separate ways and sleeping dogs

      Когда Бобби не отвечает на звонок, Дин понимает, что что-то не так. Он чувствует, как страх зарождается в его внутренностях, это простое понимание того, что всё вот-вот станет очень, очень плохо. Бобби всегда отвечает на звонки. Дин надеется, что просто делает из мухи слона, что здесь не о чем беспокоится, что всё в порядке.       Но это не так.       Когда Дин не застаёт Бобби дома и видит, что его грузовика тоже нет, он обзванивает буквально всех, о ком только может вспомнить. Никто не знает, где Бобби, никто не видел его, но все они включаются в эту поисково-(возможно)спасательную операцию. Все до единого.       Три часа спустя Бобби обнаруживают на просёлочной дороге неподалёку от дома Руфуса, он хотел сократить путь, что оказалось ужасной идеей. Его находят в отключке, истекающим кровью, его грузовик искорёжен, как смятая банка из-под газировки, буквально обёрнут вокруг деревьев.       Дин добирается до больницы первым, мчась по дороге, превышая все скоростные режимы, но все копы в городе знают его машину, и они знают, что происходит. Джоди — он думает, что это Джоди — следует за ним с орущей сиреной, заставляя другие машины пропускать их. Дин не замедляется, не останавливается, он резко сворачивает на больничную парковку и со всех ног бежит внутрь, а потом всё идёт под откос.       Сначала никто ничего ему не говорит. Дин не сын Бобби, не член семьи. Вся информация в больнице конфиденциальна, независимо от того, насколько сильно он просит, умоляет и кричит. Он расхаживает взад и вперёд, прибывает всё больше и больше людей, измученных беспокойством. Сэм и Джесс. Эллен и Руфус. Постепенно приёмная начинает заполняться, и вот уже не один Дин достаёт персонал больницы.       В конце концов одна из медсестёр решает сжалиться над ними или просто наконец сдаётся. Возможно, это как-то связано с тем, что Дин сказал им, что у Бобби нет живых родственников — его семья мертва, все, кроме семьи, которая сейчас здесь, так что, пожалуйста, пожалуйста…       Она с сожалением говорит, что на самом деле они сами ничего не знают. Они не знают, выживет ли Бобби. Они делают всё, что в их силах, всё, что вообще возможно сделать. Ей жаль, ей правда очень жаль, но больше она ничем не может помочь. Выпей кофе, попытайся успокоиться, ты тяжело дышишь, милый, ты…       Дин садится.       Он закрывает лицо руками и дышит. Кажется, что весь мир сотрясается вокруг него, и ему требуется время, чтобы понять, что это он сам. Он весь дрожит.       Сэм сидит рядом с ним, и его тревога тоже ощутима. Его нога дёргается, а руки сжаты в кулаки. Джесс гладит его запястье, но, кажется, он едва это замечает. И это имеет смысл, потому что Сэм и Бобби тоже близки. Они сблизились после того, как Бобби усадил Сэма и прочитал ему лекцию о зависимости, трезвости и системах поддержки, попеременно называя его то балбесом, то хорошим человеком. Сэм тянулся к Бобби так же, как и Дин, как увядающий цветок к теплу его стремления проявлять по отношению к ним отцовскую заботу. Они оба жаждали этого, расцветая под его светом, находя что-то знакомое в этой грубоватой, жёсткой любви. Сэм, как и Дин, считал Бобби своей семьёй, и теперь они оба должны бороться за него.       Сэму, должно быть, ещё сложнее, потому что помимо всего он волнуется ещё и о Дине, задаваясь вопросом, не станет ли это тем, что снова заставит его брата приложиться к бутылке. И он прав, что беспокоится об этом.       Дину никогда в жизни не было так страшно, как сейчас. Его руки трясутся. Во рту пересохло. Он хочет выпить — что угодно, всё, что поможет ему отвлечься от этого отчаяния, которое пронизывает его до глубины души. Он чувствует фантомное жжение в груди, и он хочет, чтобы оно стало реальным. Он хочет, чтобы мир закружился и отдалился от него, как раньше.       По какой-то причине Дин никогда даже не рассматривал такую возможность. Ему ни разу не приходило в голову, что Бобби может не ответить на звонок. Он всегда был рядом с тех пор, как впервые вошёл в жизнь Дина, всегда. Простая мысль, простой шанс, что его больше не будет, — это не то, что Дин может осмыслить.       В течение нескольких часов Дин сидит в больнице и пытается убедить себя, что, несмотря ни на что, он не собирается делать то, чего все от него ждут. Он думает, что никто не станет его винить. Все, вероятно, поймут. В конце концов, он сомневается, что он единственный здесь, кто прямо сейчас жаждет крепкого напитка. Но из всех присутствующих он единственный, кого это полностью, безвозвратно уничтожит.       Бобби бы этого не хотел. Не хотел. Дин повторяет себе это снова и снова, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг, твердя это про себя, пока оно не заглушает отдалённые воспоминания о том, каково на вкус виски.       