separate ways and sleeping dogs

      Дин не выпил ни капли алкоголя за последние три года, но всё его решение бросить пить и продолжать оставаться трезвым заключается в том, что иногда он убеждает себя, что просто… притворяется.       Как будто он сам себя разыгрывает. Он не уверен, почему, но иногда это ощущается так, словно он маленький ребёнок, окружённый взрослыми, мудрыми людьми, которые знают что-то, чего он никогда не поймёт. Это странная смесь чувства несостоятельности и ощущения, будто он прыгает выше своей головы. Было ещё хуже в начале, когда он только взялся за ум и начал выкладываться по полной. Тогда он просто ждал, что облажается, как и всегда, вернётся к старым привычкам, потому что думал, что на самом деле никогда не был способен выбраться из всего этого.       Но в эти дни стало проще. Он трезв уже три года, поэтому может засунуть всё это дерьмо подальше, когда оно начинает звучать слишком громко в его голове. Ведь у него есть доказательства, не так ли? Три года трезвости — это всё, чем он может размахивать как факелом в своей голове. И там нет места для белых флагов поражения.       Тем не менее он не застрахован от подобного тупого дерьма, происходящего с ним время от времени. Даже сейчас, когда прошло целых три года. Но это нормально. Вот тут-то на помощь и приходит Бобби.       — Какого чёрта тебе нужно, Дин? — вот так Бобби отвечает на звонок ровно после трёх гудков. Он всегда отвечает на телефонные звонки.       — Они начали продавать «Маргариту» в пакетиках, ты знал об этом? — спрашивает Дин. — Они выставляют их на всеобщее обозрение вместе с текилой. Тут сказано, что нужно просто смешать и заморозить, затем бум, замороженная «Маргарита».       — Ты даже не любишь «Маргариту», — говорит Бобби.       — Эм, ну, я не особо привередлив, — отвечает Дин. Он косится на мягкий пакетик «Маргариты» в своей руке, а затем переводит хмурый взгляд на бутылку текилы. — С каждым днём это дерьмо становится всё более и более доступным. Как будто весь мир хочет, чтобы я выпил, Бобби. Это знак.       — Нет, это ты снова ведёшь себя как балбес, — Бобби хмыкает, на заднем плане слышится шарканье. — Положи это дерьмо на место и возьми то, за чем пришёл в магазин.       Дин вздыхает и делает, как ему было сказано, возвращая пакетик на место и направляясь к хлебному отделу, который и был его первоначальным местом назначения.       — Мне нужно было взять булочки для хот-догов.       — Ну, так и возьми их. На хрена ты вообще смотришь на пакетированные «Маргариты»? — бормочет Бобби.       — В свою защиту могу сказать, что в первый раз их вижу. Но это безумие, что существуют напитки, которые я раньше никогда не пробовал. Делай ставки, Бобби. Как думаешь, что в итоге меня доконает? Думаю, ещё месяца три, и у меня будет рецидив.       — Если тебе так не терпится отведать собственной блевотины, приезжай, и я врежу тебе по яйцам. Я не собираюсь делать никаких ставок, парень, так что заткнись к чёртовой матери.       — Ты бы вытащил меня из канавы, да?       — Сначала бы обоссал тебя, но потом да, балбес.       Дин ухмыляется.       — Оу, тебе не всё равно.       — Я никогда и не говорил, что мне всё равно. Звучишь сегодня слишком сентиментально, принцесса, — ворчит Бобби. — У тебя что-то происходит?       — Ничего особенного, на самом деле, — признаётся Дин. — Друзья должны сегодня зайти, так что я готовлю. В общем-то всё. Ты тоже заезжай, если есть желание, вход свободный.       — Ну, мне сегодня больше нечем заняться… А нет, я должен подвезти одного парня, который сдаёт в утиль свою дерьмовую машину. Сказал ему, что подброшу до дома, раз он недалеко живёт.       — Приходи с ним, если хочешь. Я его знаю?       — Не думаю. Но правда могу взять его с собой. Он кажется милым, и я думаю, что он вроде как одинок.       — Как я и сказал, вход свободный, Бобби.       — Эм, хэх, — вздыхает Бобби. — Мне нравятся твои бургеры. Так что, наверное, буду.       — Отлично, — Дин одаривает даму за кассой лёгкой и немного неловкой улыбкой, расплачиваясь за булочки для хот-догов. Она выглядит раздражённой из-за того, что он разговаривает по телефону, и он сам понимает, что это немного грубо, но он не знает, как объяснить, что он взрослый мужчина, которому иногда нужно с кем-то поговорить, чтобы удержаться от покупки алкоголя просто потому, что это новинка, и он никогда не пробовал его раньше. На самом деле он даже не хочет пытаться. Он предпочтёт просто выглядеть придурком в её глазах. — Можешь принести что-нибудь, если хочешь.       Бобби фыркает.       — Я буду там только ради бесплатной еды. Я ни хрена не принесу.       — Жадина.       — Просто бережливый.       — Одно и то же, — Дин закатывает глаза, выходя на улицу, слегка размахивая пакетом. Он садится в машину и захлопывает дверь, подкидывая ключи в свободной руке.       — Ты вышел из магазина? — спрашивает Бобби.       — Ага.       — Хорошо, — просто говорит Бобби. — Увидимся через пару часов, Дин. Осторожней там. Дороги затопило прошлой ночью. Проклятый дождь.       — Да не говори, — бормочет Дин, выезжая с парковки. — Ладно, Бобби, до скорого.       Они прощаются, и Дин расслабляется по пути домой, забывая о существовании пакетированной «Маргариты».       Так иногда бывает. Нет, он не полностью сбивается с пути, он отвлекается. Это так же легко, как споткнуться и посмотреть под ноги на остановившую его преграду. Самое трудное после — это продолжить идти. Время от времени ему просто необходимо, чтобы кто-нибудь его подтолкнул.       Поначалу он звонил Бобби по три-четыре раза в день, а Бобби брал трубку каждый раз, независимо от того, сколько было времени. Это было странно. Иногда Дин мог позвонить Бобби даже тогда, когда не был близок к срыву или чему-то подобному, просто для того, чтобы проверить, ответит мужчина или нет. Джон почти никогда не отвечал на звонки. И тот факт, что Бобби отвечал всегда, несмотря ни на что, удивлял Дина.       