Словно море в июне

[Сейчас] Сережа, похудевший за то время, что они были порознь, да и вообще откровенно замученный, весит достаточно немного, чтобы удерживать его над собой, пока ему самому не надоест. Локти Олега утопают в матрасе, ладони удобно упираются в грудь Сережи, который провисает на его руках, словно кот с непотребно гибким хребтом. Полноценно улечься сверху Олег ему не позволяет, но Сережа прижимается бедрами к его бедрам. – Чего ты добиваешься? – Ничего? – Сережа смотрит на него без тени улыбки. Уже почти не опасливо даже. Но есть какая-то нотка враждебности. Олег где-то действует не по его идеальному сценарию, и сбивает с толку. – Почему ты не хочешь? Ты мне доверяешь в другом, но... не в этом? – Потому что ты не хочешь, Сереж, – прерывает Олег. – Я, может быть, в своё время не стал разбираться, что творится у тебя в голове, и в этом стопроцентно виноват. Но есть вещи, которые я о тебе знаю. О любом тебе. – Отпусти, – неожиданно сам просит Сережа. Даже пытается неловко выцарапаться из рук и оттолкнуться, чтобы сползти с кровати, но Олег не позволяет и опрокидывает его на бок. Лицом к лицу, колени касаются коленей, хорошая доля интимности, но не той, которой добивается Сережа. – Скажи словами. Напрямую. Я знаю, что с этим мы с самого начала облажались, и ни разу не пытались поговорить. Но как будто ещё не поздно, да? – Я хочу заняться с тобой сексом. – Ты хочешь заняться со мной сексом, – повторяет Олег, словно пробуя слова на вкус, но ища в них не возбуждающий контекст, а подвох. В другой ситуации эта фраза, произнесённая Сережиным голосом, обдала бы кипятком. Сегодня – это логическая задача. – Сколько процентов по шкале лжи? – Ноль. Ладно, пять. Десять. Я правда хочу, чтобы ты занялся со мной сексом. Перефразировка должна быть значима. Сережа, вжавшийся виском в подушку, со смятыми длинными волосами, остро торчащей скулой и жёстким испытующим взглядом, вдруг кажется достаточно знакомым и близким, чтобы сказать ему "да" и подчиниться. Но это Олег уже перерос. – Что тебе это даст? Ресницы коротко вздрагивают, обрубая зрительный контакт, а дальше Сережа уже смотрит куда-то вниз, а не ему в лицо. Олег не торопит. Совсем недавно, буквально пару дней как, он открыл для себя одну простую истину – ему некуда торопиться. Вся его оставшаяся жизнь сосредоточена на Серёже. Возможно, она продлится неделю, а потом Сережа закончит то, что чудом не сделал раньше. Возможно, они пробудут вместе долгие годы. Временной промежуток – это абстракция. Значение имеет только место – рядом. – Я хочу почувствовать, – Сережа выжимает из себя эту почти ничего не значащую фразу с ощутимым усилием. – Как будто это мое тело. Мои ощущения. И никто их больше не отбирает. Хорошо или больно – не имеет разницы, любые ощущения, но чтобы они были только мои и ничьи больше. – Сколько раз я сказал, что не собираюсь делать тебе больно? Вопрос, безусловно, риторический, но Сережа демонстрирует ему руку с четырьмя собранными в кулак пальцами. – Четыре. – Считай, пять, – Олег прижимает большой палец к остальным, и обхватывает своей рукой, как если бы собирался согреть. – Пять. Иронично. Я бы хотел. На твоем месте я бы хотел сделать мне больно, – Сережа припечатывает как всегда безжалостно. Для него это логическая выкладка. Очевидная, вписанная в понятный алгоритм. Которому Олег отказывается следовать. У Сережи лицо человека, который стрелял в Олега. Обдуманно, не случайно, насмерть. Хочется ли сделать ему в ответ так же больно? Хочется ли хотя бы спросить – почему? Почему?! Ведь Олег даже не сопротивлялся его убийственным играм. И не выдал бы. – Шесть, – произносит он, нащупывая вторую ладонь. Сережа недоумевающе смотрит на свои руки, как будто видит их впервые. Как будто теперь так и будет ходить по дому, поминутно разглядывая сложенные пальцы. Боясь их расцепить. – Я