть возможность пожелать все, что душа захочет. Просто загадай желание, которое сделает тебя чуть счастливее, нет сил смотреть на твои щенячьи глаза.       Рэй смотрит вопросительно, тщательно скрывая то, как внутри все переворачивается от одной фразы. Словно Питер — этот Питер, мягко касающийся рук Гаррати и явно сдерживающий поток саркастичных замечаний, — залез в его голову и зацепился за последние мысли.       — Я не могу пожелать все, что угодно, — с сомнением отвечает Рэй. Никто не может исполнить его истинное желание, не так ли? Пит отрицательно качает головой и снова кривит губы в ухмылке.       — Ну а кто тебе запретит?

* * *

Бостон, 15 мая.

      — Рэй? Как ты себя чувствуешь? — женский голос зовет его снова и снова и Рэй злится. Один и тот же вопрос она повторяет безостановочно меняя лишь интонации и порядок слов в предложении. Сколько уже можно? Он думает о том, что сейчас найдет в себе силы открыть глаза и обязательно выскажет этому человеку все, что думает. Однако чем дольше Гаррати собирается с мыслями, тем больше знакомого улавливает и в интонации, и в тембре голоса.       Мама?       Он открывает глаза резко и смотрит на женщину. Сколько они не виделись? Слишком долго, но недостаточно, чтобы упустить такие изменения. Мама выглядит постаревшей. Пара недель явно прибавила ей год-другой. Новые морщинки, скопившиеся в уголках глаз, бросаются во внимание. Кто-то считает, что такие появляются у людей, что улыбаются в своей жизни слишком много. Рэй Гаррати может поспорить, что за последнее время поводов для улыбок у его матери было недостаточно. Да и на протяжении всей жизни, пожалуй, тоже.       Но сейчас она улыбается, не скрывая радости от пробуждения единственного сына. Рэй не успевает отреагировать, как мама уже стискивает его в своих крепких объятиях. Гаррати на секунду напрягается, словно испугавшись открытого проявления эмоций, но затем все же осторожно обнимает хрупкие женские плечи. Мама за эти недели действительно изменилась. Высохла будто, стала меньше — неужели долгий путь, который прошел он, подействовал и на нее?       Она начинает коротко вздрагивать на его плече, явно намереваясь заплакать, и Рэй осторожно гладит ее по руке в слабой попытке успокоить. Это работает — мама нехотя отстраняется и Гаррати почему-то становится больно в этот момент. Словно родной человек становится от него дальше и речь идет не только о физическом контакте.       — Все в порядке, — зачем-то говорит он, убеждая в этом ее. Исключительно ее, ведь сам в заверениях больше не нуждается. Рэй знает, чего хочет и уверен в том, что жизнь обязательно наладится. Словно весь мусор, который у него был в голове все это время, кто-то разобрал по полочкам.       Кто-то. Саркастичный мудак, созданный бурным воображением. Мертвый человек, который даже с того света умудряется дотянуться и дать подзатыльник. Он оказался прав — как всегда, да? — в том, что у Рэя есть все шансы стать счастливее. У него есть право получить то, что душе угодно. Право, которое он купил разбитыми ступнями, пролитой кровью и потом, а так же ворохом потерь. Высокой была цена. Но теперь она окупится сполна.       Гаррати проникает рукой под подушку. Он не беспокоился о сохранности главного своего сокровища просто потому что был лишен возможности это делать. Находясь в бессознательном состоянии, Рэй не мог вспомнить о газетной вырезке, спрятанной в «Истории долгого пути». А сейчас вдруг пугается. Вдруг Маргарет меняла постельное белье и обнаружила книгу? А вместе с ней и вырезку, которую Гаррати не должен был находить?       Страх зарождается в груди стремительно, но столь же внезапно умирает. Рассыпается прахом, стоит пальцам нащупать острый уголок книги. Рэй вынужден приподняться на локте, чтобы извернуться и вытащить громоздкую книгу. Мама смотрит на это действо понимающе, однако особого интереса не выражает. Мнет в руках платок и то и дело опускает взгляд на свои колени. Рэю не нужно быть гением, чтобы уловить в ее поведении одну яркую черту — ей неудобно.       До чертиков неудобно сидеть здесь, на этом стуле. Неудобно смотреть в глаза родного сына, чья жизнь и относительное благополучие должны радовать хоть немного. И Рэй искренне не понимает, что не так. Догадка вспыхивает в голове моментально.       Она знает. О всех его проблемах — знает. Ей об этом рассказывали другие; те, что делали неправильные выводы все это время. Те, кто сам за каким-то чертом пытался стереть из его воспоминаний Питера Маквриза. Рэй не думает о том, каким образом это делали и кто принял такое решение. А главное — зачем. Его это не волнует и логику искать в каждом чужом поступке он не желает. Слепо цепляется за одну ниточку, чтобы затем потянуть и распутать весь клубок.       Потом. Потом он обязательно разберется.       А пока успокоит родную мать. Уж она точно поверит, особенно если увидит своими глазами. Руки Рэя не слушаются, после долгого — ему кажется, что прошла вечность с того момента, как его увезли из палаты, — бездействия. Он устраивает книгу на своих коленях, думая о том, что правая-то нога уже не болит.       — Что ты делаешь? — вкрадчиво интересуется мама, когда Рэй все же одерживает победу над непослушными пальцами и открывает форзац книги. Он лишь загадочно улыбается и передает ей вырезку в руки. Та принимает неровный газетный листок машинально и столь же машинально подносит поближе к лицу. Желая лучше рассмотреть.       Мама в лице не меняется. Равнодушно смотрит на черно-белое изображение и поднимает взгляд на Гаррати. Тот делает бесполезную попытку придвинуться ближе, но слабость, накатившая волной как следствие лекарств, не позволяет. Тогда мама приближается сама и протягивает вырезку Рэю.       — Видишь? Это он, — Гаррати листок в руки не берет, лишь тычет пальцем в изображение Питера. Мама же смотрит не внимательно. Бросив бесцельный и равнодушный взгляд на листовку, она переводит обеспокоенный на своего сына. Хочет что-то сказать, но тот трясет головой и стремительно перебивает, — Тот парень. Пит. Он настоящий, понимаешь?       — Рэй, что ты...       — Я все придумал. Все! Какое сегодня число, мам? Я знаю, чего пожелаю, — огонь, который вспыхнул во взгляде Рэя, становится своеобразной точкой невозврата. Глаза миссис Гаррати наполняются слезами, вот только никто не обращает на это внимания, — Я попрошу, чтобы...       — Рэй! — почти истеричный возглас обрывает словесный поток на половине. Рэй осекается и недоумевающе смотрит на мать, а та разжимает пальцы и позволяет газетной вырезке спикировать на одеяло сына, — Рэй, помолчи, пожалуйста.       Он замолкает, действительно не спорит. Ошарашенно поднимает клочок бумаги и прячет в книгу — все происходит на автомате, Гаррати совершенно не отдает себе отчета в действиях. На мать Рэй смотрит пристально, словно в страхе пропустить что-то важное. Почему-то ему становится страшно, словно внутренний радар намекает на приближение бури. Бури, которая теперь наверняка сметет его ничтожную жизнь, не оставляя и шанса на спасение.       Мать же продолжает комкать свой платок. Гаррати хочет выхватить белый кусок ткани, чтобы та не отвлекалась. Говорила о том, что хочет. Стреляла уже прямым в голову. Внутреннее ощущение ведь не обманывает.       — Рэй, вчера тебе стало очень плохо и понадобилась операция, понимаешь? — взгляд прячет, снова смотрит лишь на свои колени и Гаррати злится. Только выхода для своей злости не оставляет, сдерживается из последних сил, — Твоя нога не заживала, а повышение дозировки лекарств сыграло в обратную сторону и... Это было срочно, понимаешь? Я не знала, что делать. Мне позвонили и сказали, что ты...       Рэй отключается. Он не слышит и половины, а обрывки фраз не укладываются в голове. Уже сейчас Гаррати прекрасно знает, что скажет мать. Он еще не понимает этого, но предупредительный набат уже грохочет в его голове. Лучшим решением было бы закрыть уши руками и просто не слушать. Вот только поможет ли это краткое бегство? Вряд ли.       — Нужны были деньги. Первую операцию тебе проводили за счет организаторов, понимаешь? — Понимаешь, Рэй? Этот вопрос звучит слишком часто и Рэй, черт возьми, понимает, пусть и не хочет понимать, — Вторую должна была оплатить я. Ты мог умереть, сынок. А денег у нас нет, сам понимаешь.       — Где же ты взяла их? — Рэй задает вопрос, который становится для него последней надеждой. У матери еще есть время дать ответ, который не уничтожит его окончательно. Но та поднимает на сына покрасневшие глаза и выносит приговор.       — Главный пошел навстречу и предложил мне выступить твоим представителем. Ты был в невменяемом состоянии, Рэй. Ты мог просто не очнуться в один момент. И ты сам себя до такого довел, поэтому он... — она обрывает свою тираду, понимая, что сказала лишнего. Но Гаррати горько усмехается.       Он сам себя до такого довел, конечно же. И никто не станет брать на себя ответственность за его слабость. Кроме, разве что, матери. Рэй качает головой. Нет. Нет, нет, нет. У него все еще есть его Приз. Какой сегодня день? Он успевает на церемонию?       — Не будет никакой церемонии, Рэй, — безжизненным голосом шепчет мама. Он что, сказал это вслух? Рэй поднимает взгляд на женщину и даже не узнает ее. Несколько раз моргает, пытаясь рассмотреть что-то, что напомнило бы ему о том, что она — все еще самый близкий человек. Человек, отнявший у него его желание.       Не просто желание, а что-то, что должно было сделать его чуть счастливее. Да, Пит?       — Прости. Прости, сынок, — в панике твердит мама слишком быстро, почти автоматной очередью вбивая под ребра Гаррати каждое бесполезное извинение. Он только бесцельно качает головой, отрицая эти «прости». Или же пытаясь отрицать реальность, — Я выбрала твое здоровье, твою жизнь. Ты должен меня понять.       Рэй трясет головой активнее, и отталкивается от постели, желая отстраниться от матери еще. Он закрывает глаза, борясь с подступившими к горлу эмоциями.       — Уходи, — почти просит Гаррати.       — Рэй, я...       — Уйди! — кричит он громко. Настолько, что сам пугается. А затем наступает тишина.