Самое лучшее в Бобби — это то, что он не ведёт себя так, словно Дин глупый или странный со всеми своими звонками. Или словно у Дина нервный срыв. Он не обращается с ним как со стеклянным, и не реагирует так, как будто это ненормально, и не жалуется так, как будто предпочёл бы вообще не связываться с Дином. Даже когда Дин звонил ему каждые шесть часов или в три утра, он всегда отвечал на телефонные звонки.       Со временем потребность Дина звонить Бобби уменьшилась. Он редко делает это в эти дни, по крайней мере в связи с алкоголем. Он может месяцами обходится без того, чтобы Бобби отговаривал его от покупки спиртного. Но он всё ещё регулярно звонит Бобби без причины, просто чтобы поболтать, и даже не о чём-то, связанном с его трезвостью, и Бобби совершенно не против этого. Он просто отвечает, каждый раз.       Когда он возвращается домой, сразу начинает готовить.       Он вытаскивает гриль, потому что это выходные, и Сэм уговорил его устроить что-нибудь. Это не совсем вечеринка, просто возможность собраться вместе всем желающим. Это маленький городок. Практически все знают друг друга.       У него существует всего несколько правил для людей, приходящих к нему в дом. Самое главное из них — никакого алкоголя. Это к лучшему, потому что сейчас он живёт в доме, где никогда не бывает алкогольных напитков, даже пива. Он переехал сюда около двух лет назад и не позволяет никому приносить сюда это дерьмо. Безопасное пространство или что-то типа того. Просто так проще.       Есть и новое правило — никакого Каса.       Сэм очень напрягся, когда Дин сказал ему об этом, но это тоже к лучшему. Он уже объяснял брату, что Кас не хочет с ним пересекаться, но Сэм, кажется, не особо в это поверил. Его сомнения просто очевидны, и он продолжает намекать, что мог бы помочь им сблизиться, не то чтобы снова сойтись — хотя Дин знает, что Сэм бы хотел этого — но просто сделать так, чтобы два важных для него человека снова могли проводить время вместе. Это мило, но… нет.       Кас очень чётко дал ему понять, что даже друзьями они быть не могут. Это его решение, и Дин должен его уважать. Честно говоря, он совсем не уважал Каса, когда должен был. Однако он может делать это сейчас, независимо от того, как сильно ему снова хочется вторгнуться в его жизнь. Он хочет быть рядом с Касом, хотя знает, что не должен, но также он не может принуждать его. Кас заслуживает хорошей, счастливой жизни. И если без Дина ему будет лучше, что ж, да будет так.       В любом случае Дин совершенно не справился с задачей — не думать о Касе при любой возможности. Но мысли и действия — это разные вещи. Только действия важны, он научился этому, и этот урок был одним из самых важных в его жизни.       Люди начинают собираться ещё до того, как Дин заканчивает с готовкой. Чарли приезжает первой, «Pocketful of Sunshine» звучит из её телефона, когда она хватает одну из его лопаток, размахивая ей как мечом, затевая с Дином схватку не на жизнь, а на смерть. Сэм и Джесс появляются позже, заставая их за яростным фехтованием лопатками, и Джесс мгновенно вливается в атмосферу, начиная комментировать их дуэль, пока Сэм вываливает на стол, кажется, бесконечные пакеты с чипсами.       К тому моменту, когда Дин заканчивает с готовкой, его двор почти переполнен. Эллен здесь. Джо, Энди, Эш, Миссури, Джоди, Донна, и даже Мэг. Дин не знает, кто пригласил эту засранку, но он бросает на неё свирепый взгляд и щёлкает жирными щипцами по руке, когда она пытается стащить хот-дог. В отместку она, даже не дрогнув, хватает горячий уголёк и засовывает его Дину за шиворот, заставляя его громко ругаться и скакать, пытаясь вытрясти его.       Конечно же, именно в этот момент появляется Бобби.       — У тебя шило в заднице? — спрашивает Бобби, вываливая на стол три коробки с пирожными, потому что в душе он тот ещё добряк.       — Эта грёбаная сука, Мэг, засунула чёртов… — Дин обрывает себя в тот момент, когда наконец полностью поворачивается, чтобы посмотреть на Бобби.       Гость, которого привёл Бобби, естественно никто иной, как грёбаный Кас, потому что конечно же, как иначе. Дин замирает.       — Здравствуй, Дин, — приветствует его Кас.       — Вы знакомы? — спрашивает Бобби.       Дин прочищает горло.       — Привет, Кас, — говорит он, и его голос неосознанно смягчается. Он отрывает взгляд от Каса и смотрит на Бобби. — Ага, мы знакомы. Он, эм, мой бывший.       Бобби вздрагивает, удивлённо моргая. В его защиту стоит сказать, что Дин никогда не упоминал имя Каса в их разговорах. Так что это не его вина. На мгновение он кажется ошарашенным, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Каса, который косится на Дина со смесью подозрения и замешательства во взгляде. Дин вздыхает.       — Кас! — радостно кричит Сэм, появляясь из-за плеча Дина с широкой улыбкой. — Чувак, не знал, что ты зайдёшь! Рад тебя видеть!       — Я и не собирался, — бормочет Кас, всё ещё косясь на Дина. — Я сдал машину Габриэля на металлолом, и Бобби предложил отвезти меня домой. Затем он сказал мне, что мы ненадолго «заскочим» в чей-то дом, — он изображает кавычки в воздухе, потому что невероятно нелеп и чертовски сексуален, Боже. — Я не знал, что меня привезут сюда.       — Ну, а я не знал, что ты знаешь Дина, — бормочет Бобби, морщась.       — Бобби — мой спонсор, — говорит Дин Касу, потому что знает, что ему интересно. Он всегда интересуется всем на свете. — Это он терпит всё моё дерьмо, когда мои руки тянутся к бутылке. И, ну, он член семьи.       — Слишком сентиментален сегодня, — снова замечает Бобби.       Дин отмахивается от него. А Кас, не теряя ни секунды, поворачивается к Бобби и спрашивает прямо в лоб:       — Значит ты знаешь, почему Дин перестал пить?       — Боюсь, что нет, — отвечает Бобби, слегка приподнимая брови. — Он так и не удосужился рассказать мне, да это и не важно. Причины, по которым человек решает бросить пить, редко бывают теми же причинами, по которым он остаётся трезвым.       — Это ли не правда? — фыркает Дин. — Если ты не остаёшься трезвым, чтобы быть трезвым, то ты не будешь трезвым.       — Ого, ты всё-таки слушаешь, что я говорю, — Бобби качает головой, прищёлкнув языком. — Где здесь ближайшая гора? Там точно свистит какой-нибудь рак.       — Да брось, Бобби, будь с Дином помягче. Богом клянусь, он чтит твои слова как Евангелие. Иногда он открывает рот, и я слышу тебя, — усмехается Сэм.       Дин чувствует, что краснеет, поэтому он закатывает глаза и отворачивается, чтобы сфокусироваться на заправке для салатов.       — Ладно, идите и поешьте чего-нибудь, дикари.       — Я полностью за, — взволнованно говорит Джесс, появляясь из ниоткуда и направляясь прямо к чизбургерам.       — Оставайтесь, — нарочито безразлично говорит Дин, снова переводя взгляд на Каса и Бобби. Обращаясь, в основном, к Касу. — Возьмите еды. Пообщайтесь с людьми. Не нужно торопиться или что-то такое. Напитки в холодильнике. Попытаетесь сменить музыку, и вы трупы.       С этими словами Дин продолжает делать всё, что в его силах, чтобы полностью игнорировать Каса, хотя это абсолютно безнадёжно. Даже когда он общается с другими, он всегда интуитивно знает, где находится Кас, и что он делает — обычно маячит рядом с Мэг, что не должно раздражать Дина так сильно, но всё равно раздражает. Учитывая, что Бобби должен отвезти Каса домой, а Бобби в данный момент наслаждается бургерами, сидя в шезлонге между Эллен и Руфусом, Кас застрял здесь. Он правда не может уйти.       Но дело в том, что Дин видит: Кас совсем не против этого. Если бы он хотел уйти, он бы, блядь, просто ушёл — он тот ещё решительный ублюдок. Но нет, Кас явно наслаждается всем этим. Он явно наслаждается бургерами — он всегда любил бургеры Дина. Он явно наслаждается общением с друзьями, которых не видел три года, расслабляясь в окружении знакомых лиц и, вероятно, наконец ощущая себя дома.       Однако Дин болезненно осознаёт, что Кас наблюдает за ним. Он чувствует это. Он всегда ощущал взгляд Каса на себе как осязаемое прикосновение, твёрдое, тяжёлое. Это всегда притягивало его, и этот день не исключение. Слишком много раз, что отрицать это было бы просто смешно, Дин ловит себя на том, что поворачивается, чтобы встретиться глазами с Касом, и они просто смотрят друг на друга в течении долгого времени, которое, кажется, замедляется вокруг них. А потом кто-то обязательно прерывает их, к счастью, разбивая их пристальный зрительный контакт.       Это повторяется снова и снова, и Дин чувствует растущее беспокойство. Ему становится жарко, и он чувствует себя пойманным в ловушку. Несмотря на то, что он на улице, он чувствует, что ему просто необходим глоток свежего воздуха, шанс убраться отсюда. Прямо сейчас, выбраться из-под давящего на него дикого притяжения Каса — это единственная вещь, которая может спасти его от глупостей, которые он совершит после.       Он сбегает в дом при первой возможности и делает глубокий вдох, направляясь на кухню. Он опирается руками на стойку и закрывает глаза, снова и снова повторяя себе, что Кас не хочет его — ни его тела, ни его извинений, ни его самого. Он даже не хочет быть его другом.       У Дина был Кас. Он был у него, по-настоящему был, а потом Дин потерял его. Вот и всё. У Дина был Кас, а сейчас его нет, так что Дин должен взять себя в руки.       Слишком поздно, и Дин знает это. Правда знает. Просто есть так много всего, что Дин хотел бы сказать Касу, так много всего, что он хотел бы объяснить ему, так много всего, о чём Дин хотел бы, чтобы Кас знал. Что Дин не забыл, каково это — целовать Каса, что призраки их последних прикосновений преследуют его и по сей день, что он прошёл бы снова через всё дерьмо своей жизни только для того, чтобы изменить их концовку.       Но прежде всего он хотел бы, чтобы Кас знал, что он был самой большой, поразительной, неизбежной любовью всей жизни Дина. Почему Дин не говорил ему этого?       — Дин?       Дин резко вскидывает голову и протирает глаза, чтобы увидеть Каса, стоящего в дверях его кухни. Секунду они смотрят друг на друга, и, кажется, ни один из них не дышит. Сердце Дина бешено бьётся и трепещет в груди, суровое напоминание о том, кто обладает властью над ним. Кас. Это всегда был Кас.       — Эй, Кас, — наконец хрипит Дин. Он прочищает горло. — Что ты здесь делаешь, чувак?       — Я видел, как ты зашёл сюда, — Кас бросает взгляд на Дина и проходит вглубь комнаты, останавливаясь по другую сторону стойки, оставляя маленький островок между ними. Всё остальное, что есть между ними, менее физическое, но оно более эффективно удерживает их вдали друг от друга. — Я просто… Думаю, я хотел убедиться, что ты в порядке. Ты… в порядке, Дин?       — Да, нет… Я в порядке, — врёт Дин. Он поднимает руку и неопределённо взмахивает ей. — Слишком многолюдно, знаешь? Иногда становится немного душно. Но… спасибо.       — Ты избегаешь меня? — прямо спрашивает Кас.       Дин закашливается.       — Что? Нет. Я имею в виду, не в плохом смысле или что-то такое. Я просто подумал… ну, ты сказал, что мы должны пойти разными путями, так что…       — Да, — соглашается Кас. — Я сказал, — но он не выглядит особо счастливым из-за этого. Он хмурится, и маленькая морщинка появляется между его бровей. Он смотрит на Дина, изучая его лицо, и его глаза такие, блядь, чертовски голубые.       — Передумал? — осторожно спрашивает Дин.       Кас хмурится сильнее.       — Нет.       — Точно, да, хорошо, — Дин смотрит на стойку, затем снова поднимает взгляд, делая глубокий вдох и кивая ему. — Спящие собаки. Понял.       — У тебя аллергия на собак.       — Это метафора, Кас.       — Я знаю, — почему-то Кас выглядит недовольным, он отталкивается от стойки, обходя её, что заставляет Дина сделать шаг назад, выставляя вперёд руки. Кас удивлённо моргает.       