должен извиниться перед тобой, – внезапно даже для себя произносит Олег. – Ты? – Сережа почти давится этим беззвучным вопросом, глухим, осипшим смехом, полным изумления. Олег не обращает внимания. Возможно, это не самый важный для них разговор, но откровенность за откровенность. Ему кажется, что так будет хорошо. – Тем летом, помнишь. Когда все начиналось. Я облажался. Я слишком тебя торопил. Потом понял – пару лет спустя. Довольно быстро понял... Ну. Нет, не быстро, но в масштабах того, сколько потом молчал... Просто мы с тобой об этом ни разу не говорили, и я не мог себя заставить сказать. Но постоянно думал, что слишком давил на тебя, и заставил повестись, и был дураком. Мелким дураком, вообще не умел терпеть и ждать. И себе не доверял, что заслуживаю. И тебе, пожалуй, что не сбежишь при первой возможности. Сережа, уткнувшийся лицом в его грудь, не издает ни звука. Кажется, даже дыхание задерживает. Но по судорожно вздрагивающим плечам все и так угадывается достаточно хорошо. Олег подтаскивает его ещё ближе к себе, переплетает щиколотки с холодными ступнями, укладывает подбородок на его макушку, ощущая, как щекотно лезут в лицо чужие растрепавшиеся, безжизненно-сухие волосы. – Ты был такой красивый, Сереж. Обычно говорят в таком духе, что "если ты меня бросишь, то я просто сдохну". Но я знал, что не сдохну, буду таскаться за тобой, как псина, сбитая машиной, но не насмерть, отвратительно, сам понимал, что отвратительно, но все равно убить готов был любых других, и никогда бы не хватило сил услышать "нет"... Расслышать. Только и ты почему-то не говорил "нет"... [Тогда] Это не может быть целенаправленной провокацией, потому что не может быть никогда. Потому что. Не может быть. Никогда. Олег сжимает зубами нижнюю губу до боли, до ощущения слабого металлического привкуса в слюне, но это не отрезвляет. Только добавляет цвета визуальной картинке, словно выкручивая рычаг яркости. У Сережи рыжие ресницы. Это всë, что Олег знает о настоящих рыжих, почти безошибочно вычисляя девчонок с натуральным цветом. И кожа прозрачно-светлая, зимой бледная до синевы, летом моментально обгорающая на солнце. Самым невероятным почему-то все равно кажутся ресницы. Они плотно сомкнуты, до мелких морщинок в уголке глаза, где обычно их ещё не видно. Олег цепляется взглядом за ресницы, отгоняя нелепую мысль, что хотел бы коснуться, но о таком слишком безумно попросить, съезжает вниз по линии брови. Волосы на подушке как пятно ртути, что-то текучее, но не готовое впитаться в ткань, совершенно отдельное, тонкое, ускользающее от рук. Волосы, свободно лежащие под своей тяжестью, открывают горло. Идеально резкие линии, острый подбородок. Дернувшийся от попытки сглотнуть кадык, белоснежная кожа без веснушек. Веснушки тоже будут, только не здесь. Олег прекрасно помнит. Они есть на плече, на идеально ровной спинке носа, на предплечье – если хорошо поискать, на тонкой-тонкой синеватой коже век, возможно, Олег бы нашел их где-то еще, допустим, даже на губах, но думать об этом запрещено. А ниже начинается сгиб пододеяльника, превращающий тело в музейный экспонат, закинутый тканью для сохранности от жадных взглядов случайных посетителей. Но движение руки под тканью Олег узнаёт безошибочно. Он уже видел. Не Сережу, конечно же, не Сережу, а других. Сережа, кажется, и не задумывался никогда о таких вещах, оставаясь где-то по другую сторону стеклянного стенда с табличкой "руками не трогать". Поэтому – этого просто не может быть. Но зрение послушно выхватывает детали, запечатлевая навсегда. Как отведено в сторону колено, как намертво сжаты губы, исключая любой звук, даже слишком громкий вздох. Как вздрагивают крылья носа – болезненно розовые, обгоревшие вместе с переносицей. И секунда кульминации, когда Сережа отчаянно вжимается затылком в подушку, пытаясь, но не сумев