Моя Сэмпай

      Они договорились встретиться перед уроками в клубной комнате, чтобы сразу показать друг другу свои картины. Надо ли говорить, как дрожали внутренности с самого момента его пробуждения? Удивительно, как он вообще умудрился сомкнуть глаза прошлой ночью. Ведь всё происходящее казалось сном. Неужели, он правда это сделает? Он будто бы сознательно поставил себя в безвыходное положение, чтобы это наконец-то случилось.       Еще с вечера прошедшего дня картина находится в чехле. Давно нанесены последние штрихи, давно уже высохла краска. Он боялся сказать о том, что закончил. Сделал это лишь тогда, когда сама Сэмпай закончила и сказала об этом. Столько вложено в эту картину, столько его чувств, желаний и эмоций. Осталась, ведь, мелочь! Стянуть с неё ткань и показать, а всё самое главное картина скажет сама, за него.       Фантазия рисует совершенно разные исходы их утренней встречи. Они впервые за долгое время встретятся не в классе, а в клубной комнате, теперь уже наедине. Воображение и само рисует что-то тайное вокруг того, как ведёт себя Сэмпай. Но, это всего лишь воображение. Доверять ему нельзя.       Телефон брякнул три простых нотки. Пора собираться.       Все люди вновь покинули мир, так рано ни в школу, ни в университет, ни на работу никто не ходит. Улицы убегали по склону вниз, затем выгибали свои спины на холмах, солнце уже поднялось, но шторы домов всё еще закрывают окна от его лучей. Он идёт по привычному пути, но теперь на плече у него широкий, плоский чехол. Он зачем-то останавливается, когда светофор просит его об этом. На улице совершенно нет машин, но он почему-то ждёт звукового сигнала, разрешающего идти дальше.       Много мыслей крутится в голове, но никакая из них не кажется здравой. «Лучше синица в руках, чем журавль в небе» – постоянно твердят окружающие, обрубая всякое стремление к этому желанному, синему небу. А что делать, если синицей оказался сам ты, и главная твоя мечта – это летать вместе с журавлём?       Не решись он тогда приложить карандаш к бумаге, быть может, у него больше и не было бы шанса даже попытаться взмыть в небо и приблизиться к нему. Укрытая в густых и зелёных кронах деревьев школа медленно выплывает своими белыми боками к горизонту. Он идёт по дорожке, вдоль высокого, чёрного забора, к главным воротам.       Внутри было также пусто и просторно. Люди всегда и всё портят. Но во всех правилах всегда есть исключение. Одно исключение наверняка уже ждёт его в клубной комнате.       – Доброе утро, Сэмпай.       Как и прежде, она сидела у окна. Но на этот раз на небольшом стульчике перед холстом, накрытым простынёй. Она задумчиво упёрла подбородок в ладонь и буквально гипнотизировала холст перед ней. И привычно вздрагивает, стоит ему окликнуть её.       – Доброе, – отвечает та.       Она вдруг стала не очень многословной. Он замечает, как она волнуется. Наверняка бы он бы тоже волновался показывать портрет, когда как прежде никогда не рисовал живых людей. Парень молча опускает на пол чехол и достаёт из него в ткань завернутую картину. Он осторожно укладывает её на мольберт и не сразу осознаёт, что пора.       – Давай, ты первый, – говорит Сэмпай.       В руках, как и в коленях, тут же поселилась дрожь. Парень сначала посмотрел на девушку, а затем на собственную картину. Сэмпай наблюдала за ним, но почему-то всё время отводила взгляд. Он подходит к мольберту и не спеша разворачивает ткань, опуская её вниз. Ком подступает к горлу, мешая говорить, он жмурит глаза и отходит.       – Я… Я нарисовал тебя, Сэмпай. Я всё время наблюдал за тобой в классе и… решил, что хочу нарисовать тебя там. Не знаю, как это объяснить… или сказать, но ты… ты…       Слова никак не связываются в цельное, конкретное предложение, просто ссыпаются с губ, как какой-то песок. Он и так не мастер речей из-за акцента, тут вообще трудно было понять, что он хочет сказать. Но тут она дёргает его за край рубашки, слышится её тихий голос:       – Эй.       Он открывает глаза. Перед ним его картина: она по-прежнему сидит в классе, в полном одиночестве, задумчиво смотрит на пейзаж за окном, теперь уже вместе с тем, кто смотрит на эту картину. Теперь она больше не одинока, она смотрит в окно вместе с ним. Он поместил туда внимание к каждой детали, но выразил свою чувства в каждой линии, мазке, подобранном цвете. Что же она от него хочет.       – Посмотри на мою, – говорит та. Её лицо почему-то очень красное, а она так и норовит спрятать свой взгляд за его спиной. Он немного удивленно смотрит сначала на ней, а затем на картину. Через несколько мгновений он шмыгает носом.       На картине был изображен художник из другой страны. Он сидел на табурете пред мольбертом и что-то внимательно и сосредоточенно рисовал на нём. Это был взгляд со стороны, с той стороны, где сидит Сэмпай. На картине был он, его застали за привычным занятием необычайно красивым и подробным.       – Ты… с самого начала мне понравился, – тихо признаётся та, всё еще пальцами крепко держась за край его рубашки. – Ты всегда выслушивал мою болтовню, относился ко мне как к обычной девушке, хвалил мои рисунки и… мне очень весело с тобой.       Счастлив? Нельзя описать это чувство одним, пускай и очень ёмким, но лишь словом. Внутри всё скакало туда-сюда от радости, а к глазам то и дело норовили подкатить слёзы. Он никогда и не мог подумать, что влюбится в кого-то так сильно и крепко, чтобы подобное испытать. Знал ли он когда-то, к чему приведёт его стремление оторвать от забора доски, построить из них лестницу и добраться до журавля?       – Ты тоже мне нравишься, Сэмпай, – говорит тот, решаясь наконец-то взять её за руку. Он поворачивается к ней и смотрит в её золотистые глаза за толстой, чёрной оправой.       – Я очень рада, – шмыгает та носом в ответ. – И, пожалуйста, зови меня по имени…