Дин сглатывает.       — Эй, эм, это… знаешь, лучше нам, эм, сохранять дистанцию.       — Дистанцию, — повторяет за ним Кас, тоном человека, который видел Дина голым и находит эту идею абсолютно нелепой, что справедливо, но сердце Дина бешено колотится в груди, и дистанция между ними — последняя преграда, удерживающая его в здравом уме. Кас странно смотрит на него. — Почему?       — Я из плоти и крови, детка, — говорит Дин, старое ласковое прозвище срывается с его языка с властной фамильярностью, заставляя его поморщиться. — Ничего не могу поделать с тем, что у меня есть некоторые мысли, которые становятся чертовски громкими, чем ближе ты ко мне подходишь. Ты хочешь идти разными путями, и это нормально, я могу уважать это, но… но я…       — Из-за этого, — бормочет Кас. — Из-за этого мы и не можем быть друзьями, Дин.       Дин опускает руку, закрывая глаза.       — Точно. Думаю, и это тоже моя вина, да?       — Я… — Кас замолкает, и когда Дин открывает глаза, он качает головой. Его грудь вздымается, когда он судорожно вздыхает, и он поднимает свои яркие глаза, чтобы встретиться взглядом с Дином. — Не у тебя одного есть… подобные трудности, честно говоря.       «Подобные трудности», — думает Дин. Как будто это чёртова проблема, что они хотят друг друга так сильно, что даже не могут стоять слишком близко, не забывая, как вообще дышать. Как будто то, чего они хотят, — это не то, что они могут иметь, и, чёрт возьми, это вина Дина. Всё это его вина. У него был Кас. Блядь.       — Тем больше причин для того, чтобы сохранять дистанцию, — хрипит Дин, сжимая руку в кулак. Сдержанность — не его сильная сторона. Это всегда было по части Каса. Дину легче игнорировать то, что он вообще чего-то хочет, в то время как Кас признаёт, что он хочет чего-то, и убеждает себя, что он не должен, или не может, или никогда не будет иметь это.       Но Дин не может игнорировать это. Он уже столкнулся с этим, уже получил это, а затем потерял. И он не уверен, сможет ли оправиться от этого. Прошло три года, а он всё ещё не смог отпустить.       Кас снова хмурится.       — Да, ты… конечно, ты прав. Я не хотел… усложнять всё ни для одного из нас. Если ты в порядке, то я оставлю тебя.       — А если я не в порядке? — выпаливает Дин, когда Кас делает шаг к выходу. Расстояние между ними кажется искажённым, слишком маленьким и слишком большим одновременно.       — А если нет… — Кас изучает его лицо, кажется, слегка покачиваясь на месте. Он подаётся вперёд, затем снова отшатывается. — Если ты не в порядке, то я хотел бы тебе помочь. Ты всё ещё мне…       — Не безразличен? — предлагает Дин.       — Я хотел бы тебе помочь, — твёрдо повторяет Кас, как будто уклонение от ответа на этот вопрос спасёт их от чего-то, что они и так уже знают. Дин видит это в каждом его действии, в каждом выражении лица, в каждом слове. Касу не всё равно. Кас не знает, как остановиться.       Дин облизывает губы.       — Знаешь, как ты мог бы мне помочь, Кас? Я имею в виду, действительно помочь?       — Как? — спрашивает Кас, его голос становится мягче, взгляд опускается на губы Дина и замирает там.       — Иди сюда, — бормочет Дин, сердце быстро колотится в груди, нарастающее желание обжигает горло, у него перехватывает дыхание.       Кас снова колеблется какое-то время, раскачиваясь взад и вперёд, словно у Дина есть собственное гравитационное притяжение. Дину жарко, он весь раскраснелся. У него был Кас, и он, блядь, соврёт, если скажет, что он всё ещё не хочет его. Прямо сейчас. Прямо здесь. Это плохая идея. Это просто ужасная идея. Дин не смог бы отказаться от неё, даже если бы от этого зависела его жизнь.       Предвкушение этого грозит отнять у него остатки сдержанности и просто сломать его. Идея сохранять дистанцию внезапно кажется такой глупой, если оглянуться назад. Кас не рядом с ним, недостаточно близко, чтобы до него можно было дотянуться — это самая идиотская мысль, которая когда-либо была у Дина.       Кас шагает к нему, его дыхание сбивается также, как и у Дина. Это будет ошибкой, конечно, будет, но Дин совершил так много ошибок в своей жизни, что эта, вероятно, станет самой здоровой из всех. Спящие собаки ворочаются, и это не закончится хорошо. Но на самом деле Дину всё равно. Он хочет, чтобы эти собаки проснулись и завыли.       — Как это помогает? — спрашивает Кас, теперь он достаточно близко, что можно протянуть руку и коснуться. Твёрдый. Реальный. Прямо, блядь, здесь, и так чертовски красив, что это причиняет боль.       — Это помогает. Мне уже лучше, детка. Иди сюда, иди… — Дин не заканчивает предложение, когда Кас двигается к нему, обходя стойку, пока они не оказываются настолько близко друг к другу, что дышат одним воздухом — должно быть немного разреженным, потому что обоим сложно дышать.       «Ему не всё равно, он хочет меня, он был моим когда-то», — думает Дин словно в бреду, почти дрожа от того, насколько хрупким всё это кажется, как будто всего одно прикосновение может разбить всё это на части и показать, что это был всего лишь мираж.       Рука Каса внезапно оказывается на его щеке, лицо приближается, голубые глаза закрываются. Дин моментально чувствует себя пьяным. Его глаза опускаются. У него появляется такое головокружительное, живое чувство, будто он ростом под три метра и способен спасти мир. Ничего не болит. Всё кажется таким безопасным и далёким, только это важно.       — О, чёрт!       Кас отшатывается от него, когда глаза Дина резко распахиваются, словно заклинание было снято и разрушено. Они оба отскакивают друг от друга к противоположным концам стойки, тяжело дыша, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Сэма, который выглядит так, будто никогда в своей жизни не жалел ни о чём сильнее. Он также выглядит невероятно неуклюжим, с руками, полными тарелок, на которых сложены хот-доги и гамбургеры, переминаясь с ноги на ногу в дверном проёме, переводя взгляд между ними широко раскрытыми глазами.       — Мне жаль, — выпаливает Сэм, и он звучит так, словно правда жалеет. — Дерьмо. Я… Я не хотел, эм, прерывать вас. Я просто…       — Ты ничего не прерываешь, — резко говорит Кас, и это наглая ложь. — Прошу прощения.       Кас выбегает из кухни, не оглядываясь, наклоняя голову, когда минует Сэма, который смотрит ему вслед, прикусив губу. Дин снова опирается руками на стойку и стонет. Он наклоняется вперёд, перенося вес на локти и закрывая лицо руками. Боже, блядь, правый.       — Дин, — неуверенно говорит Сэм, входя в комнату, когда Дин поднимает глаза, и опуская тарелки на стойку. — Мне действительно жаль, чувак.       — Всё… всё в порядке, — бормочет Дин. Он тяжело вздыхает и выпрямляется. — Это ничего… Ничего не было.       Сэм поднимает брови.       — Нет, чувак, это определённо было что-то. Я думал, ты сказал, что вы двое не… что он не…       — Нас нет, — настаивает Дин. — И он не был…       — А выглядит так, будто что-то было, и он был не против, — замечает Сэм, и его губы дёргаются в улыбке.       Дин прочищает горло.       — Это была… ошибка. Вероятно, такого больше не повторится.       — Ладно, но… ты ведь хотел этого, да?       — Это Кас, Сэм. Как, чёрт возьми, ты думаешь?       — Да, — мягко говорит Сэм. — Знаю.       — Ну что ж, — Дин делает глубокий вдох и заставляет себя улыбнуться, слабо пожимая плечами. — Когда мы вообще получали то, чего хотели? Не так часто. Видимо, просто иногда карты так ложатся.       Сэм поджимает губы и прищуривается.       — Дин, когда два человека хотят друг друга, обычно есть шанс, что… что это сработает. По меньшей мере, шанс. Я хочу сказать, что это… почему бы и нет?       — У нас был шанс, Сэмми, — шепчет Дин, тяжело сглатывая и думая: «Он был у меня, он был у меня, он был у меня». — Но я всё испортил.       — Может, ты получишь ещё один, — предлагает Сэм, его глаза мягкие и немного печальные. — У тебя должен быть ещё один шанс. Ты заслужил его.       Дин совсем невесело улыбается.       — Это приятная мысль, но Кас этого не хочет.       — Откуда ты знаешь? — спрашивает Сэм.       — Просто знаю, — бормочет Дин.       И он правда знает. Тут даже думать не о чем. Ему не был нужен Кас, говорящий, что они даже друзьями быть не могут, что он вернулся не ради Дина, что ничего между ними больше не будет, чтобы знать. У него был Кас когда-то, а потом он его потерял.       Но «потерял» — не совсем подходящее слово для этого.

***

Три года назад.

      Дин правда не знает, как оказался здесь. Он просто открыл глаза и упёрся взглядом в маленький цветочный горшок рядом с дверью Сэма, который расписала Джесс. В нём нет цветка, и никогда на самом деле не было. Замысловатые узоры очень милые и легко узнаваемы.       Дину требуется секунда, чтобы понять, что его разбудило, а затем он видит Сэма, который стоит у двери, злобно смотря на него, сжав челюсти. Прошло несколько месяцев с тех пор, как они в последний раз обменялись парой колких фраз. Но Дин продолжает оставлять ингредиенты для любимых блюд Сэма, которые готовил ему раньше, на его крыльце, хоть они и не разговаривают. Он просто не хочет, чтобы Сэм остался без них. Он задаётся вопросом, готовит ли из них Сэм, получается ли у него также, как и у Дина, забирает ли он их в дом или просто выбрасывает.       Сэм злобно двигает челюстью, затем его ноздри раздуваются, и он с резким хлопком закрывает дверь. Дин опускает голову на землю и снова закрывает глаза. Он просто проспится и уйдёт утром.       В какой-то момент глаза Дина снова резко открываются, и грубые руки хватают его и тянут вверх. Губы Сэма сжаты в тонкую линию, а хватка его широких рук слишком крепка. Голова Дина покачивается на шее, мир разворачивается перед его глазами, как капля краски в воде. Всё кажется настолько фальшивым, как будто, возможно, это просто сон. Мир не может быть реальным, когда он такой туманный.       — Ты, блядь, воняешь, Дин, — шипит Сэм, с ворчанием затаскивая его внутрь.       Дин пытается встать на ноги, но не может, он спотыкается и падает на брата, говоря:       — Нет, Сэмми, не надо. Просто не смотри на меня сейчас, чувак. Не знаю, почему я здесь. Не знаю, как я сюда попал. Не заботься обо мне так. Не как об отце. Не как об отце. Сэм, я не такой, как наш отец.       — Ну, тогда всё плохо, — огрызается Сэм, скрипя зубами, когда он, спотыкаясь, тащит Дина к надувному матрасу, валяющемуся посреди гостиной. — Ты точно такой же, как отец, Дин. Точно такой же. И я должен заботиться о тебе также, как ты заботился о нём.       — Хватит, — бормочет Дин.       — Нет, — резко говорит Сэм, опрокидывая Дина на надувной матрас.       Чувствительный желудок Дина не приемлет такого обращения, поэтому Дин бормочет:       — О, Боже, — поднимая дрожащую руку в попытке сдержаться. — Ща блевану, — а после этого поворачивает голову на бок и выполняет своё обещание.       Сэм никогда не заботился о Джоне, когда тот был в таком состоянии, поэтому он не знает всех тонкостей. Дин всегда следил за тем, чтобы Сэм не вмешивался, отправлял его в комнату, заставлял отворачиваться, пряча их отца, пока тот не придёт в себя и снова не исчезнет, чтобы начать этот цикл по новой. К тому времени, когда Дину исполнилось восемь, всё это стало для него рутиной. Он знает, что всегда необходимо держать под рукой миску, ведро или пакет для подобных ситуаций.       Но Сэм этого не знает, а Дин ничего не может с собой поделать, извергаясь на бежевый ковёр в гостиной своего брата. Сэм издаёт стон полный отвращения, и Дин чуть не опрокидывается с матраса, уткнувшись носом в свою рвоту, но как-то умудряется оттолкнуться от края. Дин опускается на середину, во рту стоит отвратительный привкус желчи.       — Боже, Дин, что же ты творишь? — резко шепчет Сэм, злобно, с болью. Мгновение спустя его шаги удаляются.       