Ты там, где меня нет

ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ

vi.

Бостон, 23 мая.

      Он тренировался ходить на протезе и в коридорах больницы это начало получаться. Рэй передвигался почти уверенно, однако теперь вынужден подстраховывать себя костылем. Он мог бы опираться на руку матери, но добрые отношения так и не вернулись в их дуэт. Гаррати даже задумывался о том, чтобы поехать в Мэн вместе с Джен, однако так и не нашел в себе сил попросить пригласить ее. В конечном итоге пришел к выводу, что девушка обязана была уже уехать домой — с той ссоры он не видел ее. О чем, впрочем, не беспокоился.       Выписка из больницы должна была стать для него своеобразным переломным моментом. Он должен был получить свое желаемое и начать жизнь с чистого листа, пребывая в твердом ощущении счастья. Однако оно — коварное. И, пожалуй, выдуманное кем-то на злобу другим. Никто не может быть счастлив. Это миф, заставляющих каждого стремиться за лучшим и эфемерным, отмахиваясь от уже существующего и реального.       Гаррати спотыкается дважды. Сначала запинается левой ногой о собственный протез, когда спускается с крыльца больницы. Тогда он сам справляется, опирается на вспомогательный костыль и металлический поручень лестницы. Второй раз — на парковке. Задача сесть в машину кажется элементарной только пока Гаррати не предпринимает попыток это сделать.       Сперва он сталкивается с трудностью, связанной с необходимостью опираться на ампутированную конечность. Рэй поднимает левую ногу и едва не наваливается на автомобиль, когда балансировать на протезе становится слишком сложно. Не помогает даже костыль. Тогда на помощь и приходит мама. Она пытается подхватить его под руку и помочь сесть на пассажирское место, но Гаррати отталкивает ее едва ли не грубо.       — Я сам, — чеканит он короткую фразу, которая и заставляет женщину отшатнуться. Рэй справляется. Ему приходится потратить довольно много времени, однако в конечном счете он все же устраивается на пассажирском кресле старого «форда». В голову невольно проникает мысль о том, что вот так же он сидел здесь, когда направлялся к старту. Тогда он еще не знал, чем закончится путь.       Мама убирает костыль, ставший ненужным, на заднее сидение, а затем садится в машину. Стремительно, словно боится излишней медлительностью разозлить Гаррати. Он чувствует себя почти паршиво из-за этого напряжения между ними, но каждый раз, когда начинает сомневаться в своей правоте, вспоминает то, чего лишился. И пусть на другой чаше весов находились его жизнь и здоровье — плевать. Чего они стоят теперь, когда смысла и света в существовании не осталось?       Миссис Гаррати застегивает ремень безопасности и тянется было к креслу сына, но вовремя останавливается. Рэй усмехается про себя. Горько. В этом существовании даже родная мать его опасается. Стоило ли оно того?       Он не заставляет маму переступать через себя, сам пристегивается и сразу же отворачивается к окну. Территория больницы кажется ему странной и Рэй не сразу понимает, в чем дело. И только тогда, когда «форд» проезжает через широкие ворота, осознание снисходит до Гаррати.       Территория пуста. Никаких тебе фургонов телевизионщиков. Никаких камер. Никаких молоденьких журналисток с большими микрофонами, что тянут за собой операторов, как щенков; дергают за шнур вместо поводка, а те и рады идти вперед. За длинноногой красавицей или за горячей новостью — не важно. Рэй знает, что каждый год победителей сопровождает целый отряд журналистов. Они пытаются поговорить, узнать, что чувствует победитель. Они душу готовы продать за интервью.       Но не сейчас. На Рэя всем плевать — у него нет ни Приза, ни истории. Только сумасшествие, о котором явно говорят за его спиной. О таком писать, наверное, не интересно? Он прикрывает глаза. Несколько часов — два с небольшим, кажется, если не повезет, — в пути непременно покажутся самыми долгими.       