А потом та же самая медсестра подходит к ним, чтобы сообщить новую информацию. Дин подскакивает со своего места, сжимая ключи от Детки до побелевших костяшек, боясь того, что медсестра ещё даже не озвучила. Она очень мягко объясняет, что худшее позади, но Бобби парализован ниже пояса. Она говорит ему, что пройдёт несколько дней, прежде чем он очнётся, что пройдёт ещё больше времени, прежде чем он сможет покинуть больницу, что, возможно, им всем следует пойти домой и немного отдохнуть.       Она не может позволить никому его увидеть, сколько бы они не просили. Она говорит твёрдо, но осторожно, и Дин хочет кричать на неё, пока ей не станет так же больно, как и ему.       Вместо этого он, запинаясь, поспешно выдыхает:       — Вы не можете… Какие бы лекарства вы ему не давали, вам нужно быть осторожней с этим. Он в завязке уже кучу времени, но он подвержен зависимостям, и он не хотел бы… он не захочет…       — Хорошо, — спокойно говорит она, кивая Дину. — Спасибо, что предупредили.       После этого она разворачивается и уходит. Дин на секунду зависает на месте, закрывая глаза, когда на него внезапно обрушивается смесь облегчения и чего-то более болезненного. Он делает резкий вдох, пошатнувшись, и затем чётко осознаёт, что ему нужно убраться отсюда. Он должен уйти. Прямо сейчас. Прямо сейчас.       Дин поворачивается и направляется к выходу, игнорируя Сэма, который пытается догнать его. Он просто садится в Детку, не слушая Сэма, кричащего его имя, затем заводит её и убирается к чёртовой матери подальше оттуда.       Он правда не знает, куда едет. Он пытается убедить себя, что не пойдёт в бар. Он пытается притвориться, что не чувствует этот привкус во рту, это скрежещущее ощущение, эту жажду обжечь внутренности алкоголем. На улице темно. Проезжая мимо церковной вывески, он замечает ярко-красные цифры, показывающие время. Почти полночь. Почти новый день.       Бобби говорит, что ты должен выбирать трезвость каждый день. Он говорит, что это тоже самое, что жить и любить. Каждый Божий день ты выбираешь и выбираешь, даже тогда, когда гораздо легче было бы не делать этого, но ты делаешь это всё равно.       Дин проезжает мимо «ABC». Он выдыхает. Он сжимает руль Детки, понятия не имея, куда направляется, пока внезапно не приезжает куда-то.       На прошлой неделе Сэм указал на этот дом, когда они проезжали мимо, как бы между делом сказав, что именно здесь теперь живёт Кас. Он многозначительно приподнял брови. А Дин бросил на него хмурый взгляд и ускорился, полностью игнорируя этот факт. Он не видел Каса с тех пор, как они почти поцеловались. С того момента прошёл месяц, и каждый день в голове Дина крутились одни и те же мысли, непрерывный поток «а что если», и «он был у меня», и «возможно, это к лучшему».       Но прямо сейчас Дина это не волнует.       Он заворачивает Детку на подъездную дорожку, шины катятся по гравию, фары скользят по окнам, в которых нет света. Едва он успевает выйти из машины, как загорается свет в прихожей и открывается дверь, и из дома выходит Кас в растянутом свитере и тонких пижамных штанах с пчёлами на них. Он босиком. Его ключицы видны там, где свитер немного сполз с плеча. Его волосы взъерошены. И он самое прекрасное, что Дин когда-либо видел.       — Дин? — зовёт его Кас, и в его голосе слышится нотка беспокойства. Он выглядит взволнованным.       Дин, сам того не осознавая, пересекает двор. Он поднимается на крыльцо, замечая, как Кас смотрит на него, его глаза полны тревоги и печали. В каждой чёрточке его лица так очевидно, как сильно он заботится, как сильно он хочет помочь.       На самом деле нет слов, чтобы описать это. В горле Дина что-то булькает, когда он сглатывает, это ужасный звук от тяжёлого кома, застрявшего в нём. Он моргает, стоя там и не зная, как попросить то, чего он хочет. Он ещё сам не разобрался в этом.       К счастью, Кас знает его, всегда знал. Он выходит из дома и очень мягко притягивает к себе Дина, обнимая. Дин мгновенно подаётся ему навстречу, всхлипывая, обхватывая его обеими руками, прижимаясь ближе, зарываясь носом в его плечо. Он чувствует, как пальцы Каса мягко опускаются на его затылок, пока его другая рука медленно выводит круги между его лопаток.       Дин вздрагивает, когда бормочет:       — Бобби в больнице. Была… авария.       — Я знаю, — шепчет Кас. — Джесс звонила. Она сказала, что сообщит, когда что-то прояснится. Но последнее, что я слышал это то, что никто ничего не знает. Он…       — Жив, — хрипит Дин. — Он… он выкарабкался, но он парализован ниже пояса. Медсестра сказала, что он больше не сможет ходить. Но он… Он в порядке.       Кас издаёт какой-то приглушённый звук, который отражается в груди Дина.       — Это хорошо.       — Да, — шепчет Дин. — Я думал… Я…       — Я знаю, — говорит Кас. Он опускает руку с головы Дина на его плечо, мягкая отстраняя, их лица так близко. Слишком близко. — Давай, заходи внутрь. Тебе нужно присесть. Сэм знает, где ты?       Дин вздрагивает от этого вопроса, понимая, что Сэм, вероятно, сходит с ума прямо сейчас.       — Нет, я ничего не сказал. Я просто…ушёл.       — Хорошо, — кивает Кас и отступает назад, хватая Дина под локоть и затягивая внутрь.       