Дин просто дышит какое-то время, пытаясь понять смысл вопроса Сэма. Дин уверен, что это справедливый вопрос. Что он творит? Как, чёрт возьми, он вообще здесь оказался? Он был… было что-то, что он делал. Встречался с другом? С Кроули, видимо. Да, это точно был Кроули, они навёрстывали упущенное, потому что давно не виделись, но потом… а что потом?       Кроули пил, а Дин… ну, Дин пялился на его стакан так интенсивно, что Кроули хмыкнул и предложил налить ему. Конечно, Дин согласился. Все улики говорят о том, что он согласился. Он знает, что хотел этого. Он знает, что хотел этого больше, чем чего-либо в своей жизни. Затем всё словно меркнет, становится туманным, и он совершенно не помнит, что было дальше.       Раздаётся ворчание, и он слышит, как жёсткая щётка трёт ковёр. Дин осторожно поворачивает голову, тупо глядя на Сэма, который вытирает его рвоту. Он делает это неправильно. Останется пятно, потому что Сэм не знает, какие средства нужно использовать для этого, или в каком именно порядке их. Дин хочет сказать ему, хочет помочь очистить ковёр так, чтобы не осталось пятна, но он не может открыть рот, потому что думает, что тогда его снова стошнит.       К тому времени, когда Дин немного приходит в себя, пятно уже появилось, и больше нет смысла пытаться советовать что-то Сэму. Вместо этого он невнятно произносит:       — На тебе фартук?       — Да, Дин, на мне фартук, — Сэм бросает на него пронзительный взгляд, злобно сверкая глазами. — Думаешь, это смешно, что я не хочу замараться рвотой собственного брата?       — Забавно, — бормочет Дин.       Сэм долго молчит, а затем устало бросает щётку, стягивает резиновые перчатки и со вздохом приваливается к краю матраса. Он закрывает глаза и трёт щёку рукой, выглядя измученным. Должно быть, уже поздно. Сэм, должно быть, уже спал в это время.       После долго момента молчания, когда Сэм, видимо, пытается справиться с эмоциями, он открывает глаза и смотрит на Дина, его кадык дёргается. Он выглядит… грустным. Дину это не нравится. В своём пьяном оцепенении он поднимает влажную руку, чтобы дотянуться до Сэма и схватить его за нос, притворяясь, что он «поймал его», как он делал, когда Сэмми был совсем малышом. Он даже засовывает большой палец между другими и шевелит им. Раньше это заставляло Сэма разражаться хохотом и хлопать в ладошки.       Сейчас Сэм не смеётся. Он даже не улыбается.       — Вот так ты себя чувствовал? — шепчет Сэм. — Ты хочешь, чтобы я понял это? Поэтому ты это делаешь? Я хотел бы помочь тебе. Я так зол, что ты не позволяешь мне помочь тебе. Я справляюсь гораздо хуже, чем ты, да?       Пальцы Дина расслабляются. Он позволяет им упасть обратно на надувной матрас. Он медленно дышит, но то, как ему сейчас плохо, никак не связано с алкоголем, бродящем у него в желудке, всё это связано только с тем, как его младший брат смотрит на него.       Нет, Сэм справляется не хуже Дина, не совсем. Но Дин провёл годы, делая всё это дерьмо для их отца, а Джон был из тех пьяниц, что становятся тем злее и противнее, чем больше алкоголя в их крови. Помимо этого Дин заботился о Сэме всё это время — кормил его, отвозил в школу, следил за тем, чтобы у них была крыша над головой, брал на себя всю тяжесть их жизни, чтобы брат не был вынужден разбираться с этим.       Однако это не оправдание. Дин чувствует, как у него щиплет глаза, а в груди появляется тяжесть. Он так сильно старался огородить Сэма от всего этого, когда оно касалось их отца, но теперь Сэм вынужден переживать всё это из-за него. Он ненавидит это. Он не хочет, чтобы Сэм понимал, как справляться с этим, даже немного.       Сэм смотрит на него так, словно Дина вообще здесь нет, словно он разговаривает сам с собой. Дин помнит, как он делал то же самое, спрашивал отца, почему, и испытывал чувство, будто говорит с пустой оболочкой, потому что человек напротив него не был похож на их отца. Это был человек, зашедший слишком далеко, не способный говорить или видеть вещи такими, какие они есть.       Дин хочет всё объяснить. Он хочет рассказать Сэму, каково это для него. Каково это на вкус. Как это обжигает его горло, как это ему нужно, как он не может без этого заснуть. Как иногда ему кажется, что он даже дышать не может без этого. Как он никогда не хотел, чтобы это произошло, как это должен был быть всего лишь один глоток. Объяснить, что он не может понять, зачем делает это, и не знает, как остановиться. Что на самом деле он не хочет останавливаться и ненавидит себя за это.       Но когда он открывает рот, у него выходит только невнятное бормотание:       — Всё хршо, Сэмми. Вс будет хршо. Я присмотрю за тобой.       Сэм пристально смотрит на него, а затем медленно наклоняет голову и кладёт её на край матраса, судорожно сглатывая и крепко сжимая глаза так, что вокруг них появляются морщинки, как раньше, когда он боялся монстров под кроватью, и Дин притворялся, что сражается с ними, чтобы братишка мог заснуть.       Дин закрывает глаза и думает о том, что сам он никогда не боялся монстров под кроватью. Он слишком рано узнал, что гораздо больше монстров обитают не под кроватью, а на ней, падая на неё и пытаясь не захлебнуться собственной рвотой. Получается теперь Дин стал монстром? Яблоко от яблони, как говорится.       Какое-то время Дин просто дрейфует. Он больше вообще ни о чём не думает. Он заставляет себя пробуждаться каждый раз, когда чувствует, что может погрузиться в более глубокий сон, потому что угроза захлебнуться рвотой довольно реальна. Сэм должен был положить его на бок, но он не знал об этом, а у Дина нет сил, чтобы сказать ему.       Сэм не двигается, не говорит и не плачет. Он просто сидит неподвижно, всё ещё сжимая глаза, словно боясь того, что ожидает его, если он их откроет.       Затем раздаётся стук.       Со вздохом Сэм медленно поднимает голову и бросает быстрый взгляд на Дина, прежде чем подняться на ноги. Он направляется к двери. Дин изо всех сил пытается открыть второй глаз, чувствуя себя бестелесным, неспособным взять под контроль свои конечности, даже те, которые, казалось бы, проще всего контролировать.       