запрокинуть голову. Потом медленным движением расслабляются шея и плечи, и резко распахиваются глаза. Секунда, чтобы притвориться спящим, пока Сережа потерянно созерцает потолок. Десять минут на осознание произошедшего, пока Сережа уходит недовольно возиться над умывальником, забыв захлопнуть дверь и шлепая босыми ногами. ★ Обычно они ходят в душ по расписанию – выцветшая бумажка, от руки расписывающая день и время, какая комната за какой. Тащиться приходится на первый нежилой этаж, сейчас, когда вся администрация общежития сбежала в отпуска и бросила кабинеты, совсем пустой. Даже в учебном корпусе поживее. Но летом листочек с расписанием теряет свою актуальность – убогая кафельная коробочка практически не востребована. Олег отгоняет глупую трусливую идею уткнуться в учебник злополучной физики, и отмахнуться от Сережи в духе "сходи один, я слишком занят". Это одноразовое решение проблемы. Другого он не видит в принципе, честно признаться. Поэтому приходится вести себя так, словно ничего не произошло. Он чувствует себя лишённым успокоительной казарменности происходящего, когда четыре человека, раздеваясь, своей чрезмерностью присутствия превращают обнаженное тело во что-то уже незначительное. Здесь – не поле для экспериментов. Олег пробовал, конечно, но решил отказаться от этих попыток. Раздевающийся Сережа всегда смотрит ему прямо в лицо, удерживает взгляд, как крюком, не позволяя опуститься ниже. И проигнорировать его внимание, все равно рассматривая тело – смерти подобно. Поэтому Олег не смотрит. Сосредоточившись на себе, на ровных складках снятой футболки, лужицах воды под ступнями, ощущении сквозняка по голой спине. Сегодня неожиданно легче. Сегодня и Сережа кажется целиком погруженным в себя. Раздевается резкими движениями; Олег все еще не смотрит, но на периферии зрения видит, как метнулись волосы, вытащенные из ворота снимаемой футболки. Хорошо бы поговорить о чем-то незначительном, но образовавшийся в голове утром вакуум не подсказывает вообще никаких идей. А мелодичный настойчивый шум воды почти успокаивает. Настолько, что Олег перестает пялиться в кафельную стенку, которую созерцает уже не меньше двух минут. И позволяет себе чуть-чуть повернуть голову в сторону Сережи. Буквально на пару сантиметров. Тот, кажется, тоже все это время простоял без малейшего движения. Сережа реагирует на него, повернувшись лицом, Олег – в свою очередь, уже на его движение. И они оказываются лицом к лицу. Мокрые волосы Сереже не идут, уже не обрамляя, а неприятно подчеркивая резковатые тонкие черты лица. И все равно это самое потрясающее, что Олег видел. Он подставляет ладонь под струйки воды, пытаясь успокоиться. Невкусная. Сережа смотрит на него уже иначе – вопросительно и непонимающе нахмурив брови. – Так что? В этот раз попробуем с шампунем? – Олег дословно передразнивает его же фразу. Сам не осознавая, на что расчитывает. В прошлый раз у него был карт-бланш, а сегодня – совсем неизведанная территория. Сердце колотится как после хорошей такой спринтерской пробежки, пока выражение лица Сережи не меняется с недоумевающего на понимающее. – Блядь. Шутки у тебя, Волков. Это отказ или разрешение? – Ну. Не тупи, – торопит Сережа. И отворачивается, опершись ладонями о кафель и наклоняя голову под струи воды. Олег делает к нему те важные два шага, которые ещё позволяли сохранить иллюзию личного пространства. Руки трясутся. Сережа ничуть не помогает ему, напряженно замерев в одной статической позе. Приходится взять его за голые плечи и потянуть на себя, заставляя выйти из-под воды, иначе она моментально смоет весь шампунь. Олег перебирает пряди волос очень осторожно. Совершенно не так, как обращался бы с собой, не елозит ладонью, беспорядочно взъерошивая, а как будто разглаживает, пропуская между пальцами. Сережа нарушает его сосредоточенность резко шумно