Сначала он доводит Дина до дивана, заставляя его сесть, а затем исчезает в коридоре. Он быстро возвращается, удерживая телефон между ухом и плечом, что-то тихо говоря, направляясь на кухню. Дин слышит своё имя, как и имя Сэма, что значит, что Кас разобрался с этим за него. Блядь.       Через несколько минут Кас возвращается в комнату уже без телефона, но с кружкой в руках. Он протягивает её Дину, опускаясь на диван рядом с ним. Кофе. Именно такой, какой любит Дин — чёрный и крепкий с достаточным количеством сахара, смесь горького и сладкого, которая всегда ему нравилась. Дин делает глоток, уставившись на маленький столик перед собой.       — Чёрт, — наконец говорит Дин. — Я только что заявился к тебе домой, да? Клянусь, Кас, я не извращенец. Мы с Сэмми просто проезжали мимо на днях, и он сказал, что ты здесь живёшь, вот и всё. Я не должен был… Я даже не осознавал, что окажусь здесь. Ты не… ты не подписывался быть частью моей системы поддержки, чувак. Боже. Это моё дерьмо… Я просто уйду. Я…       — Дин, — обрывает его Кас, протягивая руку, чтобы обхватить пальцами его запястье. — Всё в порядке. Ты не сделал ничего плохого. Обещаю тебе, я совсем не против, что ты пришёл ко мне, и я… я благодарен тебе за новости о Бобби. Он мне нравится.       Дин сглатывает и смотрит на него.       — Я хочу напиться до отключки так сильно, что чувствую вкус алкоголя во рту.       — Дин, — бормочет Кас, его губы сжимаются.       — Я не сделаю этого, клянусь, не сделаю, но я так хочу, — выпаливает Дин. —Это… это как болезнь, чувак. Как будто я сам — болезнь. Бобби понимает. Так много людей этого не понимают, но он всегда понимает. И это глупо, это так глупо, но иногда мне нужно, чтобы кто-то посмотрел на меня и сказал, что… что это того не стоит. Потому что я знаю, Кас, знаю, но быть алкоголиком — это не… это не то, что люди себе представляют.       — А что сказал бы Бобби? — тихо спрашивает Кас.       — Он сказал бы… — Дин замолкает, а затем слегка усмехается. — Он сказал бы мне вытащить голову из задницы и выпить грёбаной воды, если я так чертовски хочу пить.       Кас долго смотрит на него, а затем очень спокойно говорит:       — Так вытащи свою голову из задницы и выпей кофе, если тебе так хочется пить, потому что это всё, что ты получишь.       — Да, хорошо, — выдыхает Дин, кивая. Он делает ещё один глоток кофе. А после снова поднимает глаза на Каса, просто смотря на него. — Я никогда не думал об этом. О том, как буду справляться… без него. Честно говоря, я ненавижу саму мысль об этом.       — Я понимаю, — говорит Кас. — Столкнуться с любой частью своей жизни без кого-то, кто важен для тебя, кажется невозможным. Это испытание не похожее ни на какое другое. Хотя ты смог бы. Я верю, что ты сможешь, хотя это будет непросто. Ты один из самых храбрых и сильных людей, которых я когда-либо знал, Дин.       — Боже, Кас, — Дин запрокидывает голову и смотрит на потолок, его руки крепко сжимают горячую керамическую чашку. Он медленно выдыхает и сглатывает. — Ты убиваешь меня, детка.       — Бобби в порядке, — говорит Кас, мягко сжимая его запястье. — Я уверен, что что-то изменится, но вы справитесь с этим постепенно.       Дин опускает голову, медленно кивая.       — Да. Думаю, что смогу построить пандус в его доме, пока он будет в больнице. Посмотрю, смогу ли я что-то ещё переделать, чтобы ему было легче передвигаться. Он же будет в инвалидном кресле, так что нужно сделать так, чтобы он мог пользоваться раковиной и… всем остальным. Думаю, инвалидное кресло влезет в багажник Детки, да?       — Думаю, что да, — уголки губ Каса приподнимаются, его взгляд нежный. Они долго просто смотрят друг на друга, а затем Кас отпускает его запястье и гладит кончиками пальцев щёку Дина, легко задевая переносицу. Раньше Дин часто просыпался вот так, чувствуя, как пальцы Каса обводят его веснушки. — Ты хороший человек, Дин Винчестер. Ты же знаешь это?       — Это меньшее, что я могу для него сделать, — глаза Дина закрываются, слова становятся мягкими и вязкими. Прикосновения Каса заставляют его кожу покалывать. — Ты даже не представляешь, что он для меня сделал. Он терпел так много моего дерьма, чувак. Он… он такой, каким должен быть отец.       — Он всё ещё здесь, Дин, — мягко говорит Кас. — Он здесь.       Дин подаётся навстречу руке Каса, отставляя кружку на столик рядом с диваном. Дыхание Каса немного сбивается, когда Дин тянется к нему, упираясь трясущимися руками в его грудь, а затем скользя ими на плечи, и в итоге обнимая его за шею. Дин думает: «Как и ты, Кас, ты тоже здесь» и наклоняется ближе, пока их лбы не соприкасаются.       Слишком много прикосновений для двух людей, которые даже не друзья. Дин знает, что неправильно злоупотреблять этим моментом, извлекать выгоду из того, что всё это прямо сейчас сойдёт ему с рук — эта близость, эта связь, эта иллюзия, что Кас всё ещё есть у него, хотя это не так. Но прямо сейчас Дин хочет, чтобы к нему прикасались. Он хочет, чтобы его обнимали. Он хочет, чтобы его утешили.       