separate ways and sleeping dogs

      Бывают моменты, когда Дин забывает, что пил всего четыре года. Пройдёт ещё немного времени, и он будет трезв дольше, чем не был, не считая, конечно, большой промежуток его жизни до алкоголизма, когда он вообще не брал в рот ни капли. То время, что он провёл за выпивкой, было полным дерьмом, — чем-то средним между яркими красками и туманностью, казалось, что длительный период его жизни просто… проскользнул мимо него.       Но он уже не так часто, как раньше, вспоминает об этом. Теперь он проводит дни, недели, возможно, даже месяцы, не думая о том, каким он был, когда был пьян. Он способен жить, не борясь с желанием выпить, не заходя в алкогольный отдел в магазине, не желая пива в конце долгого дня. К этому времени он понял, что действительно становится легче, и что он может справляться с этим день за днём.       Обычно именно большие, переворачивающие жизнь перемены пробуждают в людях самое худшее. Понимание этого заставляет Дина внимательно следить за Бобби.       На самом деле он потратил несколько недель, переделывая дом Бобби в меру своих возможностей. Но это не уменьшает того факта, что Бобби теперь сидит в инвалидном кресле. Он в нём. Теперь это его реальность, к которой он должен приспособиться. Это довольно большая жизненная перемена, поэтому Дин испытывает какое-то иррациональное беспокойство, что если он оставит Бобби одного надолго…       Но Бобби довольно быстро раскусил его и выставил из своего дома к чёртовой матери. Он прочитал ему длинную лекцию о том, что нужно давать людям пространство самим разобраться со своим дерьмом, что нужно понимать, когда необходимо отступить и перестать быть чёртовой курицей-наседкой. Он сказал, что Дин быстрее доведёт его до ручки и желания выпить, чем чёртово инвалидное кресло. Но также он признал в своей грубоватой и серьёзной манере, что рад, что Дин есть в его жизни.       После этих слов Дин, возможно, плакал в машине, но никто, чёрт возьми, не сможет это доказать.       Но всё это означает, что впервые за последний месяц Дин действительно проводит дома целый день, и, наслаждаясь тишиной и спокойствием, он наконец позволяет себе немного расслабиться. Бобби в порядке. Он всё тот же, что и раньше, только теперь у него есть колёса, чтобы наезжать на пальцы ног Дина, когда тот говорит что-то глупое. На самом деле, он почти уверен, что Бобби специально пытается врезаться своим инвалидным креслом в лодыжки некоторых людей.       Все на встрече анонимных алкоголиков — ну, по крайней мере, завсегдатаи — были счастливы помочь Дину с обустройством дома Бобби. Руфус тоже помогал, часто приезжая после работы, чтобы вместе с Дином мастерить пандус. В целом, они сделали очень много всего, но Дин всё ещё хочет установить пандус у заднего крыльца, хотя Бобби почти его и не использует. Это не важно. Он должен быть способен сделать это, если когда-либо захочет.       Они договорились поработать над этим вместе с Сэмом и игнорировать всё ворчание Бобби по этому поводу. Они не станут слушать его ругань за то, что они что-то для него делают, ведь, в первую очередь, это именно его вина, что он практически усыновил их, и что теперь они горы ради него готовы свернуть. Именно это и происходит, когда вы ведёте себя как отец по отношению к людям, у которых никогда не было отца, которой вёл бы себя так.       Дин проводит дома, наверное, часа три, когда получает сообщение от Сэма, говорящее, что он везёт первую партию брёвен для пандуса. Поэтому Дин решает приготовить лазанью на двоих, надеясь, что он сможет уговорить Сэма остаться на ужин.       Но, как позже выясняется, Сэм приезжает не один.       Его брат заходит в дом без приглашения, что не является чем-то ненормальным, поэтому Дин просто продолжает пританцовывать в носках на кухне под аккомпанемент музыки. И даже если он слушает грустные песни Тейлор Свифт, ну, что ж, Сэм не станет его осуждать. Сэм любит Селин Дион, поэтому у него нет абсолютно никакого права осуждать Дина. Стоит ему сделать хоть один комментарий, и Дин запоёт припев «My Heart Will Go On» и уничтожит его.       — И я почувствую, что ты забыл меня, как раньше я чувствовал твоё дыхание, — напевает Дин, потому что он человек-катастрофа, который иногда не знает, как остановиться. Да, он ведёт себя нелепо по отношению к Касу. Да, он знает, что от этой песни ему трудно дышать. Да, он всё равно её слушает и подпевает в ручку от швабры, чтобы не поддаться желанию свернуться клубочком на полу и разрыдаться.       Тейлор поёт:       И я надеюсь, что солнце светит, и это прекрасный день,       И что-то напоминает тебе о том, что ты хотел остаться,       И Дин делает абсолютно потрясающее танцевальное па, а потом оборачивается на звук чьих-то шагов, скользящих по линолеуму.       — Ты можешь планировать изменения погоды и времени. Но я никогда не планировал, что ты изменишь своё мнение… — Дин замолкает на последнем слове, направляя швабру на дверной проём, где, как он предполагал, должен был стоять Сэм, который обязательно пропел бы с ним припев:       Так что сейчас я сяду на пол,       Надев твою одежду.       Всё, что я знаю, это то, что я не знаю,       Как стать тем, кого тебе не хватает.       Я никогда не думал, что у нас будет последний поцелуй.       Никогда не представлял, что всё закончится вот так.       Твоё имя, твоё имя навсегда останется на моих губах,       Совсем как наш последний поцелуй.       Но вот только это не Сэм.       Это Кас, который просто стоит там и смотрит на него. Дин смотрит в ответ, а затем чувствует себя настолько униженным, что бросает швабру и делает шаг назад. Это, без сомнения, один из худших моментов в его жизни.       Кас прочищает горло.       — Здравствуй, Дин.       — Чёрт. Привет, Кас, — нервно сглатывает Дин. — Я не… эм, что ты здесь делаешь?       Твоё имя навсегда останется на моих губах,       Твоё имя навсегда останется на моих губах,       Совсем как наш последний…       К счастью, Тейлор замолкает, и начинается последняя песня из альбома — «Long Live» — менее романтичная, но всё ещё очень хорошая. По крайней мере, это немного снимает напряжение.       — Мы с Сэмом проводили время вместе. Джесс назвала это «дружеским свиданием», — сообщает ему Кас, конечно же, изображая кавычки пальцами и слегка наклоняя голову. — Сэм остановился, чтобы забрать брёвна, и спросил, можем ли мы завезти их. Это же для Бобби, да? Он упомянул, что вы собираетесь построить пандус для его заднего крыльца.       — Ага, — соглашается Дин. — Эм, а где Сэм?       — Он зашёл со мной, но затем вспомнил, что забыл телефон в машине, — говорит Кас. — Он сейчас подойдёт. Прости меня. Я не хотел тебе мешать.       Дин качает головой, быстро говоря:       — Нет, нет, ты не мешаешь, чувак. Тебе здесь всегда рады, Кас. Я просто… удивился, вот и всё. Как ты?       — Я в порядке. Полно работы. А ты?       — Хорошо. Да. Я тоже в порядке. Работа и всё такое. Помогаю Бобби, когда он мне позволяет.       Между ними виснет напряжённая тишина. Они не виделись с той ночи, когда Дин спал у него на диване, хотя ему кажется, что образ Каса навсегда запечатлён в его голове. Он всегда думает о Касе, даже когда не осознаёт этого.       Дин хочет знать, думает ли о нём Кас. Он хочет знать, мечтает ли Кас о нём, садится ли он на диван, вспоминая, что Дин спал там, выходит ли он на крыльцо по утрам, на секунду теряясь в воспоминаниях об их объятии. Он хочет знать, хочет ли Кас его так же, как Дин не может перестать хотеть его. Эти спящие собаки очень даже активны, и их разные пути всё никак не могут разойтись. Они слишком плохи в этом.       Сэм — самое лучшее, невероятное чудо на свете — разрывает растущее между ними напряжение, появляясь за плечом Каса. Он моргает, смотря на Дина, а затем криво улыбается.       — Что готовишь? — спрашивает Сэм.       — Лазанью, — говорит ему Дин. — Вообще-то я надеялся, что ты останешься на ужин.       Сэм виновато морщится.       — Не могу. Но ты можешь привезти остатки еды к Бобби завтра. На самом деле, именно об этом я и собирался с тобой поговорить. Мне нужна услуга.       — Конечно, — немедленно говорит Дин, потому что он сделает всё, что нужно Сэму, и, кроме того, не похоже, что Сэм собирается попросить его о чём-то безумном.       — Ну, машина Джесс в мастерской, как ты знаешь, и мне нужно было заехать за ней в офис, эм, уже как пять минут назад? В любом случае, сразу после этого у меня назначена встреча с клиентом, и она продлится, вероятно, несколько часов. И будет уже очень поздно, когда всё закончится, и я не хочу таскать с собой везде Каса, потому что, ну, ему будет явно некомфортно. Не мог бы ты, эм, подбросить его до дома?       Нет, Сэм не чудо. Он не лучший. Он ужасный, вероломный предатель, которого Дин хочет завернуть в ковёр и сбросить с холма. Как он может поступать так с Дином? После всего, что Дин сделал для него — ну, конечно, не считая тех четырёх лет ада, — он просто собирается бросить эмоционально нестабильного Дина в компании Каса? Оставить их наедине?       По выражению лица Каса понятно, что он тоже даже представить не мог, что Сэм предаст его подобным образом, так что, по крайней мере, они не одиноки в этом ужасном осознании, что Сэму совершенно нельзя доверять. Он также выглядит так, словно всерьёз думает о том, чтобы завести себе нового лучшего друга, что справедливо, учитывая все обстоятельства.       Но всё же Дин склонен к саморазрушению, и он слаб, когда дело касается Каса, так что тут даже думать не о чем. Конечно, Дин отвезёт его домой, и, чёрт возьми, он насладится этим совместным времяпрепровождением, пока есть такая возможность, как бы коварно это не было. Боже, он просто кусок дерьма.       — Да, у меня есть время. Без проблем.       — О, супер, — радостно отвечает Сэм, самодовольно улыбаясь Дину и Касу, совсем не скрывая этого. Он прочищает горло и хлопает в ладоши, делая шаг назад. — Что ж, мне пора, но я рад, что мы всё уладили. Кстати, Дин, Кас ещё не обедал. Почему бы тебе не накормить его лазаньей? В любом случае, пока!       Весело помахав им рукой, Сэм поспешно ретируется, дверь открывается и закрывается. Дин борется с желанием догнать его и затащить обратно, схватив за ухо, загнать в угол и заставить хорошенько подумать о том, что он сделал. Он просто худший.       — Тебе не нужно кормить меня лазаньей, — серьёзно говорит Кас.       — Заткнись, я накормлю тебя лазаньей, — бормочет Дин, указывая на стол. — Садись. Скоро будет готово.       Кас садится, выглядя очень неловко.       Эта неловкость висит в воздухе в течение минут пяти, а потом Дин спрашивает Каса о его работе, и Кас начинает говорить, а за ним и Дин начинает говорить, и, в конце концов, всё это перестаёт быть неловким.       В этом и состоит особенность их отношений. Они могут переживать самые безумные времена, и всё равно пререкаться, разговаривать и шутить друг с другом — ну, шутит, в основном, Дин, Кас просто неумышленно забавен. Это никогда не было для них чем-то трудным. Это похоже на встречу с человеком, в присутствии которого всё в тебе просто расслабляется.       Дин помнит, как понял, что любовь — это не только большие моменты, или удушающая потребность в ком-то другом, или душераздирающие поступки, что вы совершаете в отношениях. Это также дни, когда ничего не происходит, когда вы просто устраиваетесь на диване, чтобы вместе посмотреть «Тумстоун», когда Дин замечает, что Кас надел его одежду, когда Дин что-то говорит, а Кас что-то отвечает, и в этом нет ничего особенного. Это Кас, тихо делающий Дину кофе, хотя тот не просил его об этом, это Дин, укутывающий Каса в одеяло, потому что краем глаза заметил, что он замёрз. Это ленивые разговоры и маленькие бездумные улыбки, это сплетни о соседях и то, что все говорят ваши имена вместе: Дин и Кас, союз, пара, строящая жизнь вместе.       Естественно, тогда он задвинул подальше это осознание. Это звучало как вечность. Казалось, что это будет ощущаться как вечность, и это напугало его, потому что он никогда не думал так далеко вперёд. Он едва мог вынести эту привязанность, и, чёрт возьми, он никогда не был способен выражать свои грёбаные чувства, так что он не был готов к вечности. Он не думал, что вечность — это что-то, что можно было действительно сохранить, просто основываясь на фактах из собственной жизни, и он оказался прав.       Как говорится: «Ты не знаешь, что имеешь, пока не потеряешь», и Дин не видел свободы в вечности, пока не потерял её. Его вечность, его до-конца-наших-дней, его партнёра для воспоминаний, которые обязательно должны были случиться — Дин потерял всё это. Он позволил этому исчезнуть.       Но всё это? Прямо здесь, прямо сейчас… То, как они сидят вместе с Касом, следуя каким-то устоявшимся шаблонам, просто потому, что они не знают, как делать это по-другому, — это ощущается как вечность, застывшая в одной секунде, нависшая над ними обоими, вечность, от которой они пытаются сбежать снова и снова. Всё между ними слишком настоящее, что-то настолько естественное, что ни один из них не знает, как это остановить.       Дин разделяет слои лазаньи для Каса, так как знает, что Кас ест её именно так, потому что он — странный парень с чудными пищевыми привычками. Дин пододвигает к нему тарелку, ласково говоря: «Налетай, детка», потому что он уже говорил это сотни раз. Он вытягивает ноги под столом, и Кас уже раздвинул свои, чтобы дать ему пространство, потому что знает, как сидит Дин, когда ест.       