Моя Сэмпай

      «Лучше синица в руках, чем журавль в небе» – неустанно повторяют люди вокруг, всякий раз стремясь научить тебя наслаждаться тем, что у тебя есть, а не стремиться к тому, чего у тебя никогда не будет. Но, чёрт возьми, этот журавль в небе… настолько красив и грациозен, что хочется отрывать от ближайшего забора доски и из них делать себе лестницу к нему. Твой взгляд устремлён ввысь, к небу, чистому и светлому, а от перьев большой и сильной птицы отражается солнечный свет. Тебе хочется туда, к нему, хочется взмыть в небо на самодельных крыльях туда, где гул ветра заглушает шумом в ушах собственное сердцебиение. Только лишь бы быть вместе с ним, с этим журавлём.       Пустые школьные коридоры, наполненные лучами уходящего за горизонт солнца, кажутся этим самым небом. Вместе с ним плывут по небу облака, вместе с ним бежит по пространству ветер, закручиваясь в спираль. Только происходит всё это за окном, за тонким слоем стекла, пока здесь, внутри, тишина. Только лишь шаги глухим эхом уходят взад и вперёд, пока тут никого нет и не будет.       Он всегда приходит раньше. Привык всегда вставать с первыми лучами солнца, созерцая еще одинокий мир, ведь остальные люди в большинстве своём еще спят. Этот светлый, безобидный мир, в котором есть только один наблюдатель. Люди всегда всё портят. Они, как тараканы, сгущаются в какие-то кучки, шумят и надоедают. А пока их здесь нет, то можно насладиться даже таким местом, как старшая школа.       В любом правиле есть своё исключение. Многих такие исключения раздражают, ведь они заставляют себя запомнить, заставляют относиться к себе, как к чему-то особенному и важному. Вот и в правиле: «Люди всегда всё портят» – есть своё исключение. Но оно, в отличии от тысячи других, по-особенному прекрасно.       Отворяя дверцу, он не ожидал кого-либо здесь еще увидеть, поэтому за неё удивленный взгляд зацепился сразу. Она сидела за партой у окна, в полном одиночестве. Её длинные, чёрные волосы были заплетены в две толстенные косы, что свисали вниз, вплоть до подола её серой юбки. Очки в чёрной, толстой оправе как-то слишком сильно выделялись на фоне светлой кожи и больших, золотого отлива глаз. Там же, за линзами, скрывались густые ресницы, а тонкие, изящные брови так и стремились спрятать свои кончики за оправой очков. Пучки волос причудливо обрамляли округлое лицо, что прежде было отвёрнуто от остального пространства класса к тому пейзажу, что раскинулся за окном.       – Доброе утро, Сэмпай, – говорит он, ведь она так и не обратила на него своё внимание. Акцент ломает его приветствие, кажется, он никогда не привыкнет к этому.       Её чёрная макушка вздрагивает и поворачивается. Её обыкновенно строгое и холодное выражение лица вдруг исчезает, уступая место застенчивой и неловкой улыбке.       – Я же просила… меня так не называть здесь, – тихо говорит та, уводя взгляд куда-то в сторону.       – Мы же здесь одни, – его аргумент лишь заставляет её надуть щеки и фыркнуть.       – Доброе утро.       Она всегда очень смущается, когда он называет её так вне их клуба. И, вообще, очень сильно теряется и запирается в себе, когда её не окружают холсты, а в её руках нет кистей и палитры. Многим она кажется персонажем либо чудным, либо недосягаемым и отдалённым. Но вот ему она всегда казалась… прекрасной.       Иностранцу всегда тяжело, куда бы он не приехал жить. Еще год назад, когда его и его маму сюда привез глава семейства, у него был жуткий акцент и абсолютное непонимание, как адаптироваться к новой среде. Здесь всё по-другому, всё чуждо. И он сам здесь чуждый, другой, выделяющийся на фоне других учеников парень. Слишком высокий, чтобы его не заметить, слишком прямолинейный, чтобы общаться с ним так, как с земляками. С первых минут своего появления здесь он стал изгоем. От него, словно как от прокажённого шарахались одноклассники, даже учителя. Но он не мог их в этом винить, потому что понимал, что у большинства нет никаких плохих мыслей о нём. Они… просто боятся его, как кого-то им непонятного и неизвестного.       Спасительную ниточку дали ему его прежние увлечения. Рисование и музыка. Он открыл для себя такую вещь, как клубы. Для него это было в новинку, но от этого лишь появился интерес. Музыкальный клуб закрылся еще до его перевода, а вот клуб изобразительного искусства еще держался на плаву. У них было мало участников, поэтому они с радостью приняли иностранца. Пожалуй, они даже не задумывались над тем, умеет ли он рисовать вообще.       В любом правиле есть исключение. Семпай – такое исключение, которое даже среди всех исключений кажется исключительной. Однажды он пришёл в клубную комнату, чтобы отдать своё заявление на вступление. Тогда-то они и встретились впервые, по-настоящему. В классе они сидели в разных концах, и он никогда не обращал на неё своё внимание, как и, удивительно, и она на него. Семпай она лишь по одной той причине, что рисует она куда лучше, чем остальные члены клуба, ведь занимается с детства. Все так привыкли её называть так, что это стало её прозвищем.       Стоит ли врать, ходить вокруг да около и мечтательно зависать в своих мыслях? Особенно, когда можно прямо себе, признаться. Тогда он влюбился в неё, окончательно и бесповоротно. Она никогда не обращала на его акцент внимания, и для неё, как будто бы, было безразлично то, что он иностранец. Разве такой человек может не запасть в самое сердце? Пожалуй, она запала куда глубже, пускай даже она сама об этом и не подозревает.       Он сел за свою парту, достал пару тетрадей, всякую канцелярскую утварь. До начала учебного дня еще много времени. Взгляд облизывает помещение их класса, но всякий раз цепляется за силуэт в другом конце класса. Они практически не общаются вне клуба, лишь пару неловких фраз в их ежедневном приветствии выдаёт то, что они знакомы.       Скука вдруг заставляет его взяться рукой за карандаш. Уж слишком этот пустой белый лист в тетради дразнил его. Непозволительно ему оставаться и впредь таким же пустующим. И в классе был лишь один объект, который можно было бы нарисовать. Пальцы сами начинают водить графитовый носик по бумаге, заставляя его выводить плавные линии.       Его немногочисленные приятели замечали его взгляд. Они говорили: «Она тебе не светит», «Она какая-то странная, ты сам вообще в себе?», «Ты же иностранец, даже не рассчитывай». Но они даже и не подозревают то, насколько она добрая и заботливая девушка. Они никогда не видели её улыбки, никогда не слышали, как она болтает о каких-то мелочах. Они не знают, как свободно они общаются, стоит им оказаться вдвоём еще перед пустым холстом.       За своим занятием он не замечает, как класс наполняется другими учениками. Он смотрит на неё, продолжая рисовать, и прекращает лишь тогда, когда толпа людей загораживает её от его взора.       Может, она и завтра придёт сюда пораньше?