His First Love(s)

Ему от Маркуса ни холодно ни жарко. Новенький как новенький, ещё какой-то поломанный временем и миром мальчик. Ничего особенного. Только... Маркус не сломан? То есть, сломан, да, но... но не так как он. Лекс не влюбляется в него сразу, это он понимает с самого начала, да и вообще, не сильно и влюбляется, совсем. Маркус ему скорее нравится, как нравится пятиклашке самый красивый мальчик в классе, как нравится та или очередная модель, — и обоготворяет Маркуса, Лекс так же. Сначала его привлекает Маркус просто, как сексуальный объект, поскольку, ну, не заметить такую красоту рядом с собой может только слепой. Но, больше всего Миллера привлекают его кудряшки, — мягкие, создающие контраст с его острыми скулами, волевым подбородком и шрамом на пол лица. На уроке Скорпиона... вау. У Лекса нет слов, ни единого, когда Маркус заступается за него (и за Билли), Миллер удивляется, и... совсем немного наверное, начинает восхищаться Маркусом. Вообще, замечает Лекс, Маркусом легко восхищаться. Он просто такой человек, делает слишком храбрые — практически на крае тупизма, — поступки, и всегда остаётся жив. И, остаётся с чем то вроде надежды, — хотя в Кингс Доминион этого слова вообще, по природе нет. Он и в него, Лекса, вселяет надежду, капля за каплей, вливается как яд. Надежда. Когда есть надежда, — есть что терять. Это Лекс знает не понаслышке, поэтому он не хочет, вот совсем нет, иметь её. Поэтому он отдаляется от Маркуса, да и вообще от всех. Но, Маркус словно жвачка, (или на самом деле Лексу не хочется отдаляться?) никак не отлепится. В конце концов он и перестаёт пытаться. Иногда, он вспоминает тот поцелуй, — тот глупый, очень глупый, поцелуй, — который Лекс, так сказать, подарил Маркусу. Простой, ничего (тогда) не значащий, ни для одного из них, чмок. Лексу просто было скучно. Позже, когда он уже влюбляется в Маркуса, он вспоминает этот момент часто, (и, по мнению его второго «я»:), слишком. Это невыносимо, не общаться с Маркусом. То есть, не то чтобы не общаться но, просто не знать- не знать как выразился при нем. Каждый раз когда Маркус заходит в комнату, — или на крышу, или куда либо ещё, это неважно, — рот Лекса будто начинает жить отдельной жизнью, он говорит столько глупостей при Маркусе (не то чтобы он говорит слишком умные вещи без его присутствия, но всё же), это ужасно. Он хочет ударить себя по лбу. А лучше просто исчезнуть но... Но. Маркус смотрит на него с такой нежностью. И это держит. Привязывает. Лекс не понимает почему, чем он — Миллер, — заслужил чтобы Маркус (а вообще кто либо), смотрел на него так. Однажды, Маркус застаёт его в душевой, задыхающегося, усталого, растерзанного Виктором. У Лекса разбита губа, и, кажется ребро, а ещё вывихнута рука, и синяки расцветают на теле. Маркус не заставляет его чувствовать себя слабым, не смеётся над ним, нет. Просто медленно, осторожно, возвращает его руку на место. Промывает раны, гладит его спину, и успокаивает. Он улыбается ему нежно-нежно, волнуется так явственно, и ерошит ему волосы. Помогает ему одеться, Лекс практически не может двигаться, доводит до комнаты. Говорит: — Если они опять это сделают скажи мне. Говорит: — Все будет в порядке Лекс. И ещё: — Я защищу тебя. И это, наверное ломает его. Лекс прижимается к нему быстрым беспорядочным поцелуем. Мажет в нос, в губы, в подбородок, целует щеку. Бормочет «о господи просто- прости» со своим фирменным британским акцентом. И убегает. Он избегает Маркуса всю следующую неделю. И ещё. Не встречается с ним взглядом на посиделках Крыс. Вообще пытается избегать и их. Маркус опять встречает его в душевой. Дежа вю. Только вот... в этот раз избит Маркус, а Лекс заходит случайно. Он сидит у стены, весь в синяках, порезах, у него опять порезан нос, и курит. Будто бы все нормально. Будто ему не больно. У Лекса сжимается желудок, и, вроде