Раньше Кас всё время прикасался к нему. Он всегда был тем, кто прижимался к нему, кто стремился к этим маленьким, нежным касаниям, от которых Дин неосознанно уклонялся. Всё это казалось таким тяжёлым, таким важным. Каждое прикосновение, которое когда-либо дарил ему Кас, ощущалось так, словно оно оставалось выжжено на коже Дина, проникало в него настолько глубоко, что становилось отпечатком на его душе. И Дин не знал, что с этим делать, потому что каждый раз, когда Кас держал его за руку, или касался его щеки, или обнимал его, он чувствовал себя освобождённым. И всё потому, что Дин любил его так сильно, что это раскололо его, обнажило что-то внутри, делая его всё более и более голодным до этих касаний.       Он голоден сейчас, практически истощён от того, как долго был лишён этого. Он хочет вернуться в прошлое и врезать себе за то, что отстранялся от того, что Кас пытался ему дать, за то, что был так чертовски напуган и глуп, что не ценил всё это, пока имел. Больше он этого не получит. Это всё больше не для него. Прося этого, принимая это… он не прав, поступая так.       Но он всё равно делает это, и Кас позволяет ему.       — Быть трезвым или быть алкоголиком… это не всё, кто я есть, Кас, — выдыхает Дин. — Моя жизнь — это не постоянное желание выпить чёртово пиво. У меня есть семья. У меня есть работа. Бывают дни, когда я вообще не вспоминаю об алкоголе. Иногда я вообще забываю, что когда-либо был пьян, так же, как время от времени я забываю, что в завязке. Но есть другие вещи, которые я… Вещи, которые более важны. Вещи, которые я хочу, никак не связаны с алкоголем.       Рука Каса замирает над его челюстью, едва заметное прикосновение пальцев задерживается там. Он вздрагивает. Его дыхание сбивается. Он хрипло говорит: «Дин», как предупреждение, как будто это имя является каким-то сигналом в его голове.       — Я здесь, потому что ты единственный человек, с которым я хочу быть рядом, когда разваливаюсь на части, чувак. Сэмми не может видеть меня таким. Но ты? Ты можешь. Ты видел. Ты относишься ко мне, когда я в таком состоянии, так же, как и когда я снова прихожу в себя, — говорит ему Дин. —И я знаю, Кас, я знаю, что это несправедливо по отношению к тебе, что я пришёл сюда, когда мы договорились… когда ты сказал…       — Разные пути, — шепчет Кас, его пальцы слегка надавливают, пробегая по челюсти Дина.       Дин чувствует, как по его телу пробегает дрожь.       — Да, вот это. Разные пути. Спящие собаки. Я просто… Кас, я…       — Я не тот, в ком ты можешь забыться, Дин. Я утешу тебя. Я помогу. Но будет ли смысл в этой помощи, когда во всё этом… — Кас запинается, издавая какой-то разочарованный, приглушённый звук. Его нос сталкивается с носом Дина. — Нет смысла.       — Детка, — выдыхает Дин, сжимая пальцами шею Каса, напрягая руки, чтобы не притянуть его ближе.       Всего один поцелуй, и Дин знает, что они трахнутся прямо на этом диване. Он чувствует это. Это напряжение. Это отчаяние. Это душит его, окутывая со всех сторон, заставляя его кожу покалывать, делая дыхание порывистым, в его голове беспорядок из пустых мыслей, которые отражаются беззвучным эхом. Это просто ужасная идея. Он жаждет этого, как наркоман, как будто он просто не может не хотеть этого, не нуждаться в этом. Но он знает, что это не пойдёт ему на пользу, не сейчас. Не со всем, что происходит с Бобби, не тогда, когда они с Касом не на одной волне, не тогда, когда позже всё станет гораздо хуже из-за этого. Он знает, что не должен делать этого. Он знает.       — В этом нет смысла, — настаивает Кас, но его голос звучит слабо, и его голова сама по себе наклоняется ближе, не нуждаясь в руководстве Дина.       Пронзительный звонок телефона Дина, кажется, едва слышен, но этого достаточно, чтобы они оба застыли на месте, не дыша. Он звонит, звонит и звонит. Глаза Дина широко раскрываются, и он заставляет себя отпустить шею Каса и откинуться назад, его сердце бешено колотится в груди. К тому времени, когда ему удаётся прийти в себя, телефон перестаёт звонить.       Это проявление силы, о которой Дин даже не подозревал. Это способность сделать то, что будет для него лучше, потому что прямо сейчас для него будет лучше не делать того, что он действительно хочет. Слишком многое они ещё не прояснили, во многом не разобрались. Кас прав — сейчас в этом не было бы никакого смысла, и это не помогло бы ни одному из них.       Кас долго смотрит на него, его зрачки расширены, и в них так много голода, что Дин едва сдерживается от того, чтобы толкнуть его на диван и поцеловать любым грёбаным образом. Однако Кас моргает, делает глубокий вдох и немного отстраняется. Он создаёт между ними пространство. Пропасть безопасности.       Дин одновременно зол на себя и очень горд. В конце концов, он уважает Каса и его решения. Он делает выбор, который будет лучше для него в долгосрочной перспективе. Он пытается. Он действительно пытается. И всё же он так зол, потому что понятия не имеет, что, чёрт возьми, происходит.       — Кас, что мы делаем? — спрашивает Дин.       — Я не знаю, — признаётся Кас, сжимая руку в кулак на колене. — Я не… Дин, я действительно не могу тебе сказать. Я думаю, что в наших интересах будет остановиться. Но мы продолжаем это делать. И я не знаю… я сейчас ничего не знаю.       — Эй, чувак, это ты здесь раскачиваешь лодку, — говорит ему Дин, потому что это правда. Дин не в том положении, чтобы принимать здесь какие-то решения, не после всего, что он натворил. Кроме того, он уже почти выложил на стол все свои карты, пока Кас даже не приоткрыл ни одной. — Я сделаю всё, что ты считаешь лучшим. Я могу уйти. Одно твоё слово, и я уйду.       — Останься, — говорит Кас. Он поднимает взгляд на Дина, нахмурив брови. — Я думаю, тебе следует остаться на ночь. Просто на диване. Я бы хотел знать, что ты не один, и что ты придёшь ко мне, если будешь нуждаться, по крайней мере, в эту ночь. Ты сказал, что я не подписывался на участие в твоей системе поддержки, но, Дин, я всегда буду поддерживать тебя. И это не изменится, чтобы мы… не делали.       «Я люблю тебя, я люблю тебя, я так сильно люблю тебя», — беспомощно думает Дин, и так было всегда, и он должен был это сказать. Он должен был. Какой же он тупой.       — Спасибо, — бормочет Дин. — Серьёзно, спасибо тебе.       — Поспи немного, Дин, — говорит ему Кас, вставая с дивана.       — Ночи, Кас, — отвечает Дин, наблюдая, как он направляется к коридору.       Кас останавливается у стены, положив на неё руку и повернув голову, чтобы посмотреть на Дина.       — Не уходи, не предупредив меня.       — Не уйду, — обещает Дин.       Несмотря на то, что Дин и раньше давал обещания, а после нарушал их, Кас всё равно сразу верит ему. Он кивает и задерживается ещё на секунду, смотря на Дина, а затем поворачивается и уходит.       Дин откидывается на диван с глубоким вздохом, закрывая глаза рукой. Он, честно говоря, понятия не имеет, что, чёрт возьми, происходит. Но он просто знает, что отчаянно хочет, чтобы это не прекращалось.       На этот раз он сдержит своё обещание.

***

Два года назад.

      — Привет, меня зовут Дин Винчестер, и я алкоголик.       Раздаётся хор разрозненных голосов, говорящих: «Привет, Дин» и «Эй, Дин», некоторые из них звучат доброжелательно, а некоторые просто безразлично. Только потому, как люди приветствуют других, можно понять, кто из них хочет быть здесь, а кто нет. Например, Дин вообще никого не приветствует.       — Не буду врать, я всегда думал, что это довольно дерьмовое начало, — бормочет Дин. — Не то чтобы вы и так этого не знали, да? Ведь какого хрена мне ещё быть здесь, правильно?       Это вызывает несколько смешков в толпе, некоторые фыркают, некоторые смотрят неодобрительно. Дин неуверенно улыбается, затем вздыхает.       — Я трезв уже год, — Дин поднимает свой жетон и вертит его в руке, морщась. — Только что получил свой жетон за первый год. Это классный жест и всё такое, но я, вероятно, потеряю его. Мой спонсор, Бобби — вы все знаете Бобби, — Дин указывает на него, просто чтобы заставить мужчину нахмурится, когда все обращают на него внимание. — Ага, вот он. В общем, он сказал мне держать его в бумажнике, но не знаю, хорошая ли это идея.       — Я держу свой на связке ключей, — кричит женщина из первого ряда, позвякивая ключами, чтобы продемонстрировать это.       — Это мило, — бормочет Дин. — Но не думаю, что мне подойдёт. Знаете, они заставили меня произнести речь, раз уж уже год прошёл, а я так ни разу и не был у микрофона. Ну, не то чтобы заставили, но очень настойчиво попросили. Пришлось согласиться, чтобы отвязаться от них, потому что нет более упёртых засранцев, чем трезвые алкоголики.       — Аминь! — кричит мужчина с заднего ряда, со смешком вскидывая наверх руки.       Дин фыркает.       — В любом случае, по правде говоря, мне нечего сказать. Думаю, я не знаю, куда положить свой жетон, потому что я не… хочу его? Знаю, знаю, говорить это здесь подобно богохульству, но я не это имею в виду. Я трезв. Я хочу быть трезвым. Я стараюсь оставаться трезвым изо всех сил. Просто большую часть времени это чертовски отстойно, и я не думаю, что хочу, чтобы напоминание об этом болталось у меня в кармане, вот и всё. Некоторые люди гордятся этим, и для каждого это имеет своё значение, но я? Нет, я просто предпочёл бы быть человеком, который не пьёт и не получает за это призов.       В комнате стоит тишина. Люди внимательно слушают. Это люди, которые понимают, они такие же, как и он. Даже если они чувствуют это по-другому, они всё равно могут понять, почему он чувствует себя именно так.       Дин мусолит жетон в руках, лениво вертя его между пальцами, ни на кого не обращая внимание, даже на Бобби.       — Думаю, я мог бы взять и рассказать всю свою трагическую предысторию. Мама умерла, когда мне было четыре, отец стал заядлым алкоголиком, и мне пришлось растить брата самому. Я вырос, ненавидя каждого алкаша, которого встречал, а потом сам стал им. Я клялся никогда не прикасаться к спиртному, но через несколько дней после смерти отца, пошёл по его стопам. Бла-бла-бла. Всё это грустное дерьмо. Но какое это имеет значение? Потому что, как только ты протрезвеешь, тебе должно стать легче, ведь так? Как только ты преодолеваешь этот первый рубеж, всё это должно обрести какой-то смысл.       