Они знают друг друга. Они знают все нюансы друг друга, мелочи, которые могут знать только люди, жившие вместе, движения, отточенные подобно танцу, который они танцуют вместе все их жизни, хотя они встречались всего пару лет. Кас знает, что Дин боится щекотки, знает, что Дин подмигивает себе в зеркалах, знает, что Дин боится стоматологов. Дин знает, что Кас вздрагивает при звуке дрели, знает, что Кас не даёт имена растениям, боясь, что они могут погибнуть, знает, что Кас не умеет завязывать галстук.       Они знают каждый сантиметр друг друга. Звук дыхания. Стук сердца, прикосновение пальцев, очертания тела.       И всё же они не знают достаточно. Кас не знает о каждом ночном кошмаре, который когда-либо снился Дину. Дин не знает всего масштаба религиозного воспитания Каса. Дин думает, что они могли бы узнать друг о друге всё, и всё равно жаждать знать больше, отчаянно нуждаться в этом. Есть вещи — так много вещей — которым вечность обещает их научить.       Дин не знает, как вести себя нормально. Он не знает, как собрать тарелки, чтобы отнести их в раковину, и не потрепать Каса по волосам, проходя мимо. Он не знает, как посмотреть на Каса и заставить себя отвести взгляд. Он не знает, как должен воздерживаться от прикосновений, если он никогда не делал этого раньше, если это всё, чего он хочет сейчас. Он не знает, как не любить Каса, потому что так никогда и не смог разобраться в этом.       Он смотрит на Каса и думает: «Он был у меня, он был у меня, я так хочу, чтобы он всё ещё был у меня», и он не может остановиться. Он просто не может.       Дин чувствует стыд, зарождающийся в его внутренностях. Кас даже не знает. Откуда ему знать? Дин никогда не говорил этого ему. Никогда не показывал свои чувства. С самого первого момента, когда он увидел Каса, он знал, что хочет его, но никогда не знал, как сказать об этом. Ему и не нужно было говорить. Кас никогда его не заставлял.       В ту ночь, когда они встретились, Кас провёл в городе целый день. Его машина сломалась, и он понятия не имел, как добраться домой посреди ночи, поэтому просто остался стоять под фонарём и ждать, как грёбаный чудак. Дин предложил отвезти его домой и не знал, как попросить Каса о чём-нибудь ещё — о телефонном номере, о свидании, о чём угодно.       К счастью, ему не пришлось. Он упомянул «The Roadhouse», и неделю спустя Кас просто появился однажды вечером, когда Дин был там. Это был второй раз, когда Дин отказался от выпивки ради него, забыл обо всём, просто желая говорить с этим красивым мужчиной с красивыми глазами в дурацком плаще. И Кас продолжил возвращаться, снова и снова, и Дину никогда не нужно было просить его об этом.       Вскоре они переспали. И они продолжили делать это, и продолжили делать это, а потом просто не… остановились. И однажды Дин неожиданно обнаружил, что Кас оставался в его доме целую неделю. И Дин просто притворился, что не заметил этого.       Он не поправлял, когда кто-то называл Каса его парнем, и он не протестовал в первый раз, когда Кас сказал кому-то, что Дин с ним. Он по-дурацки трахнул Каса, когда тот впервые признался Дину в любви. Ласковое «детка» вырвалось у него однажды и просто осталось. Примерно через год, когда Касу нужно было продлить договор аренды на свою квартиру, Дин просто забрал бумаги и разорвал их, отбросив в сторону и позволив Касу трахнуть себя прямо на изорванных листах. Они, их отношения, всё было так, как будто они просто возникли и заявили о себе. Они просто были.       Дину не нужно было тянуться за прикосновениями. Не нужно было говорить Касу, что он красивый, обнимать его или держать за руку. Не нужно было говорить: «Я люблю тебя». Кас делал всё это за него, за них обоих, и Дин мог просто свободно существовать в своём страхе, подавлении и отрицании. Он получил самое лучшее из этого. И худшее тоже.       Кас почти ничего не получил. Он получал крупицы. Случайные нежные моменты, ласковое прозвище, мужчину, с которым можно было заняться любовью. Он получил Дина, и только его.       Этого было недостаточно. Это даже не было правдой, потому что Дин смотрел на Каса каждый Божий день и проглатывал так много вещей, что его тошнило от них. Он хотел сказать всё это. Но просто не мог. Кас заслуживал услышать это, и даже больше, но Дин ничего не сделал.       Дину потребовалось потерять его, чтобы понять, как сильно он облажался, чтобы понять, что он отдал бы что угодно, чтобы иметь возможность сказать всё, что он должен был сказать, пока Кас был его. Он стоит здесь прямо сейчас, проглатывая всё это, не потому, что не может произнести, а потому, что уже слишком поздно. У него был шанс. У него был Кас.       — Дин? — бормочет Кас, смотря на него, нахмурившись.       Дин прочищает горло и качает головой, складывая тарелки в раковину.       — Да, я в порядке. Просто… эм, Боже, Кас, помнишь твой день рождения? Первый, когда я был рядом, не… не второй.       Во второй день рождения Каса Дина не было рядом. Он уехал и напился до отключки. Сэм устроил маленькую вечеринку в своём доме, но Дин так и не появился. Но первый… первый…       — Я помню, — мягко говорит Кас, слегка поворачиваясь и смотря на стол, лёгкая улыбка появляется на его губах. Дин знает, что это происходит неосознанно, потому что глаза Каса затуманены, когда он тоже погружается в воспоминания. — Мы были вместе всего шесть месяцев. Ты приготовил всю мою любимую еду и разрешил выбирать фильмы, которые мы смотрели, без возражений. Ты был очень… нежен в тот день.       — Да, — бормочет Дин, глядя в пол. Он закрывает глаза и делает глубокий вдох. — Да.       Стул Каса скрипит, и когда Дин открывает глаза, Кас уже стоит и смотрит на него. Он выглядит озадаченным.       — Есть какая-то причина, по которой ты думаешь о моём дне рождения?       — Нет, я просто… — Дин кашляет и неопределённо взмахивает рукой, отводя глаза. — Он же уже через несколько месяцев. Что ты хочешь в этом году?       — Я… — Кас замолкает, его рот остаётся открытым. Он просто смотрит на Дина, и вот они снова просто смотрят друг на друга, и столько невысказанных слов зависает между ними. Он закрывает рот, сглатывает и медленно выдыхает. — Тебе не нужно ничего делать для меня в этом году, Дин. У меня уже есть всё, что мне нужно.       Дин чувствует, как фантомные когти впиваются ему в грудь. Он засовывает руки в карманы, сжимая ключи Детки в правой руке, позволяя им впиться в ладонь. Во рту у него пересохло.       — Да? Правда?       — Да, — подтверждает Кас ровным голосом. — У меня есть работа, друзья, дом. Я… дома.       — Точно, — хрипит Дин. — Это… это очень хорошо, Кас. Я рад. Клянусь, я счастлив за тебя, чувак.       — Спасибо, — шепчет Кас, удерживая его взгляд.       — Мы должны… — Дин вытаскивает ключи из кармана и поворачивается к двери, его дыхание сбивается. — Идём, отвезу тебя домой.       Кас прочищает горло позади него.       — Хорошо.       