вздохнув и мазнув ладонью по лицу, видимо, чтобы стереть лезущую в глаза пену. – Извини, – торопливо смущается Олег, и подталкивает его вперёд, теперь уже под воду, чтобы промыть волосы от шампуня. Когда Сережа склоняет голову, и волосы распадаются на две части, на шее резко обозначаются торчащие позвонки. Олег касается губами самого выпирающего, ощущая в этом прикосновении только проточную воду и слабое тепло тела. Сережа не протестует. Сережа вообще никак не реагирует на него. Это повод продолжить. Олег опускает руки ему на плечи, касается самыми кончиками пальцев, боясь, что полноценное прикосновение будет расценено как принуждение. Плечо гладкое, жесткое, мокрое, Олег прижимается к нему губами. Сережа медленно поднимает руку, заводит её назад и гладит его по загривку. [Сейчас] В тот раз он так и не успевает понять, что сделал не так. Все решения кажутся максимально логичными. Сережа не был инициатором происходящего, поэтому невозможно требовать от него... чего-либо. И Олег решает, что сможет сам. Встать перед Сережей на колени это не унизительно. Это передоз новых визуальных картинок, качественно отключающих мозг, и отправляющих его в аут. Резко очерченное подреберье, неловко отведенный в сторону локоть, впалый живот, тазовые косточки, на которые удобно ложатся большие пальцы, если устроить ладони на бедрах. Гладкая кожа вниз от пупка, сменяющаяся порослью волосков. Чужое слабое, но присутствующее возбуждение. Олегу кажется, что он сможет. Непонятно, что и как, но он должен, если уже начал. Отвращения нет, но есть страх и растерянность. – Хватит. Не надо, – пальцы Сережи мягко толкают его в плечо, отстраняя. В противовес этому движению, почти сочувственному, лицо у него совсем закрытое, с опущенными вниз уголками рта. Вторая ладонь торопливо накрывает член, скрывает, лишая Олега последней возможности собраться с решимостью и попробовать. Облажался. ★ Сережа пахнет им. Его шампунем, его пеной для бритья, его парфюмом – от так и не постиранной рубашки. Это не знаки принадлежности, а только необходимость. Олег обустраивал временное жилище по своему вкусу, выбирая то, что нравится ему, а Сережа так и не пытается внести хоть малейшие изменения. – Нормально спал? Тревожить Сережу, напряженно замершего перед зеркалом, кажется плохой идеей. Но Олег чувствует почти забытую нервозность неопределенности, которую нужно срочно проговорить вслух. И получить ответ. Пусть все будет плохо, но определённо плохо, без умолчаний. – Хорошо, все хорошо. Вопреки ожиданиям, Сережа, увидев его, как-то смягчается, расслабляет плечи, отрывает судорожно сжатые пальцы от бортиков раковины, и откидывается назад, лопатками к груди Олега. – Волков. – Мм? – Мне тоже вроде как надо признаться. Только не злись. Олег увлеченно зарывается носом в его волосы, размышляя, что что-то с ними придется делать. Сережа слишком заметный. Слишком примелькался многим неприятным типам. Обстричь? Жалко. Все еще жалко. Он фыркает в волосы, пытаясь выпутаться из них, и трется скулой о щеку Сережи – мягкую, только что выбритую. Руки удобно обхватывают талию, не удерживая против воли, а просто найдя самое лучше положение для отдыха. – Тем летом. Олег... Ты не особо виноват. Я сам делал все это специально. Сережа встречается с ним взглядом в зеркале. Напряженный, взъерошенный, почти злой. – Я знаю. Правда думал, что я не знаю? ★ Встань и иди, и не спрашивай, что там ещё в конце. Я на тебе репетировал этот вселенский дзен, Это касание пальцами по и вдоль, Эту любовь-как-боль, эту боль-как-боль, Это великое таинство бытия – То, что включает я, но важней, чем я, То, что сбивает след, высоту, прицел, То, что плацебо, опиум, панацея, То, что зовется "против", и все же "за", Белым листом без Замысла и Творца, То, что саднит внутри, глубоко засев. Пусть оно будет насмерть. Пожизненно. Насовсем.