Дин не знает, двигается ли кто-то или вообще дышит. Дин просто продолжает подбрасывать жетон, наблюдая, как он скользит между пальцами.       — Но правда в том, что всё это бред, — продолжает он. — Год прошёл, но это всё ещё отстой. Вы когда-нибудь задумывались, почему мы всегда слышим «выздоравливающий алкоголик». Никогда не выздоровевший. Излечившийся. Это потому, что все мы знаем, что всегда будем выздоравливать. Бобби не пьёт больше пятнадцати лет, но он всё ещё алкоголик, точно такой же, как и я. Получается, мы на это подписываемся? Потому что либо это, либо смерть? Просто потому, что мы не можем справиться со своим дерьмом, как другие люди? Один мой друг сказал мне, что в глубине души все мы зависимы, просто некоторые ещё не нашли свой наркотик. Но, эй, я нашёл свой, и я держусь подальше от него. Так что, молодец, вот тебе жетон! Я имею в виду, дайте мне чёртову передышку, знаете? Я просто хочу дойти до того момента, когда это перестанет быть настолько отстойным, вот и всё, и Бобби клянётся, что так оно и будет. Он заставил меня поверить в это дерьмо, ведь он напористый старик, ворчун, каких ещё поискать.       — Ну, и я прав, — кричит Бобби, сварливый как и всегда. — Прекращай вертеть жетон, парень, и скажи уже что-нибудь полезное. Я хочу, чтобы радуга светила из твоей задницы, иначе я тебе её надеру.       — Видите? — подчёркнуто спрашивает Дин, приподнимая брови. Пока люди смеются, он закатывает глаза, подкидывает жетон в воздух ещё один раз, и убирает его в карман. — На самом деле, я не могу жаловаться. Я не блевал уже год, и это правда приятно. И, чёрт, у нас с братом наладились отношения после всего случившегося, что гораздо важнее, чем любая выпивка. Каковы бы ни были ваши причины, я думаю, они есть у всех нас, и мы справляемся с этим дерьмом вместе. Но, если верить Бобби, будет лучше. И я думаю, мы все должны стремиться к этому.       Он дерзко и насмешливо кланяется, благодарит всех и возвращается к своему стулу. Бобби пинает его в лодыжку, а Дин в ответ пихает его локтем в бок, когда следующий человек подходит к микрофону.       Встреча продолжается.       После того, как всё заканчивается, Дин сразу же направляется к столу с закусками и хватает пончик. Это его любимая часть каждой встречи, на которой он когда-либо бывал. Честно говоря, лучше бы они раздавали еду вместо жетонов. По его мнению, это было бы чертовски крутой мотивацией.       Он перекидывается парой слов с несколькими людьми, некоторые из них посещают встречи столько же, сколько и он, или даже дольше, а некоторые совсем новички. Например, Элейн, вдова с двумя детьми, работающая адвокатом, недавно у неё случился рецидив после шести лет трезвости из-за смерти сына. Или Кеннет, морской пехотинец, который срывается в каждый День Независимости. Или Фиона, её наркотиком был кокаин, пока её младший брат случайно не вдохнул немного и чуть не умер. Или Джордж, который в восьмидесятые употреблял кислоту, но за тридцать лет он ни разу не прикоснулся ни к наркотикам, ни к алкоголю. Или Карла, которая посещает встречи всего полгода, но, кажется, за это время ей стало лучше, и сейчас она правда хочет здесь быть.       Большую часть времени Дин не очень любит встречи. Программа из двенадцати шагов существует не просто так, но она не прогибается под каждого отдельного человека. Каждая группа, подобная этой, следует этим шагам по-разному, и Дин рад, что ему повезло оказаться в более непринуждённой группе — не слишком религиозной, не слишком строгой, способной адаптироваться под человека, а не вынуждать человека адаптироваться под себя. Поддержка — это основной пункт, структура и руководство.       Однако порой Дину становится душно ото всех этих вещей, но он надеется, что со временем станет лучше. Когда он только начал посещать встречи, он вообще ни с кем не разговаривал, кроме Бобби. Долгое время он не знал, что здесь собирались вместе алко- и наркозависимые, в основном потому, что редко слушал. Тогда он ненавидел абсолютно всех и вся, и особенно быть трезвым.       Бобби же чувствует себя непринуждённо в подобных ситуациях. Он не такой, как Дин, который отчаянно пытается подбирать слова, избегать других людей, невыносимо нуждаясь в свежем воздухе. Поэтому Дин оставляет его в своей стихии и выходит на улицу, кивая Марселю, который тушит сигарету и направляется обратно внутрь. На Марселя в последнее время навалилось слишком много проблем дома, поэтому он снова начал курить, чтобы справляться со стрессом, посчитав, что это лучшая альтернатива героину, и Дин не может с этим поспорить.       Тяжело выдыхая в тишину ночи, Дин прислоняется к перилам, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на звёзды. Это приятная ночь, прохладная, но не слишком холодная. Он переплетает свои пальцы и наслаждается одиночеством.       