Дин колеблется, делая неуверенный шаг вперёд, сердце стучит у него в горле. Всё его тело наполняется теплом и болит от напряжения, скребущего в каждой мышце. Нить сдержанности, слишком тонкая и туго натянутая, ещё больше изнашивается под этим давлением.       «У меня уже есть всё, что мне нужно», — сказал Кас. Но в том-то и дело, ведь так? Нужно. У Каса довольно большие потребности. Всегда были. Дин никогда по-настоящему не понимал, почему Кас настаивал на том, чтобы в доме всегда были скоропортящиеся продукты. «На всякий случай», — говорил он. — «Не хотелось бы голодать, если что-то случится». Он был прагматичен абсолютно во всём, все аспекты его жизни были сосредоточены на том, что «необходимо» — его одежда всегда была практичной, к деньгам он относился так, словно они могли исчезнуть в любой момент, даже его время всегда было тщательно распланировано. Дело всегда было в потребностях.       Однажды Кас сказал ему, что никогда не поддавался своим желаниям, пока не встретил Дина, что первым, что он позволил себе иметь, и что не было необходимо для его выживания, — был Дин. «Я хотел тебя больше, чем когда-либо в чём-то нуждался», — сказал он.       Дин поворачивается, и Кас стоит там, готовый уйти. Он удивлённо моргает, а затем его дыхание сбивается, когда Дин начинает двигаться вперёд. Дин небрежно бросает ключи на пол, делая ещё один шаг вперёд, когда Кас пятится от него, в конце концов упираясь в кухонную стойку. Дин впивается в неё руками с обеих сторон от Каса, отрезая ему пути к отступлению и придвигаясь ближе, закрыв глаза.       — Дело в том, — хрипит Дин, его голос звучит грубо и разбито. Он наклоняется, пока не чувствует своей грудью сбившееся дыхание в груди Каса.       — Дин, — предупреждающе говорит Кас.       Дин качает головой.       — Дело в том, Кас, что насчёт того… как насчёт всего того, что ты хочешь? Как насчёт этого, а? Я спросил, чего ты хочешь, а не что тебе нужно. Чего ты хочешь?       — Я не… — в горле Каса зарождается какой-то тяжёлый звук. Печаль. Его рука опускается на руку Дина, его пальцы буквально впиваются в неё, и Дин открывает глаза, чтобы посмотреть на это. — Дин, мы же решили, что в этом нет смысла.       — Нет, это ты сказал, что в этом нет смысла, и я уважал твоё решение. Всё ещё уважаю, — уточняет Дин. Он отрывает руки от стойки и кладёт их на бёдра Каса. — Я просто… просто…       — В этом нет смысла, — резко и жёстко говорит Кас.       — Разве? — Дин прислоняется ближе, наклоняя голову, чтобы поймать его взгляд, и они оба замирают на мгновение, просто смотря друг на друга. Не в силах отвести взгляд. Увязли и застряли в нём. — Почему ты хочешь знать, что заставило меня бросить пить, Кас? Это больше, чем простое любопытство, это важно для тебя. Почему?       Кас долго смотрит на него, потом качает головой.       — Это не имеет значения. Каковы бы ни были твои причины, хорошо, что ты сделал это. Я рад за тебя.       — О, так теперь это не имеет значения? — бормочет Дин, поднимая брови. — Ты больше не хочешь, чтобы я рассказал тебе? На самом деле никто не знает.       — Это не… — Кас закрывает глаза, стискивает челюсти и отводит взгляд. Его ноздри раздуваются. — Ты хоть помнишь, о чём я тебя просил, Дин?       Дин саркастично усмехается.       — Детка, думаешь я мог бы это забыть? Всё, о чём ты просил меня, это… остановиться. И я даже этого сделать не смог.       — Но ты сделал, — шепчет Кас, открывая глаза. Он смотрит на кухню, отвернув голову от Дина, его кадык дёргается. — Как только я ушёл…       — Это распространённое заблуждение, — бормочет Дин. — Многие винят себя за то, что не могут исправить кого-то, попавшего в такую ситуацию. Семьи и супруги делают это постоянно. Не ты первый, не ты последний. Они видят этих сломанных, испорченных людей и не понимают, почему те не могут выбрать их вместо наркотика, но это не всегда так просто. Речь идёт не о том, что ты любишь больше, эта болезнь не так работает.       Кас бросает на него взгляд, затем быстро отводит глаза. Его глаза начинают блестеть.       — Это так мучительно — знать, понимать, что ты любишь кого-то больше, чем этот кто-то когда-либо сможет полюбить тебя. Ещё хуже осознавать, что твоей любви недостаточно.       — Нет, Кас, нет, нет, нет, — поспешно говорит Дин, делая порывистый вздох. — Не делай этого с собой. Просто не надо. Я был в полной жопе ещё до того, как мы встретились. И я всё ещё такой. Трезвость не меняет ничего, понимаешь? Как сильно бы ты меня не любил, это бы мне не помогло. Мне жаль, мне чертовски жаль, но твоя любовь никогда бы не помогла мне остановиться.       — Тебе было хуже из-за меня? — шепчет Кас, теперь в его глазах стоят слёзы.       Дин издаёт тихий, болезненный стон.       — Нет, конечно же, нет. Это никогда не было твоей виной. Ты ничего не мог сделать, пока я сам не был готов, и я заставил тебя пройти через ад. Я даже не понимал, что мне нужно было измениться, пока всё не стало совсем плохо. Ты не должен был видеть меня таким. Ты заслуживал лучшего.       — Я просто хотел… — Кас замолкает, его ногти впиваются в руку Дина. — Мне просто нужно было знать, что я не… что я не сделал всё только хуже. Если тебе стало лучше без меня… если без меня твоя жизнь стала гораздо лучше…       — Кас. Кас, послушай меня, — Дин поднимает руки, обхватывая лицо Каса, заставляя его поднять взгляд, в его глазах всё ещё стоят непролитые слёзы. — Это прозвучит чертовски бесчувственно, но это не касалось тебя. Никогда. Алкоголь? Это было только обо мне. Всё это было из-за меня и моего грёбаного дерьма, ладно? Ты делал всё возможное, чтобы справляться с этим, но ты не должен был этого делать. Это были мои проблемы. И мне потребовалось время после того, как ты ушёл. Я не просто исцелился волшебным образом после твоего ухода. Как бы ты не хотел мне помочь, как бы кто угодно не хотел мне помочь, всё зависело только от меня и от моих поступков. От тебя ничего не зависело, понятно? Понятно?       Кас моргает, и наконец несколько слёз скатываются по его щекам, и Дин быстро смахивает их. Он никогда не видел, как Кас плачет. Это красиво. Это невыносимо.       — Понятно, — Кас тихо вздыхает, слегка кивая. Он моргает, потом ещё раз, и ещё. И Дин вытирает его слёзы, и он просто дышит. И снова повторяет, — понятно.       — Ты правда винил себя? — мягко спрашивает Дин.       — Это было проще, чем винить тебя, — отвечает Кас.       Дин издаёт тихий смешок.       — Что ж, как ни крути, Кас, я делал то, что делал. Ты можешь винить во всём меня, чувак. Из-за меня наши отношения разрушились. Ты должен злиться на меня.       — Если ты помнишь, я тоже не всегда принимал лучшие решения, — бормочет Кас. — Я столько всего хотел бы сделать, но было уже поздно.       — История моей жизни, — криво усмехается Дин. Он снова проводит большими пальцами по щекам Каса, хотя они уже сухие. Ему просто нравится их чувствовать. — Когда ты вернулся, ты ожидал найти меня в том же состоянии, в котором я был, когда ты ушёл.       — Да, — кивает Кас.       — Я знаю, что ты вернулся не из-за меня, — начинает Дин, делая глубокий вдох. — Но я…       — Из-за тебя, — прерывает Кас, его голос хриплый. Он моргает и сглатывает, прежде чем продолжить. — Конечно, из-за тебя. Это мой дом только потому, что ты здесь. Если бы ты был в каком-либо другом месте, я бы хотел быть там. И я вернулся и обнаружил, что тебе было лучше без меня, и мне… Дин, мне было так больно. Я был расстроен, потому что вернулся сюда ради того, кому без меня было гораздо лучше. Но ты всегда был… Это было так глупо с моей стороны — врать тебе и самому себе. Когда меня спросили, куда я отправлюсь, первым делом я подумал о тебе.       Дин смотрит на него, сердце бешено колотится в его груди.       — Ты… значит, ты правда…       — Я не знал, чего хочу, — говорит Кас, отводя взгляд. — Я всё ещё… ну, я знал, что это мой дом только из-за тебя. Именно благодаря тебе я нашёл это место и людей, которые стали моей семьёй. Я не знал, что найду, когда вернусь, и я устал убеждать себя, что это было для меня и только для меня. И в каком-то смысле так оно и было. У меня есть жизнь здесь. Я просто не мог понять, что чувствую к… тебе, и Габриэль посоветовал мне всё отрицать, пока я не разберусь в этом. Сейчас я понимаю, что это был ужасный совет. Я до сих пор так ни в чём и не разобрался. Я тоже был виноват. И я видел, что тебе было лучше без меня, и я не хотел всё испортить, позволив себе… что-то.       — Кас, — шепчет Дин, придвигаясь ближе. — Ты попросил меня остановиться, и стоило мне выйти за дверь, как я нарушил это обещание. Ты знал, кто я, каким я был, и всё равно безоговорочно любил меня. Единственное, что я сделал правильно по отношению к тебе — это не стал умолять тебя остаться. Но ты уехал, и я…       — Ты что? — мягко спрашивает Кас.       Дин немного беспомощно смотрит на Каса.       — Я неделю не просыхал. Потерял работу. Не мог есть. Не мог спать. Сэм был так зол на меня, обвинил в том, что я вынудил тебя уехать, и у меня никого не осталось. Я пытался поехать в Нью-Йорк, но спустя пять минут меня остановила Джоди и отвезла в вытрезвитель. И я смотрел на людей, которые тоже были там, и думал: «Это не я, это мой отец». Но я был таким же, как и они. Я разрушил свою жизнь, потерял Сэма, потерял тебя, и всё это случилось потому, что я не смог сдержать то обещание. Поэтому я начал пытаться. Было уже слишком поздно, но я всё равно сделал это.       — Ты бросил пить ради меня? — спрашивает Кас, нахмурившись, выглядя озадаченным.       — Я решил бросить пить ради тебя, — слабо поправляет Дин. — Это важное различие. Но действительно сделал это ради себя. Если бы я делал это ради тебя, чувак, то ничего бы не вышло. Я трезв, потому что хочу этого, а не только потому, что я хочу стать лучше ради тебя. Я хочу быть лучше и ради самого себя тоже.       Кас долго смотрит на него, потом моргает и медленно выдыхает.       — Я горжусь тобой, Дин. И ты должен собой гордиться. Я думаю, что, возможно, это было эгоистично с моей стороны — основывать твоё желание протрезветь на том, насколько я того стою. Прости меня.       — Всё в порядке, — бормочет Дин. — Нет правильного способа, как справляться с этим дерьмом. Возможно, поможет, если мы… если мы… — он усмехается и качает головой. — Боже милостивый, не могу поверить, что говорю это. Бобби, что, чёрт возьми, ты со мной сделал? Эм, просто… Думаю, нам стоит… больше говорить об этом. Но если ты не хочешь… иметь со мной ничего общего, то это… справедливо.       — Я не знаю, чего хочу, — говорит Кас, но его взгляд опускается на губы Дина, задерживаясь на них.       Дин прочищает горло.       — Думаю, что знаешь, Кас.       — Это вообще хорошая идея? — настороженно спрашивает Кас, всё ещё смотря на губы Дина.       — Детка, есть большая разница в том, чтобы жаждать тебя и жаждать выпить, — Дин наклоняет голову, чтобы снова поймать его взгляд, приподнимая брови. — Поверь мне, я знаю. Я справляюсь с этим столько, сколько знаю тебя, включая последние три года.       — Даже когда я был…       — Да, — признаётся Дин. Он снова гладит щёки Каса, облизывая губы. — Ты даже представить не можешь. Но, чёрт, как ты можешь знать об этом? Я никогда… блядь, Кас, я никогда не говорил тебе. Я никогда даже не…       — Всё в порядке, Дин, — мягко говорит Кас.       Дин качает головой.       — Нет, не в порядке. Не в порядке. Я любил тебя так сильно каждую секунду, что мы провели вместе, а ты даже не знал об этом. Я люблю всё в тебе прямо сейчас. И я… Я скучаю по тебе. Очень сильно. Всё время.       Кас смотрит на него, его глаза широко раскрыты, губы приоткрыты. Он выглядит ошеломлённым. Он выглядит так, словно ему дали пощёчину, и, Боже, Дин ужасно вёл себя с ним. Дин должен был боготворить землю, по которой он ходил, Боже, блядь, правый. Какой же он тупой.       Сердце Дина бешено колотится в груди. Он борется с желанием немедленно податься вперёд и взять то, что ему не принадлежит. Это ничего не изменит, пока они не разберутся со всем. Они слишком многое упустили, так и не поговорив о многих вещах. Но теперь Дин хочет говорить.       — Я буду хорошо к тебе относится, Кас, — говорит Дин, его голос низкий, хриплый и серьёзный. Он никогда в жизни не был более серьёзен. — Я не делал этого раньше, но я клянусь, что всё будет по-другому, если ты позволишь мне. Я хочу сделать всё правильно. Я буду водить тебя на свидания, я покажу тебя всему чёртову миру, буду баловать тебя, чувак. Всё, что ты хочешь, всё, что я должен был делать раньше. И я не идеален. Просто нет. Моя жизнь — полный бардак, но я буду любить тебя, как должен был. Я всегда любил тебя, но был слишком глуп, чтобы по-настоящему показать это. Позволь мне. Детка, просто позволь мне.       Кас не отвечает долгое время, застыв на месте, а затем говорит:       — Ты спрашиваешь?       — Умоляю, — шепчет Дин. — Останься. Я хочу, чтобы ты остался, Кас, и я хочу, чтобы ты снова был моим. Если это то, чего ты хочешь, ты можешь это получить. Я твой. Мне не будет от этого хуже. Я обещаю.       Долгое, напряжённое мгновение ничего не происходит. Кас словно просто… отключился. Выражение его лица становится пустым. Он стоит как каменная глыба, застывший, неподвижный. Только в его глазах остаётся что-то, в них столько всего, что Дин не может разобрать.       А затем Кас сокращает пространство между ними так быстро, что Дин даже не успевает моргнуть. Он даже не успевает сделать вдох, когда губы Каса прижимаются к его губам, и он просто издаёт тихий стон и погружается в этот поцелуй, потому что да, наконец-то, да, да, да.       