И это действительно оказывается так. Проходит минут двадцать, прежде чем мать решает предпринять еще одну попытку заговорить. Еще одну — потому как за неделю их было слишком много, однако Рэй имел возможность уйти от диалога. Маргарет давно поняла, что происходит, а потому всегда выводила женщину из палаты, стоило Гаррати повысить голос. Та не противилась, но явно ждала более подходящего момента. И дождалась.       — Рэй, неужели ты все еще злишься? — интересуется она, бросая на сына краткие взгляды. Они останавливаются на светофоре и Рэй в очередной раз выключает радио. Слушать музыку ему не хочется, а попытки солиста Alice is Chains узнать обо всем, чем он является, вовсе выводят из себя. И все же теперь, когда мама подает голос, Рэй жалеет о своем поступке. Лучше слушать музыку, чем отмахиваться от бесполезных односторонних попыток поговорить.       — Нет, — просто отвечает Гаррати, чем вводит мать в ступор, — Просто не хочу разговаривать с тобой. Ни сегодня, ни завтра. Смотри на дорогу, мам.       Он ведет себя, как малолетний эгоист, но что поделать? Нет абсолютно никаких сил на то, чтобы переступать через себя и играть роль неравнодушного человека. Гаррати прижимается виском к стеклу, невидящим взглядом впиваясь в толпу людей, ждущих, когда загорится сигнал, позволяющий им пересечь дорогу в противоположном направлении.       — Ты должен меня понять, Рэй, — упрямство в голосе матери выводит Гаррати из себя и он сжимает ладони в кулаки, гадая о том, когда же окончательно сдаст свои позиции под натиском негативных эмоций. Неужели она действительно уверена в своей правоте? Гаррати ловит себя на мысли, что его раздражает не только наглая уверенность, но и привычка стучать пальцами по рулю, отбивая одной ей известный ритм; и проницательный взгляд, которым она проникает в самую душу; и дребезжащий голос, обиженный. Словно это он, Рэй, наплевал на ее право принимать решения.       Гаррати ловит себя на мысли, что почти ненавидит женщину, сидящую рядом. За принятие решения, пусть и во имя его блага; за уверенность в собственно правоте; за невозможность исправить досадную ошибку. И за свое бессилие в этой ситуации, к которому она же его и привела. Он ловит себя на этих мыслях и они ожидаемо пугают.       — Не помню, чтобы успел у тебя что-то взять. Я ничего не должен, — цедит Рэй и с нарочитым интересом скользит взглядом по толпе. Вот высокая брюнетка с уставшим выражением лица; поправляет волосы лениво, явно мечтая как можно скорее добраться до дома. Вот крепкий подросток, держащий в руках баскетбольный мяч. Короткие шорты демонстрируют Гаррати разбитые коленки, однако на лице парня нет и капли сожалений. Вот худощавая старушка, прижимающая к груди цветочный горшок с каким-то экзотическим растением. Прикрывает его свободной рукой от внешних раздражителей, но тщетно. Рэй улыбается. Вот...       Если бы не ремень безопасности, он бы непременно впечатался носом в лобовое стекло. Рэй шарит рукой не глядя, пытаясь найти кнопку и освободиться, но взгляда не отводит от высокой фигуры, выделяющейся в толпе. Питер Маквриз оборачивается и замечает взгляд Гаррати — он улыбается Рэю и тот в этот самый момент тянется к двери, чтобы распахнуть ее. О ремне безопасности Гаррати напрочь забывает.       В этот же момент сигнал светофора дает разрешение ехать дальше и синий «форд» плавно трогается с места. Рэй зачем-то тянется к рулю, словно намереваясь остановить машину таким образом — сущая глупость, но думать у него отчего-то не получается. Мать отталкивает его руку с глухим возгласом.       — Что на тебя нашло?       — Останови машину, — севшим голосом просит Гаррати, но мать не реагирует. Она бросает в его сторону вопросительный взгляд, безмолвно требуя объяснений. Рэй дает их охотно, переживая о времени, которого и так слишком мало, — Он там. Понимаешь? Останови.       Пит следит взглядом за тем, как машина проезжает мимо. Теперь, в непосредственной близости, у Гаррати нет и капли сомнения в том, кто стоит перед ним. И желания сомневаться в реальности этого человека у него нет тоже — не все ли равно? Но мать машину не останавливает, а Рэй дергает за ручку двери, словно желая выскочить из нее на ходу.       — Рэй! — мать повышает голос до крика, силясь привлечь к себе внимание сына, — Рэй, там никого нет! Его нет! Даже если бы он был реален. Он был бы мертв!       Это тяжелое «бы» не кажется Гаррати уместным. Но оно отрезвляет. В самом деле, что на него нашло? Рэй обмякает на своем сидении и прикрывает глаза. Спорить бесполезно. Мать разогнала скорость до такой степени, что теперь им точно пришлют по почте талон из службы дорожной безопасности. Питер остается далеко позади, даже если бы он там был.       — Ты же видела его фотографию. Ты же... Почему ты сомневаешься в том, что он был там, со мной? — бесцветным голосом начинает Рэй, но чувствует, как с каждым словом снова начинает закипать.       Мать не отбивает пальцами ритм на обивке руля, она припечатывает ладонью.       — Хватит, Рэй! Хватит! Вернись с небес на землю и прими реальность, — она звучит неожиданно резко и Гаррати вздрагивает. Он смотрит на мать в немом вопросе, но она не обращает внимания. Лишь хмурится, испепеляя дорогу взглядом и, кажется, даже не смотрит на предупреждающие знаки, — О каком снимке ты говоришь?! Хватит. Ты сводишь меня с ума, неужели не понимаешь? Что с тобой происходит, Рэй?       С ним происходит что-то, чему Гаррати сам не может дать определения. Он снова отворачивается к окну, но на этот раз больше не смотрит на толпу спешащих по своим делам людей. У каждого из них есть цели и они идут, каждый к своей. Рэй бьется виском о стекло с глухим стуком.       — Полный, мать вашу, порядок.

* * *

Фрипорт, 23 мая.

      Дома должно было стать проще, однако Рэй не чувствует легкости от одного лишь пребывания на маленькой кухне. Более того, в каждой комнате его подстерегают неприятные мысли. Напряжение ощущается даже в полумраке собственной спальни, где раньше он всегда мог обнаружить глоток свободы и каплю личного пространства. Сейчас ничего личного не осталось — из каждого угла веяло осуждением и непониманием.       Рэй провел дома только несколько часов, но уже устал от бесконечного бегства — из гостиной в комнату, из комнаты на кухню. Мать следовала неотступно. Молчала, бросала косые взгляды, делала вид, будто следом за сыном ее привело неотложное дело, но словно ждала чего-то. Рэй с таким же упрямством игнорировал безмолвные обращения в свой адрес. После разговора в машине они не перекинулись ни одной фразой. Каждый думал о чем-то своем до тех пор, пока машина не остановилась на подъездной дорожке старого дома.       Родной район, в отличие от остального мира, встретил победителя должным образом. Из окна машины Рэй замечал радостные лица соседей и поднятые вверх большие пальцы. Замечал он и вспышки дешевых «мыльниц». Замечал — а после отводил взгляд. Увидеть в толпе призрак давно умершего человека снова было страшно. Рэя пугала собственная реакция на Питера, едва ли на самом деле находящегося в толпе. Он ведь знал, что это иллюзия. Знал?       Теперь уже уверенности как таковой не было. Воспаленное пережитым сознание не выдерживало нагрузки. Рэй чувствовал, как проседает его ощущение реальности под давлением этих игр разума, но боялся признать проблему даже наедине с собой. Он боялся и это заставляло злиться; он злился и это выплескивалось в пугающую его самого агрессию. Круг замыкается и повторяется циклично.       Гаррати шумно вздыхает и наклоняет пакет дешевого апельсинового сока над высоким стаканом. Он ловит себя на мысли, что с бóльшим удовольствием отправился бы спать — а затем признается, что дело вовсе не в банальной усталости. Безусловно, Рэй хочет скрыться от матери и очередных попыток поговорить. А еще от взглядов, виноватых и упрекающих одновременно. Но главная причина в его снах. Рэй давно заметил, что каждой ночи дожидается в нетерпении, а дни проводит в режиме автопилота. Каждый вечер он ложится в постель и ждет той самой встречи. Но Пит упрямо не приходит. А Гаррати не видит проблемы в нежелании жить реальностью.       