Да, всё это полный отстой большую часть времени, но это мелочи. Дин не может вспомнить, когда в последний раз он сидел вот так на улице, просто наслаждаясь вечером, не будучи пьяным и наблюдающим за тем, как мир кружится. В конце концов есть вещи, к которым стоит стремиться. Просто их трудно заметить, пока не оглянешься назад.       Дин вынужден признать, что не всё так плохо, даже в пределах его собственной головы. Самое лучшее, что может из этого выйти, — это то, что они с Сэмми смогут наладить отношения. Он даже не представлял, насколько испоганил их, пока не попытался разобраться в этом, обнаружив, что всё было настолько плохо, что он даже не понимал с чего начать. Но Сэм очень хороший — хороший ребёнок, хороший брат, хороший человек.       Сначала он беспокоился, не был уверен в том, что на этот раз Дин правда встал на путь трезвости. В его защиту можно сказать, что их отец тоже время от времени обещал исправится, но никогда не выдерживал дольше нескольких недель. Когда Дин продержался месяц, Сэм спросил, не хочет ли он прийти к ним на ужин впервые за долгое, долгое время. С тех пор они снова стали близки, как раньше, или даже ближе. Вероятно, Сэм — самая важная часть его системы поддержки, не считая Бобби, и Дин так ему чертовски благодарен за это.       — Отличная речь.       Дин удивлённо поворачивает голову, смотря на девушку, подходящую ближе, прислоняясь к перилам рядом с ним. Она выглядит очень молодо, наверное, совсем подросток. Он видел нескольких подобных ребят, которые приходили на встречи, некоторые уходили, а некоторые оставались, некоторые были вынуждены быть здесь по правилам программы реабилитации, а некоторых привозили родители. Зависимости плевать на возраст.       Девушка одета в кожаную куртку, руки засунуты в карманы, её длинные светлые волосы заплетены в косу с одной стороны головы. У неё синяки под глазами. А сами глаза красные. Она алкоголик. Дин всегда узнает глаза алкоголика после того, как годами смотрел в глаза своего отца, а потом в зеркало.       — Ага, можно и так сказать.       — Дин Винчестер, алкоголик, да? — бормочет девушка, смотря в сторону парковки.       — Человек, миф, легенда, — сухо отвечает Дин, указывая на своё лицо, затем приподнимая брови. — А ты кто?       — Клэр Новак, тоже алкоголик, — говорит она.       — Не видел, чтобы ты произносила речь.       — Публичные выступления — это не совсем моё.       — Ага, понимаю. Пробудешь здесь подольше, и они заставят тебя сделать это, поверь мне. Упрямые засранцы, большинство из них, — Дин фыркает.       — Хорошо, что я не вернусь, — говорит Клэр, переводя взгляд на него. — Даже не знаю, зачем вообще пришла.       — Полагаю, у нас у всех есть свои причины, — Дин долго смотрит на неё, а затем отворачивается. — А ты не слишком молода, чтобы пить?       — Ты удивишься, узнав, на что способны поддельные документы.       — Поверь, не удивлюсь.       Клэр тяжело вздыхает и трёт висок, немного морщась.       — Знаешь, ты был единственным, кто поднялся туда и был честен. Остальные говорят о трезвости так, как будто это что-то, что делает чистым тебя и всю твою жизнь. Но это не так. Всё это просто полный отстой.       — Дай им поблажку. Они не врут, не совсем. Просто мы все делаем это по-разному, — говорит Дин. — Некоторые люди действительно считают, что трезвость — это решение всех их проблем. Выбирают Иисуса вместо бутылки, или здоровье вместо передоза, и подобное дерьмо. Просто я пессимист.       — Тогда почему ты решил завязать? — спрашивает Клэр.       Дин делает глубокий вдох, задерживает дыхание, затем выдыхает. Это не первый раз, когда кто-то спрашивает его об этом. Люди хотят знать. У людей есть свои догадки. Дин никогда ничего не подтверждает.       Он никогда никому не рассказывал об этом и не думает, что когда-либо чувствовал в этом необходимость. Это личное дело каждого. Кроме того, то, что подтолкнуло его к трезвости, это не то, что удерживает его на этом пути. Он пришёл к выводу, что его мотивы изменились. Теперь это касается и его самого — его здоровья, его отношений с теми, кто ему важен, его собственной жизни и того, какой он хочет её видеть.       Но есть что-то в этой девушке. Она выглядит немного потерянной, маленькой, словно она хочет казаться сильнее, чем есть на самом деле. Она устала. Она одна, она сбилась с пути, и она спрашивает. Какая-то её часть ждёт, просто ждёт, чтобы что-то или кто-то предложит ей какие-то варианты. Надежду.       — Я нарушил обещание, — признаётся Дин.       Клэр с любопытством смотрит на него.       — Какое обещание?       — Был кое-кто, кого я… — Дин замолкает, затем прочищает горло. Ладно, ещё одна попытка. — Был один очень важный для меня человек, которому я много чего обещал. И все эти обещания я нарушил, но было одно, которое я должен был сдержать.       