Дверь распахивается, и в дом входит Кас, взъерошенный и растерянный. На нём рубашка Дина. Его руки дрожат, пальцы судорожно сжимаются и разжимаются. Его голубые глаза почти сразу же устремляются на Дина, и что-то в выражении его лица… ломается.       — Мне жаль, Кас, — говорит Сэм. — Я пытался тебе сказать. Правда пытался, чувак.       Кас смотрит прямо на Дина, его глаза такие бесконечно голубые и немного блестящие.       — Он… он…       — В хлам, — подтверждает Сэм.       — Мне забрать его домой? — бормочет Кас.       — Я не… — Сэм запинается, оглядываясь через плечо на Дина, затем отворачивается. Его голова наклоняется вперед. Волосы, должно быть, падают ему на лицо. — Я не знаю, как о нём позаботиться. Мне никогда не приходилось этого делать. Думаю, он может проспаться здесь, но как только он придёт в себя… он должен уйти. Боже, Кас, я даже не знаю, где Детка.       — Он сам разберётся с этим, когда ему… станет лучше, — Кас делает глубокий вдох, проходя вглубь дома, всё ещё смотря на Дина. — Спасибо за… Я знаю, что у вас двоих сейчас всё непросто, Сэм.       — Он мой брат, — бормочет Сэм.       Кас кивает.       — Я знаю. Могу я…?       — Да, чувак, — говорит Сэм, отступая. — Пойду приму душ. Чувствую себя мерзко. Ты останешься?       — Конечно, — отвечает Кас, словно говоря: «Куда ещё я могу пойти? Я никогда не уйду. Если это вся моя оставшаяся жизнь, я должен принять её прямо сейчас, потому что я никуда не уйду».       Дина снова тошнит — но опять же, это не имеет никакого отношения к алкоголю. Он никогда не чувствовал себя так дерьмово за всю свою чёртову жизнь. Любовь Каса к нему так велика, слишком велика в данный момент, горит так ярко, что может сжечь дотла их обоих. Кас бы позволил этому случится. Он стоял бы в огне и таял с проклятой улыбкой на лице, как будто всё, чего он когда-либо хотел, — это почувствовать тепло. Это несправедливо.       Кас проходит глубже в комнату, когда Сэм исчезает в коридоре, стягивая на ходу фартук. Дин наблюдает, как Кас впитывает всё, что видит, — пятно рвоты на ковре, потную кожу Дина, рубашку прилипшую к его телу из-за этого, то, как безвольно Дин валяется на матрасе. Кас никогда не видел Дина таким, но он не выглядит особо удивлённым, как будто это не имеет никакого значения.       Для него, вероятно, и правда не имеет.       Дин всегда старался не показывать Касу, насколько всё плохо, насколько на самом деле он потерян. Да, иногда он приходит домой, еле держась на ногах, но он всегда отключается на диване, не позволяя себе забраться в постель к Касу, как бы сильно этого не хотел. Конечно, он держит запас пива в холодильнике и выпивает по банке каждые полчаса, когда дома, но он высокофункциональный алкоголик, который отлично умеет притворяться. Это правда, что он уезжает из дома, чтобы напиться до потери сознания, но он всегда придумывает оправдания, почему не пришёл домой и не смог позвонить.       Теперь, смотря на Каса, Дин видит, что он знал. Конечно, он знал. Кас не дурак. Он знает почти всё о Дине — когда он расстроен, когда он счастлив; что он пытается сказать, когда ему кажется, что он не способен сказать что-либо; что он хочет, даже когда Дин и сам не знает. Поэтому логично, что Кас знал и об этой его части тоже. Сэм пытался предупредить его, но Кас уже знал, так что это ничего не меняло.       Их отношения уже давно были… натянуты. Когда они не трахаются, они ругаются. Дин приходит домой поздно ночью. Дин забывает о своих обещаниях. Дин огрызается на Каса за то, что тот задаёт слишком много вопросов, на которые он не хочет отвечать. Дин всё чаще отшатывается от его прикосновений, потому что думает, что не заслуживает их, и он волнуется, что Кас всё ещё проводит время с Сэмом, и с каждым днём всё становится хуже и хуже.       Кас не принимает всё это молча, не совсем. Он отвечает Дину. Он продолжает задавать свои проклятые вопросы, продолжает касаться его, отказывается отдаляться от Сэма, и он справляется с худшим так, словно был создан для этого.       — Кас, — хрипит Дин.       — Здравствуй, Дин, — бормочет Кас, медленно опускаясь на колени рядом с надувным матрасом и смотря на Дина без осуждения.       Это слишком. Этого недостаточно, не для Каса. Дин хочет, чтобы он орал, чтобы он врезал ему, чтобы он убрался как можно дальше от этой катастрофы, которой по сути и является Дин Винчестер. Всё, блядь, разваливается на части — сам Дин, его связь с реальностью, их отношения, — но Кас остаётся непоколебимым, как будто он не хотел бы ничего иного, кроме как быть похороненным в этом разгроме, как будто он готов быть уничтоженным вместе со всем остальным.       Кас останется. Кас позаботится о нём. Он научится это делать. Он будет выливать весь алкоголь, который находит в их доме, независимо от того, как сильно Дин будет орать на него за это. Он будет держать ведро в шкафу, и он будет знать, что стоит вытащить его, когда Дин приходит домой неровной, спотыкающейся походкой. Он смирится с этой полуразрушенной оболочкой, пока это Дин, и он будет искренне верить, что счастлив.       Потому что Кас любит его так, как никто никогда его не любил и никогда не полюбит снова. Кас любит его настолько всеобъемлюще, что не остаётся пространства для ненависти, даже если Дин заслуживает её. Кас любит его так сильно, что ему не нужно, чтобы Дин был целым, был в порядке или любил его во всеуслышание. Кас любит его таким, какой он есть, каким он был, каким он когда-либо будет — он будет любить Дина до самой гробовой доски, если придётся, и будет благодарен, что у него была такая возможность.       Это будет разбивать его сердце каждый день, и Кас позволит этому происходить, просто чтобы продолжать любить Дина так, как он может.       