Он подносит стакан к губам, когда слышит приближающиеся шаги. На кухне появляется мама. Моментально напрягшись, Рэй сжимает пальцами толстые стеклянные стенки крепче, но не дергается. Не подрывается в явном желании уйти. Он надеется на то, что мама снова бросит в его сторону пару неопределенных взглядов и оставит в покое. Он почти уверен в том, что так оно и будет, но...       — Рэй, я так больше не могу, — выдыхает мать, останавливаясь за его спиной. Гаррати шумно вздыхает и со стуком ставит стакан на столешницу. Получается излишне резко, потому как содержимое расплескивается и липкая лужица образуется вокруг толстого днища. Внимания Рэй не обращает ни на маленький беспорядок, ни на мать. Он упирается обеими ладонями в край кухонной тумбы и опускает голову. Кажется, даже челюсти сжимает слишком сильно в попытке сдержать эмоции, — Поговори со мной, пожалуйста.       Мама игнорирует напряженную позу сына или лишь делает вид. Она исполнена решимости, словно весь день набиралась сил перед тяжелым разговором. Если бы Рэй обернулся, он бы обязательно увидел это на родном лице — нежелание отступать, четкое осознание того, что сегодня они непременно поговорят, а так же неприглядную в свое непоколебимости уверенность в правоте.       Рэй не отвечает, но в его ответе женщина и не нуждается. Она кладет ладонь на его спину и старательно игнорирует то, как инстинктивно тот прогибается под прикосновением в бессмысленной попытке избежать контакта. Гаррати прикрывает глаза, гадая о том, сколько продержится; сколько сможет выслушать до того, как переполнится злостью по отношению ко всему миру.       — Рэй, что ты пожелал бы, будь у тебя возможность?       Рэй усмехается. Это что-то новенькое. Его не просят о прощении, не винят в недальновидности и глупости. Никаких упреков и никаких оправданий, лишь вопрос, ответ на который не сделает проще сложившуюся ситуацию. Гаррати качает головой, демонстрируя свое нежелание говорить. Мама вздыхает за его спиной. Вздыхает шумно и с надрывом, словно именно такого и ожидала. А затем опускает руку на столешницу. Выкладывает пачку сотенных купюр, перевязанную банковской лентой. Гаррати смотрит на деньги и вздрагивает. Отшатнулся бы, не стой позади него мать.       Деньги — самые обычные. Таких сумм Рэй в руках никогда не держал, но все же в купюрах нет ничего особенного. Обычные зеленые бумажки. Да, довольно ценные, но не вызывающие ровным счетом никакого отклика в груди. Кроме, разве что, налета досады. Вот эти деньги — причина, по которой у него не осталось даже малейшего шанса?       — У тебя есть столько денег, что хватит на две жизни, — продолжает тем временем мама, явно воодушевленная ответным молчанием и тем, что Рэй до сих пор не предпринял ни одной попытки покинуть кухню, — Ты можешь получить все, что угодно. Что такого ты бы загадал, Рэй, чего не можешь обрести сейчас?       Гаррати осторожно отстраняется. Он открывает один из навесных кухонных ящиков и достает большую стеклянную салатницу. Довольно тяжелая, она с глухим стуком опускается на столешницу. Мама осекается на секунду, а затем хватает Рэя за руку, но тот легким движением трясет кистью и сбрасывает с себя неугодные прикосновения.       — Рэй, о чем ты думаешь? Посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри на меня и поговори со мной, — выдержка, которая могла бы восхитить Гаррати в самом начале, иссякает теперь. Женский голос снова дрожит и вдруг речь становится торопливой, словно мама намеревается во что бы то ни стало успеть сказать все как можно скорее.       — Счет в банке на мое имя?       Мама на секунду теряется. Рэй говорит настолько тихо, что сложно понять — действительно ли он снизошел до ответного вопроса или это фантазия разыгралась не на шутку. Однако быстрый взгляд, брошенный им через плечо, быстро дает понять, что ничего не показалось. И мама энергично кивает.       — Конечно же на твое. Они открыли счет на твое имя в бостонском Стэйт Стрит Корпорейшн, но какое это имеет сейчас значение? — она снова предпринимает попытку коснуться, однако Рэй снова отмахивается от навязчивых женских пальцев. Он подхватывает со стойки пачку денег и срывает с нее ленту. Часть купюр пикирует на пол, однако Гаррати не обращает на это ровным счетом никакого внимания, — Что ты делаешь?       