Поцелуи Каса как чёртова печь, его рот горячий, его присутствие ярко пылает, всё настолько интенсивно, что Дин оказывается поглощён этим в считанные секунды. Он вздрагивает от облегчения, поддаваясь старым привычкам и позволяя Касу вылизывать его рот так, словно они никогда не останавливались. Они знают, как делать это. Они умеют это также, как дышать, это происходит автоматически, инстинктивно, их рты сливаются вместе, всё вокруг просто идеально распадается на части. Они тают.       Дин, чёрт возьми, просто сойдёт с ума. Он чувствует себя так, словно ждал этого три грёбаных года, подвешенный на крюки, которые держали его скрученным под всеми возможными углами, жаждущий, чтобы его освободили и разгладили. Кас справляется со всем этим с лёгкостью, как проводник потребностей Дина, ведущий его через это. Прямо сейчас Дин — тот, кто должен быть смущён. Это он цепляется за Каса, чтобы притянуть его ближе. Это он издаёт эти маленькие, жалкие стоны, которые Кас ловит своим языком, пробуя их на вкус. Это он сейчас вот-вот расплачется, потому что это всё, чего он так долго хотел.       Честно говоря, он ведёт себя просто позорно. Когда Кас поворачивает их, толкая его к стойке и прижимая к ней, Дин стонет громко и долго, немного пошло, как будто они в порно, вот только Дин искренне увлечён этим прямо сейчас. Каждый раз, когда Кас отстраняется, чтобы дать им немного отдышаться, Дин задыхается, как чёртов идиот, и издаёт крайне отчаянные звуки, притягивая Каса обратно. Он не хочет, чтобы это прекращалось. Он не хочет потерять его снова. Он не хочет отпускать его. Он продолжает просить о поцелуе, о Касе, возвращаясь к нему снова и снова. «Пожалуйста, останься, пожалуйста, никогда не уходи», — пытается донести он, и Кас, кажется, понимает.       Однако, в конце концов, им правда нужно перевести дух, потому что они просто люди, и их головы слегка кружатся. Но Кас — чёртов ангел, потому что он не сразу отрывает губы от Дина. Вместо этого он спускается ниже, целуя и покусывая его челюсть, тяжело дыша и посасывая кожу на его шее. Глаза Дина закрыты. Он откидывает голову назад, давая Касу больше пространства, его способность мыслить, кажется, безвозвратно уничтожена.       Однако, одна короткая, быстрая мысль всё-таки проскальзывает в его сознании, напоминая, что ему всё ещё нужно подтверждение, и это заставляет его открыть рот и сказать:       — Хорошо, да, отлично. Но, эм, Кас, слова. Ты должен использовать слова. Это… Кажется, мы с тобой на одной волне, но мне всё ещё нужно твоё «да».       — Да, — бормочет Кас в его шею. — Это «да». Одна волна. Позволяю тебе. Да, Дин.       — О, слава Богу, — выдыхает Дин, запуская пальцы в волосы Каса. — Никаких разных путей?       — Я устал от этого.       — А спящие собаки?       — Они проснулись, — бормочет Кас ему в ухо, прикусывая губами чувствительную мочку.       — Блядь, да, — шипит Дин. Его дыхание сбивается, когда Кас хрипло стонет, возвращаясь к его шее. Он всегда стремился оставить на нём как можно больше меток. — Да, это потрясающе, но… нам не стоит торопиться, да? Кас, нам не стоит торопиться, правда? Потому что в этот раз я хочу сделать всё правильно, и… и чёртовы вторые шансы на дороге не валяются. Поэтому я хочу быть очень хорошим для тебя. Не спешить. Как ты заслуживал.       — Мы можем начать не торопиться завтра, — говорит Кас, его руки скользят по бокам Дина и хватают его за задницу, притягивая ближе, чтобы соединить их бёдра, столкнуть джинсы и возбуждение.       Дин энергично кивает.       — Боже, да, хорошо, — соглашается он, его голос срывается. — Завтра. Мы начнём завтра. Я приглашу тебя на свидание.       — Отлично, — хрипло говорит ему Кас. — А прямо сейчас я приглашаю тебя в постель.       — Пожалуйста, — стонет Дин, его колени почти подгибаются. Блядь, он вот-вот начнёт дрожать от того, как сильно он этого хочет.       Кас одобрительно хмыкает и немного отстраняется, чтобы развернуть их. Он рассеяно ведёт Дина к двери, оставляя руки на его бёдрах. Они натыкаются на вещи, роняют какое-то дерьмо с полок, спотыкаются о дверные проёмы. Снова целуясь, Дин стонет в рот Каса, практически сгорая изнутри.       В конце концов, каким-то образом они добираются до двери в спальню Дина и застревают около неё на несколько минут. Кас прижимает Дина к ней, целуя его страстно, горячо и пьяняще. Дин шарит в поисках дверной ручки, настолько поглощённый Касом, что всё, что ему удаётся, — это скрести ногтями дверь и скулить. В итоге Кас открывает дверь, позволяя им ввалиться в комнату, направляя их прямо к кровати, где они снова могут потеряться друг в друге. Это лучшее повторное открытие всех времён.       Дин не удивлён тем, как далеко он зашёл. Это всегда было между ними, они всегда были так поглощены друг другом, что порой было трудно вспомнить о мире, существующем вне их.       Это Кас. Это всегда был Кас.       И никто другой.

***

Один год назад.

      — Ладно, как насчёт неё?       Дин снова откидывает голову назад и с лёгким вздохом закрывает глаза. Его голова начинает пульсировать. Это ещё более унизительно, чем его ужасающие первые попытки просохнуть. Прошло два года с тех пор, как это произошло, но он помнит всё в графических и болезненных деталях.       Дрожь, пот, настоящая боль. Стучащие зубы, сотрясающееся тело, свернувшееся в тугой клубок, желающее, чтобы всё прекратилось. Он выторговывал себе ещё один напиток. Его рвало до тех пор, пока он не начинал просто задыхаться, пока пустой желудок не сводило судорогой. Его тело отвергало всё, кроме того, что оно на самом деле хотело, в чём нуждалось. Ему было слишком холодно и слишком жарко, его мозг закипал и застывал во льду. Он звал отца, видел сны, которые были похожи на галлюцинации, он плакал и извинялся, он был в бреду. Всё болело.       Отказ от алкоголя и выведение его из организма были долгим и болезненным процессом и, возможно, одной из самых сложных вещей, через которые ему когда-либо приходилось проходить.       Но вот это на втором месте.       — Не заинтересован, Сэмми, — бормочет Дин.       — Да ладно тебе, она была очень даже хорошенькая, — настаивает Сэм, определённо хмурясь, хотя Дин не смотрит на него.       Он поворачивается, чтобы проверить, и да, Сэм хмурится.       — Да, да, но я просто не… Она не в моём вкусе. Я просто не чувствую ничего.       — То же самое ты сказал и обо всех остальных, — бормочет Сэм. Его брови сведены вместе, и он лениво крутит в руках бутылку пива. Он только недавно снова начал позволять себе выпивать рядом с Дином, немного неуверенно, независимо от того, сколько раз Дин уверял его, что всё в порядке. — Ладно, как насчёт него? Он… эм, вроде как горяч.       Дин смотрит туда, куда Сэм указывает головой, замечая парня у барной стойки. И да, он правда горяч. Смуглая кожа, тёмные глаза, короткое афро, тёплая улыбка. Ох, и ковбойские сапоги — приятный штрих. Дин отводит взгляд.       — Ты что-то хочешь рассказать мне, Сэм? — поддразнивает Дин, усмехаясь.       — Чувак, у меня есть глаза, — говорит Сэм, закатывая их в подтверждение этого. — Итак? Что думаешь?       — Я думаю… — Дин поджимает губы, а затем пожимает плечами и снова вздыхает. — Не заинтересован.       Сэм сильнее хмурится.       — Не заинтересован. Не чувствую это. Не в моём вкусе. Не те флюиды. Дин, что с тобой не так, чувак? Брось, с каких пор ты отказываешься от возможности с кем-нибудь перепихнуться?       — Ну, не знаю, последние два года? — сухо говорит Дин, демонстративно поднимая бровь.       — Это следующий шаг на твоём пути трезвости, — Сэм делает глоток пива, затем с громким стуком ставит бутылку на стол. — Знаешь, Бобби заходил. Он сказал, что вы недавно говорили о свиданиях, ну, или даже просто… о сексе. Он думает, что ты готов, но, видимо, это не так. Неужели тебе не хочется снова вернуться в строй?       Дин смотрит на него, прищурившись.       — Вам с Бобби правда нужно найти себе новые хобби. Хватит говорить обо мне.       — Мы говорим не только о тебе, но время от времени, конечно, эта тема всплывает. Так или иначе, мы вроде как основа твоей системы поддержки, да? Хм? Разве это так плохо, что мы заботимся о твоём благополучии?       — Моё благополучие не страдает от того, что я не запрыгиваю на первый попавшийся член или не утыкаюсь лицом в ближайшие сиськи. Думаю, я в порядке, чувак.       — Какой же ты чертовски мерзкий, чувак, — говорит Сэм, морщась. — Знаешь, о чём я думаю?       — О том, что я чертовски мерзкий?       — Я серьёзно, Дин.       — По-другому ты и не умеешь, Сэмми, — Дин тяжело вздыхает и подпирает подбородок кулаком, приподнимая брови и своим видом показывая, что он весь внимание. — Ладно, вперёд. Я уверен в твоей голове крутится множество интересных мыслей на мой счёт. Порази меня.       — Я думаю, что ты напуган, — очень серьёзно говорит ему Сэм.       Дин фыркает.       — Сэмми, я не боюсь членов с тех пор, как мне исполнилось двадцать два. В какой-то момент страх уходит, как только у тебя во рту их побывает достаточно.       — Чувак, — стонет Сэм и проводит рукой по лицу, качая головой. — Дело не во втором пришествии твоего кризиса сексуальной идентичности. То были тёмные времена, но я думаю, что в основном ты преодолел это — по крайней мере, когда дело касается секса. Честно говоря, возможно, тебе стоит поработать над романтической стороной отношений. Ты ведь знаешь, что это нормально — относится к мужчинам с той же любовью, что и к женщинам, да? Пожалуйста, скажи, что ты уже разобрался с этим, или, Богом клянусь, я сделаю для тебя презентацию. Ещё одну.       Дин отшатывается, вздрагивая. Первая презентация нанесла непоправимый ущерб его психике и стала одной из причин его ночных кошмаров. В ней было очень много картинок из мультфильма «Дорога на Эльдорадо». Очень много: «Оба. Оба. И то, и другое хорошо», которые служили общей темой. Сэм даже добавил слайд, посвящённый объяснению того, почему их отец, не будучи откровенным гомофобом, был виновен в навязывании того, что, как утверждал Сэм, было токсичной мужественностью. Он посещал класс по гендерным исследованиям в колледже, поэтому Дину пришлось выслушать долгую лекцию о том, что «геем быть нормально», «если ты би, не спрашивай, почему», а также «уважай женщин», а затем он вернулся домой и основательно напился.       Тем не менее, примерно через месяц Дин оказался с мужчиной на заднем сидении Детки, так что, должно быть, это каким-то образом дошло до него. Ему было просто любопытно, вот и всё. Долгое время после этого он продолжил скрывать и держать в себе всё это дерьмо, пока неожиданно не согласился, что трахнул бы какого-то известного чувака, на которого указала Джесс.       Это было самое унизительное «О, я бы тоже» в его чёртовой жизни, в основном потому, что это услышали всего его друзья и друзья его брата. Технически, тогда он, можно сказать, «вышел из шкафа», но никто ничего не сказал, все просто продолжили разговаривать. Возможно, это было связано с тем, что после Чарли твёрдо заявила, что она не стала бы трахаться с тем известным чуваком по очевидным причинам. После этого случая Дин стал более открытым, и никто даже глазом не моргнул.       Но Сэм говорит что-то о том, что Дин борется с проявлением чувств к мужчинам. При одной мысли об этом у него сжимается сердце. Он встречался с Касом два года и ни разу не поцеловал его на людях. Боже.       Но теперь он тоже это понимает. Он бы отдал что угодно, чтобы вернуться и…       Нет. Он не будет зацикливаться. К чёрту всё это. Ему правда нужно перестать думать о Касе. Но, Боже, кажется, что со временем стало только хуже, особенно после того, как его либидо вернулось. Они не виделись уже два года, но Дину до сих пор больно о нём думать. Он просто, блядь, безнадёжен.       — Спасибо, Сэмми, но нет необходимости в ещё одной презентации, — быстро говорит Дин. — Я дал своим комплексам мощный пинок под зад, спасибо.       Сэм удовлетворённо кивает.       — Что ж, хорошо. Но я всё ещё думаю, что ты боишься. Бобби говорит, что это обычное дело. Говорит, что люди боятся перемен в своей жизни, пускать в неё новых людей. Как будто ты сам себе не доверяешь или что-то типа того.       — Получается, что раз я не хочу прыгать к кому-то в постель, значит, я не доверяю себе?       — Ну, а ты доверяешь?       — Доверяю, — бормочет Дин, потому что это правда. Он прошёл через самые тяжёлые времена в своей жизни, будучи трезвым. Он уверен, что справится с перепихоном или даже с новым партнёром, даже если всё пойдет наперекосяк. Ничто не причиняло ему такой боли, какую причинил Кас, и он просто инстинктивно знает, что ничто больше и не причинит.       — Ладно, — Сэм долго смотрит на него, размышляя о чём-то, а потом хмыкает и снова осматривает помещение. — Ладно, а как насчет неё?       — Сэм, — бормочет Дин. — Я же пытаюсь сказать тебе, чувак, что мне просто это неинтересно, ясно?       — Почему? Могу я спросить, почему? Слушай, я не пытаюсь давить на тебя. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Вернулся в строй, знаешь? Ты же… Ты же сейчас на подъёме, да? Работает принцип: не трожь, а то сломаешь, да?       — Да, я на подъёме. У меня чертовски хорошая работа. Отличные друзья, семья, хороший дом. Всё хорошо. У меня всё правда очень хорошо.       — Я знаю, — говорит Сэм, его лицо смягчается. — И я рад за тебя. Правда рад. Я просто… Думаю, я хочу поддержать тебя. Что-то типа того. Я же знаю тебя, чувак. Тебе не нравится быть одному, а я ухожу домой в конце каждого дня. Возможно, я просто хочу, чтобы у тебя было всё.       Дин слабо улыбается.       — Я понимаю. Я знаю, что ты хочешь как лучше, и я понимаю, что ты пытаешься сделать, Сэмми, и спасибо тебе. Серьёзно, это очень мило с твоей стороны, но ничего не выйдет.       — Может быть, ты просто ещё не встретил правильного человека, — предлагает Сэм. — Мы можем пойти куда-нибудь ещё.       — Сэм, — мягко говорит Дин. — Куда бы мы не пошли, никто не… Я не хочу их.       Взгляд Сэма устремляется на него, проницательный и изучающий. Через мгновение выражение его лица проясняется и смягчается, глаза широко раскрыты в осознании.       — Кас?       — Кас, — соглашается Дин, сглатывая и смотря на стол, его губы сжимаются в тонкую линию.       — Всё ещё? — мягко спрашивает Сэм.       Дин издаёт горький смешок, кладёт локти на стол и проводит обеими руками по волосам, закрывая глаза.       — Это был он, чувак. Он был…       — Дин, — бормочет Сэм.       — Он был всем, а я просто… — Дин поднимает голову и открывает глаза, слабо взмахивая рукой. — Так что, да, я не заинтересован. Я имею в виду, что мог бы заставить себя, но думаю, от этого станет только хуже. Они не он. Никто никогда не заменит его.       Сэм долго смотрит на него, поджимая губы. Его глаза очень печальны. Наконец, он говорит:       — Ты не думал о том, чтобы, хм, попробовать связаться с ним?       — Прошло два года, Сэм.       — Да, но… слушай, чувак, вы двое… Я имею в виду, он любил тебя чертовски сильно, Дин. И тебе никто не был нужен, кроме него. Это были самые долгие твои отношения, и если ты всё ещё… если ты скучаешь по нему…       — Это большее, — хрипит Дин, удерживая взгляд Сэма. Он никогда раньше не говорил этого вслух, но теперь вполне может. Какая разница, если от этого всё и так горит внутри. — Я любил его, Сэм. И до сих пор люблю.       — Ого, — бормочет Сэм, слегка расширяя глаза. Он быстро моргает. — Чёрт, да ты действительно дал своим комплексам пинка под зад.       — Сказал же, — слабо улыбается Дин.       — Что ж, — выдыхает Сэм, щёлкая языком и стуча ладонью по столу. — Тогда больше ничего не остаётся, чувак. Ты должен ехать в Нью-Йорк. Садись в машину и вперёд. Прямо сейчас. Ты должен сказать ему.       — Сэм, — говорит Дин, закатывая глаза. — Это тебе не чёртова мелодрама. Я не сделаю этого.       — Почему, блядь, нет? — хмурится Сэм.       — Два года прошло.       — Ага, и что? Ты любишь его! Это же важно, Дин. Устрой флешмоб, напиши признание в небе, что угодно. Надень костюм. Принеси цветы. Выложись по полной и просто… чёрт, сделай это, слышишь?       — На самом деле, я думаю, что предпочту остаться с разбитым сердцем без полноценного, озвученного вслух отказа, — невозмутимо говорит Дин, его лицо пустое.       — Думаешь, Кас отвергнет тебя? Кас. Парень, который однажды заставил меня почти два часа выслушивать нескончаемые поэтические излияния о твоих веснушках. Этот парень? — спрашивает Сэм, приподнимая брови.       Губы Дина против его воли нежно дёргаются в улыбке.       — Он действительно это сделал?       — Ага. Это была пытка, но он выглядел таким счастливым, что у меня не хватило духу его остановить.       — Знаешь, я часто просыпался от того, что он гладил мои веснушки. Для парня с такими сильными руками, его прикосновения всегда были очень нежными. То есть, ну, у него пальцы очень длинные, знаешь? Довольно ловкие, но ладони у него широкие. И всегда тёплые. Я раньше постоянно смотрел на его руки. Его костяшки, они были такие выпуклые, Сэм, и я помню эти…       — Дин, — обрывает его Сэм напряжённым голосом. — Это не было приглашением начать петь оды рукам Каса. Я понял. Ты по уши запал на него. Я уловил суть.       — Заткнись, — ворчит Дин, его лицо краснеет. Чёрт. Два года прошло, а это всё ещё так чертовски плохо. Безнадёжно и больно.       Сэм вздыхает и наклоняется ближе.       — Так что ты собираешься делать? Просто до конца своей жизни быть один? Если тебе больше никто не нужен, почему бы не попробовать с Касом? Серьёзно, что тебя останавливает? Что тебе терять?       — Что-то не так с тем, чтобы быть одному?       — Нет, конечно, нет. Никому не нужно искать вторую половинку, чтобы стать целым. Секс — это не всё, как и отношения. Но, как я уже сказал, ты не хочешь быть один. Дин, я никогда не слышал, чтобы ты говорил, что любишь кого-то. Ты просто… не говоришь это. И ты, чёрт возьми, любишь его, чувак! Он тот самый! Почему нет? Почему не попробовать?       — Я не могу, — шепчет Дин. — Потому что в том-то и дело, я люблю его достаточно сильно, чтобы отпустить. Он заслуживает… блядь, Сэмми, он заслуживает гораздо большего, чем я. Ты даже не представляешь, через какой ад я заставил его пройти.       — Я тоже был там, — лицо Сэма напрягается.       — Не на самом дне. Не… — Дин сглатывает и отводит глаза. — Я думаю, что лучшее, что я когда-либо для него делал, это… отпустил его. Я не собираюсь всё испортить. Кто знает, какая у него сейчас жизнь? Кто знает, чем он занят, счастлив он или нет? У него могут быть отношения. Я не хочу сделать всё ещё хуже, чем уже есть.       — Ты в завязке, Дин, — напоминает Сэм.       Дин кивает.       — Ага, но это не исправляет мои ошибки. То, что я взял метлу и подмёл стекло, не значит, что тарелка больше не разбита. Я разбил её, Сэмми. Вот и всё.       — Что если у него тоже остались чувства? Что если он хочет быть с тобой так же, как ты хочешь быть с ним?       — Тогда он чёртов идиот.       — Ну, он всегда таким был, — бормочет Сэм, уголки его губ дёргаются в нежной улыбке. — Но всё равно самый лучший идиот. Похож на тебя. Вы оба всегда вели себя как идиоты друг рядом с другом, с чего бы этому измениться? И, Дин, ты хороший человек.       — Если бы у него остались чувства, не думаешь, что он вернулся бы? — спрашивает Дин.       Сэм серьёзно смотрит на него.       — Ты знаешь Каса. Он тот ещё беглец.       — Я знаю, — Дин указывает на себя. — И от кого, по-твоему, он убежал? — он вздыхает и пытается улыбнуться, но, кажется, улыбке на его лице нет места. — Я буду в порядке, Сэм. Не волнуйся об этом, ладно? Он не вернётся. Просто нет, и… и, возможно, это к лучшему. У нас с ним… Слишком много дерьма между нами, чувак. Я доверяю себе, правда доверяю, но не буду лгать. Мне нужно больше времени, чтобы прийти в себя и потом уже увидеть его. Я знаю свои границы, а Кас? Он сдвигает каждую из них. Любовь — сложная штука, знаешь?       — Да, Дин, я знаю, — мягко говорит Сэм. Он тихо вздыхает и кивает, хлопая Дина по плечу и немного его сжимая. — Что ж, ты делаешь то, что лучше для тебя. Я уважаю это. И я перестану пытаться свести тебя со случайными людьми. Слово скаута.       — Ты никогда не был скаутом.       — Ладно, слово ботаника.       — Вот, другое дело, — улыбка появляется на лице Дина, и на этот раз она ощущается правильнее. — И, эм, спасибо.       — Как бы то ни было, — бормочет Сэм. — Я правда чертовски горжусь тобой, Дин.       У Дина теплеет в груди.       — И я тобой, сучка.       — Придурок.