И Дин достаточно эгоистичен, чтобы хотеть этого.       С глубоким вздохом Кас протягивает руку, чтобы мягко переплести их пальцы. Это их первое нежное прикосновение за последний месяц, когда Дин не отстраняется. Сейчас Дин закрывает глаза и крепко сжимает его руку, но учитывая, что он пьян, выходит совсем не крепко.       Он думает, что это несправедливо. Потому что здесь, на грани разрыва, Дин хочет сжать руку Каса настолько сильно, чтобы он помнил об этой хватке каждый раз, когда идёт дождь, каждый раз, когда хрустят его костяшки. Это так эгоистично — хотеть оставить отпечаток в жизни Каса, какой-то остаток, мысль, которую он никогда не сможет выкинуть из головы. Дин хочет жить там, в разуме и сердце Каса, независимо от того, насколько сильную боль это причинит ему, и это самое ужасное, чего он когда-либо желал в своей жизни.       Дин сглатывает и шепчет:       — Как прошёл разговор с Габриэлем?       — Не очень хорошо, — говорит Кас, изучая его лицо. — Кали прислала документы для развода. Он хочет, чтобы я был там, когда он их подпишет. Он попросил меня… Дин, он хочет, чтобы я остался с ним на какое-то время. В Нью-Йорке.       Наступает долгое молчание, и Дин колеблется, хотя уже принял решение. Он смотрит на Каса, понимая, что они балансируют на краю пропасти, и, возможно, лучшее, что он может сделать для Каса, — это столкнуть их обоих. В глазах Каса сомнение.       Дин знает, что Кас любит своего брата. Не так, как Дин любит Сэма, они не настолько близки. Но они выросли в одной нелепой религиозной семье, куда ни один из них не вписывался. Кас — гей. Габриэль — это Габриэль. Их объединило то, что они оказались изгоями, мятежниками в семье, которая не хотела их, раз они не могли соответствовать. Габриэль не хотел, а Кас не мог — такой вот он вышел бракованный, слишком добрый, слишком упрямый, слишком самостоятельный, чтобы даже пытаться притворяться тем, кем он не является.       Часть Каса, должно быть, хочет поехать, и Дин знает, что даже эта часть хотела бы, чтобы Дин поехал с ним. Но Кас знает Дина, знает, что он никогда не согласится, поэтому не станет спрашивать. Кас просто не поедет. Он останется до тех пор, пока Дин не наберётся смелости поступить правильно и попросить его уйти. Дин не уверен, как ему удастся убедить Каса сделать это.       Но в конце концов оказывается, что в этом нет необходимости. Дин заставляет себя отпустить руку Каса и посмотреть ему в глаза, хрипло говоря:       — Кас, чувак, ты должен поехать.       И Кас… кивает. Вот так просто. Он смотрит на Дина и кивает, и он говорит:       — Знаю. Я поеду.       Он знает. Он поедет.       Дин чувствует, как весь мир кренится в сторону, и ему приходится зажмурить глаза и сделать размеренный вдох, чтобы снова не наблевать на ковёр. Он такой тупой. Конечно. Конечно, Кас знает, конечно, Кас поедет. Дин должен перестать недооценивать его.       В этом пьяном состоянии Дин убедил сам себя, что Кас собирался уйти ещё задолго до того, как Дин предложил это. «Он бросает меня», — думает Дин, и это ощущается как удар прямо в грудь. Кас уходит, а Дин и так уже сделал всё, чтобы оттолкнуть его. Дин потеряет его, и всё потому, что уже давно его отпустил. Кас любит его, но всё равно уходит, и Дин хочет просить его остаться. Он хочет умолять его.       Он хочет открыть рот и наконец позволить каждому глупому признанию сорваться с его губ, всему, что он когда-либо пытался сказать и не смог. То, что он всегда смотрел на Каса и считал его безумно красивым. Что он чувствовал на себе руки Каса и понимал, что такое дом. Что — когда Кас улыбался, или смеялся, или закатывал глаза, или щурил их, или надевал свой дурацкий плащ, или трахал его до потери сознания, или целовал его так, будто это было лучшее, что он когда-либо чувствовал, или смотрел на него так, будто он никогда не хотел отводить взгляд — Дин любил его, любил его, любит его. Просто любит его так чертовски сильно.       Но тогда он не говорил этого, а сейчас уже поздно, и Дин всё равно не сможет, даже если попытается.       Поэтому он проглатывает все эти слова и смотрит на Каса, который смотрит на него в ответ. И Дин говорит:       — Может быть, это к лучшему.       — Да, — бормочет Кас, его глаза жмурятся от боли, в них гаснет какая-то отчаянная надежда. — Может быть, это и правда так.       — Хорошо, — шепчет Дин.       Кас пристально смотрит на него и говорит:       — Помни об обещании, которое ты дал мне, Дин.       Дин отворачивается, не говоря больше ни слова. Он не знает, что проснётся через несколько часов и найдёт Детку. Он не знает, что поедет домой, весь пропитанный вонью алкоголя и собственной рвоты. Он не знает, что задержит дыхание, прежде чем войти в дом и понять, что он опустел. Он не знает, что будет искать кого-то, кто уже ушёл, что будет стоять посреди гостиной и подмечать вещи, которых больше нет, и чувствовать себя опустошённым и сломанным из-за их отсутствия. Из-за отсутствия Каса. Он не знает, что сожмёт челюсти и подойдёт к холодильнику, откроет его и возьмёт бутылку пива. Первую из многих.       Он не знает, что прямо сейчас, прямо здесь, это его последний шанс посмотреть на Каса, когда он всё ещё есть у него. Возможно, если бы он знал, то действительно посмотрел бы.       Но он не знает. Он пялится на стену Сэма и ничего не говорит, когда Кас издаёт какой-то тихий, болезненный звук и поднимается на ноги, когда дверь мягко открывается, а затем закрывается, когда Кас уходит сразу после того, как обещал остаться. Он продолжает смотреть на эту стену, и именно в таком состоянии его находит Сэм, когда выходит из душа — потеющим спиртным и смотрящим на стену, которая служит плохой заменой любви всей его жизни, со слезами, быстро текущими по его лицу.       Годы спустя Дин всегда будет помнить это как момент, когда он навсегда потерял Каса, но ведь он никогда по-настоящему не терял его, разве нет?       Он не просил его остаться.