Пояснять Рэй не торопится. Он сминает те купюры, что остались в его руках, и отправляет в салатницу. Зеленые бумажки неприятно шелестят, словно пытаясь говорить с ним — в этом шелесте напоминания о случившемся. А помнить Рэю неприятно, потому он морщится и тянется к плите, чтобы с полки над ней стягивает початую пачку спичек.       — Рэй!       — Видишь? — Гаррати чиркает спичкой и бросает ее, горящую, в гору денег. Купюры вспыхивают легко и быстро, что заставляет Рэя улыбаться. Он переступает с ноги на ногу, впечатывая правую, протезированную, в несколько банкнот, оказавшихся на полу. В этом жесте все пренебрежение к выигрышу, которое копилось днями в груди Гаррати. Он оборачивается к матери и указывает ей на яркое пламя, пожирающее столь ценный хлам, — Ни хрена ты не видишь. А ведь это так легко вспыхивают твои тупые «извини». Что мне с твоих извинений?!       Он делает один шаг вперед, а мать отступает на два. Она бросает взгляд на дымящуюся и все еще горящую кучу денег, но не решается броситься вперед, чтобы потушить. Язычки пламени, едва лизнув дно навесных ящиков, тут же начинают опадать, словно тем самым обещая не устраивать непоправимого. Рэй же на образовавшийся беспорядок внимания уже не обращает, смотрит прямо в лицо матери.       — Что ты ходишь теперь за мной? Думаешь, можно два раза извиниться и все будет, как прежде? Ты права не имела принимать решение за меня, понимаешь? И я не хочу слушать твои извинения, меня от них воротит, — он подносит ладонь к горлу, демонстрируя, насколько ему все надоело. Каждая фраза звучит громче предыдущей и в конце Гаррати почти срывается на крик, — Думаешь, можно починить меня? Нельзя. Нельзя, понимаешь?       Вибрация в голосе звучит не напрасно и глаза Рэя вдруг начинают влажно поблескивать в тусклом свете. Он несколько раз моргает, пытаясь избавиться от режущего ощущения, но получается лишь хуже. Предательская слеза — он может поспорить на то, что она не соленая, а горькая, — катится вниз.       — Рэй, успокойся, пожалуйста. Давай ты выпьешь и мы... — Рэй издает глухой возглас, когда хватает со стойки стакан, наполненный соком, и с чувством швыряет его на пол. Тот встречается с плиткой в громком перезвоне и разлетается на мелкие осколки. Желтые капли дешевого сока оседают на дверцах кухонной тумбы, на полу и носах светлых женских туфель.       Рэй же шагает снова, сокращая расстояние между собой и матерью. Под его ботинком крошится один из осколков, но Гаррати внимания не обращает. Он сжимает кулаки и безумия во взгляде в один момент становится слишком много. Насколько, что страх в женских глазах, подведенных угольно-черным, прекращает бесполезные попытки спрятаться. Выливается в такие же крупные слезинки.       — За деньги не купить всего, когда же до тебя дойдет?! — он поднимает руку и ловит себя на мысли, что хочет переступить черту допустимого. Хочет шагнуть еще дальше, чем уже это сделал. И эта мысль на секунду отрезвляет и его руки повисают вдоль туловища безвольными плетьми, — Эти деньги ничего не могут исправить. Ничего, блять. Абсолютно. И ты предлагаешь мне радоваться этому? Да весь Фрипорт подтереться может этими бумажками, если угодно!       Гаррати становится тише. Последняя фраза звучит не зло, но отчаянно и жалко. Он оступается и едва не падает — в порыве забыв про костыль, теперь он оказывается без поддержки. Волей невиданной удачи Рэй вовремя хватается за столешницу, но эта минутная слабость его успокаивает.       — Если эти бумажки на что-то и годны, то для того, чтобы доказать мою правду, — цедит он, прежде чем направиться к выходу из кухни. Он двигается медленно, но решительно. Плечом оттесняет мать в сторону и не оборачивается даже тогда, когда за спиной раздается неожиданно громкий хлопок.       Толстое стекло салатницы нагревается и лопается под воздействием высокой температуры. Отлично.