Дин дал множество обещаний многим людям, которые он мог бы захотеть сдержать. Обещание, что они никогда не станут такими, как отец, которое он дал Сэму, стоит достаточно высоко в этом списке, но не оно заставило его завязать с алкоголем. С первой же рюмки, которую он опрокинул в себя, он смыл это обещание в канализацию, и это невозможно исправить.       Нет, обещание, которое заставило его взять себя в руки и пнуло его, разъярённого и сопротивляющегося, на путь трезвости, было последним, что Кас когда-либо просил у него — хоть тогда у него и не хватило ума понять его значение.       В тот день, в их последний день, Кас встал, когда Дин направился к двери. Он собирался уйти. Кроули позвонил, спрашивая, не хочет ли Дин встретиться и послушать, как он жалуется на мать, и Дин просто не хотел сидеть дома, потому что они с Касом всё ещё ссорились, поэтому он согласился. Дин даже не поднял глаз, когда брал ключи, и был взбешён, когда Кас встал у двери, смотря на него с вызовом в глазах, сжав челюсти.       — Я ухожу, — сказал Дин.       Когда он попытался выйти из дома, Кас прижал его к столу рядом с дверью, на который они обычно складывали почту. Счета и бесполезная макулатура полетели на пол, когда Кас толкнул его, буквально рыча, словно отчаянно желая драки.       Дин поцеловал его. Он так жаждал этого, задыхаясь, дрожа и спеша избавится от одежды, буквально разрываясь от внезапной потребности, чтобы Кас прижал его и просто трахнул. Кас никогда не отказывал ему в том, в чём он нуждался, и не сделал этого тогда. В этом не было ничего нежного, чувственного или чего-то, что могло бы пойти на пользу их отношениям, но это был очень хороший секс. Дин едва мог идти после, его ноги дрожали.       Именно тогда, когда он взялся за дверную ручку, всё ещё пытаясь сбежать из их цикла ссор и секса, Кас снова вошёл в его личное пространство и поймал его взгляд. Они смотрели друг на друга, изучали друг друга, время и чувства, казалось, остановились, вся тяжесть того, что они чувствовали друг к другу, казалось, взорвалась и замерла в середине движения, пойманная в ловушку янтаря. В тот момент Дин был в ужасе.       И Кас очень тихо сказал:       — Дин, пообещай мне кое-что, прежде чем уйдёшь.       — Что? — ответил Дин.       — Пообещай мне, — прошептал Кас. — Что ты остановишься.       Дин подумал, что он имеет в виду его постоянные исчезновения, возвращения домой под утро, его отстранённость, то, что он не приходил на встречи, когда обещал, ссоры. Всё это. Всё, кроме того, чем это оказалось на самом деле.       Поэтому Дин просто хмыкнул в знак согласия и ушёл, не оглядываясь, и первое, что он сделал после, это нарушил своё обещание.       Но теперь Дин выполнил его, наверстал упущенное, но уже слишком поздно делать это для Каса. Это больше не для него, не совсем. Возможно, Кас был причиной, тем, кто встряхнул Дина и вырвал его из той дерьмовой жизни, оставив свой след, прежде чем уйти, но сейчас Дин делает это для себя. Он не пьёт, потому что хочет этого, даже если он начал всё это только потому, что Кас попросил его.       Иногда он думает, что смог это сделать только потому, что Кас попросил. Потом, в другие разы, он думает, что просьба Каса вообще не может быть его мотивацией, потому что Кас олицетворяет в себе всё, что Дин потерял, всё, что он никогда не сможет вернуть. Он никогда больше не увидит Каса. Кас ушёл, а Дин — идиот, который отпустил его, вот и всё.       — Значит, ты сделал это не для себя? — бормочет Клэр.       — По правде говоря, — говорит Дин. — Поначалу да. Но пока я делал это для кого-то другого, я вообще не хотел этого делать. Но всё равно делал и ненавидел это всей душой. В том-то и дело. Если ты собираешься сделать это, придёт время, когда ты будешь готов. Пока ты не готов, ничего из этого не выйдет. Желание сдержать обещание — это то, что подтолкнуло меня, но мне действительно удалось сделать это только тогда, когда я был готов, когда я сам захотел.       Клэр смотрит на него, её губы сжимаются в тонкую линию, а затем она сглатывает. Тихо, хрипло она говорит:       — Я не думаю, что готова.       — И это нормально, — говорит ей Дин. — Значит ещё нужно поработать над этим. Как я уже сказал, мы все делаем это по-разному.       — Когда я буду готова, — шепчет Клэр. — Будешь ты… Ты всё ещё будешь здесь?       Губы Дина слегка дёргаются.       — Да, ребёнок, думаю, что да.       — Ты мог бы стать спонсором, да? У тебя же уже целый год за плечами.       — Формально, да…       — Не волнуйся, я не прошу об этом сейчас. Просто… может быть, когда-нибудь. Я не думаю, что мне подошла бы поддержка одного из тех тупиц.       — Ох, и как тут не почувствовать себя особенным?       — Ты тоже тупица, но, думаю, тебя я, по крайней мере, смогу терпеть, — бормочет Клэр, поджимая губы.       — Ну, — говорит Дин. — Как только ты будешь готова.       — Спасибо, — отвечает Клэр, отталкиваясь от перил и сбегая вниз по ступенькам, она не оглядывается, её руки всё ещё спрятаны в карманы, светлые волосы колышутся на коже куртки. Она уходит, и Дин смотрит ей вслед, пока она не исчезает из виду.       Он не увидит её больше двух лет.