бы, то что нормальные люди называют сердцем. Проходит, кажется, вечность, пока Маркус докуривает и наконец говорит: — Привет Лекс. И поворачивает к нему голову. Миллеру хочется убежать, спрятаться, кажется что это он обнажён, а не Маркус. — Здорово дружище. — неловко выпаливает. А затем, делая всё какой то комедией: — помочь? Маркус усмехается. Поднимается со стоном (Лекс борется с желанием подбежать и помочь). — Если это какая то новая шутка, дружище — слово дружище он выплевывает с ядом, с ненавистью, — то, нет. — Резко говорит он. У Лекса желание извинится, за все; за то что Маркуса избили (хотя это не его вина), за то что избегал его, за тот поцелуй. Лекс подходит ближе. Мягко дотрагивается до скулы Маркуса и шепчет: — Не шутка. — и, впервые после того инцидента в душевых (читать недо-поцелуя), не добавляет дружище. Маркус сморит на него сощурившись, немного недоверчиво, и изучающе, затем выпаливает: — Хорошо. — Хорошо. Они вытирают ему кровь, Лекс чуть задевает синяк на правой скуле пока вытирает нос, Маркус шипит, Лекс извиняется. Они разговаривают не о чем и обо всем, как будто раз и все, Лекс просто включился, он рассказывает Маркусу про его любимую группу, про комиксы, про попытки писания стихов, читает ему то что помнит, вспоминает неловкие моменты украденного детства... а Маркус слушает, и, к удивлению, не смеётся, отчасти потому что ему не хочется и отчасти потому что ему больно. Они доходят до комнаты Маркуса, разговор затихает и Лекс мнётся, не знает что делать: попросить прощения за то что случилось неделю назад или просто уйти? Или остаться с Маркусом или... что. Что он должен сделать. Лекс паникует. Он делает глубокий вдох пытаясь предотвратить тот поток слов который происходит каждый раз когда он не знает что сказать. К сожалению, у него не получается. Лекс начинает бормотать. Маркус смотрит на него пять, шесть, восемь, десять секунд а затем. А затем. Затем, Маркус, медленно поднимая руку кладёт палец на губы Лекса заставляя того замолчать. — Все хорошо, — говорит Маркус. — Не бойся, — говорит Маркус. — Я тоже. — шепчет он. Поцелуй получается медленным, нежным, изучающим. Словно пёрышко. Просто, целомудренно, без языка. Сердце Лекса начинает биться чаще. Маркус кладёт руку ему на скулу, а сам Лекс — Лопесу на талию. Это так спокойно, защищенно, обещающе. Лекс растворяется в этом. Он ощущает улыбку Маркуса, чувствует радость разливающуюся по венам. Они отрываются друг от друга. Кивают. Лекс уходит. Все будет хорошо. После этого они с Маркусом вроде... встречаются? То есть, никто не знает, они даже не кидают друг на друга взгляды дольше и больше положенного. То есть Маркус нет, Лекс за себя не ручается — он уверен что все видят как его глаза наводняются сердечками а рот начинает говорит глупости как только Маркус улыбается. Но Лекс часто заходит к Маркусу в комнату, и наоборот. Они читают комиксы, Маркус рассуждает о мире (пока Лекс слушает с открытым ртом), держаться за руки (когда одни конечно Лекс не подходит для ППЧ — публичного проявления чувств — да и они вовсе не хотят чтоб из гнобили ещё из-за этого), целуются. Последний пункт Лексу нравится больше всего, он уверен, поцелуи Маркуса это лучшая вещь в мире (не то чтобы он считает это вещью вы не поняли-). Он пишет про них стихи, целыми страницами описывает то или иное движения языком или губами. Описывает его улыбку, тот как чувственно, медленно, Маркус гладит большим пальцем его кисть. Показывает Маркусу эти стихи и Маркус краснеет, улыбается. Рисует его портрет. Лекс прикрепляет его к тетради со стихами и каждый раз как ему грустно (а ему часто грустно), и когда он не с Маркусом и скучает по нему, — смотрит, проводит по линиям, и улыбается. Маркус как тёплый камин посреди Кингс Доминион, все борются за его внимание, Лексу приятно что он получат больше всего.