Septemberflower

***

      Ей надо всего лишь пережить несколько часов в компании Марты Браун. И она сможет снова вернуться к своим расчетам.       На самом деле, Иоганна вовсе не была заносчивой особой, считающей всех своих сверстниц полными дурами. Дворяне заботились о воспитании своих детей, и простые джентльмены, только мечтающие, что их семейство дорастёт рано или поздно до эсквайров, были в этом солидарны с высшим светом. Ведь именно умение вести утончённую беседу и держать себя в обществе могут помочь их потомкам закрепиться в более высоком положении. Многие из её подруг довольно много читали — правда, в основном религиозную и нравоучительную литературу, считавшуюся наиболее подходящей для девушек. С некоторыми можно было порой интересно поговорить о музыке или истории, и они вовсе не были глупы. Но природный ум и свойственная юному возрасту любопытство были сурово укрощены воспитанием, и в прелестные головки не могла прийти мысль поставить под сомнение общеизвестные истины. Даже для самых сообразительных и вдумчивых Догма была несоизмеримо выше Правды, и сколько Иоганна не пыталась найти трещину в стене закоснелых представлений и выпустить угнетённый разум на волю, ей это не удавалось. Поэтому в отсутствие брата, уехавшего в Лондон с поручениями отца, она чувствовала себя очень одинокой.       Откровенно говоря, Иоганна не понимала, почему Марта вызывала у неё такое раздражение. Они встречались всего один раз, и нельзя сказать, что поведение её сегодняшней гостьи как-то выделялось в худшую сторону на общем фоне. Мисс Браун была абсолютно нормальная. Средняя. Самая обыкновенная. И по неизвестной причине, этот факт Иоганну лишал приличествующей воспитанной девице доброжелательности. Ей, уже научившейся, пусть и ценой определённых усилий, вписываться в положенные правила приличий, и почти смирившейся с ограниченностью и закоснелостью сверстниц, вспоминались детские, давно забытые порывы. Хотелось схватить за плечи, встряхнуть как следует и вытащить из душной залы в сад. Заставить поднять голову и увидеть грозди созвездий и планет. Разбить цепи, которыми сковали давным-давно разум и воображение, рассказать про те удивительные, но неясные пока до конца даже умнейшим, законы, по которым существует весь необъятный мир: от далёких светил до мельчайшей пылинки под ногами. И не своим от волнения голосом спросить: «Зачем же нам с тобой бояться Правды? Ведь жизнь дана на то, чтобы искать её везде — и находить!»

***

      … Привычно скрипнула дверь — Иоганна уже полгода обещала себе приказать смазать петли. Сейчас нужно будет мило улыбнуться, произнести вычурное приветствие, поинтересоваться, как дорогая гостья добралась. Всё же уроки миссис Фейербах не прошли для её дочери даром. «Неимоверно рада приветствовать Вас, мисс Браун. Ваш визит для меня словно солнечный луч, развеивающий скуку моих одиноких дней. Надеюсь, дорога была приятной?» — пожалуй, это то, что нужно. Но постойте-ка, а где же, собственно, гостья? Комната была абсолютно пуста, только на столике рядом с креслами стояли бокалы и кувшин с вином. Иоганна была в несвойственном ей обычно замешательстве. — Позвольте поинтересоваться, известно ли Вашей очаровательнейшей маменьке, что «De revolutionibus orbium coelestium» — вовсе не нравоучительный трактат для юных девиц? И откуда у Вас такое шикарное издание «Sidereus Nuncius»? Я свой, довольно плохо, между прочим, отпечатанный экземпляр заполучила с большим трудом. — Голос, тот самый голос, детски-звонкий и как будто бы немного насмешливый, раздавался из соседней комнаты. В ней Иоганна держала свою библиотеку, и никому, кроме Альфреда, не позволяла там бывать. Этот голос было сложно не узнать — именно он отпускал заученные любезности на приеме у Мортимеров.       В дверном проёме показалась Марта. Такая же, как на приёме — маленькая, хрупкая фигурка, облачённая в пышное платье, которое казалось на ней чужим, но всё равно каким-то чудом ей шло. Бледное лицо, вздёрнутый нос. Только в голубых глазах любопытство и ум больше не прятались за стеной напускного спокойствия и учтивости.       Она вдруг напомнила Иоганне целящегося охотника — именно такое у них в этот момент бывает лицо. И тут же поняла, что на её лице написано то же самое — пока ещё не радость, но та страстная надежда, знакомая охотникам и игрокам, которая готова через доли секунды сорваться то ли в ликование, то ли в разочарование и ярость. — Маменька сюда не заходит, а хорошие издания приходят из Голландии — там не боятся печатать даже скандальные вещи. Рискну предположить, что Вам знакомы сочинения Кеплера. Что Вы думаете о его идее космической гармонии? — После непродолжительной паузы промолвила она. Быть может, это будет ошибкой, быть может, пустой верой, но она это сделает. — Знакомы, хотя меня его математические выкладки увлекают больше философских концепций. Думаю, нам могло быть интересно… Обменяться мнениями. — Марта слегка улыбнулась, и Иоганне показалось, что она больше не станет прятать озорные огоньки в глазах. Не от неё.

***

      Алиса Фейербах с радостным удивлением наблюдала перемены, происходящие с её дочерью. Всегда старающаяся избегать общества сверстниц, посещавшая приёмы и балы лишь по принуждению, она вдруг поинтересовалась, когда Мортимеры устраивают следующий званый вечер. Неужели непутёвой дочери наконец надоело чахнуть над книгами? Хоть Альфред и убеждал, что следит за сестрой, и в её библиотеке сплошь душеполезные сочинения, миссис Фейербах не одобряла увлечения Иоганны книгами. В этом возрасте девице стоит интересоваться рукоделием, прогулками и беседами с подругами, любезными молодыми людьми, в конце-то концов! Кажется, Иоганна это поняла. Забавно, но перемены с ней произошли после визита мистера Брауна с дочерью. Некрасивая девица, впрочем, умеет одеваться и держать себя.       Миссис Фейербах никогда не забывала, что её муж — выходец из уважаемой в Германии дворянской семьи, так что на тех, кто, подобно мистеру Брауну, не мог похвастаться знатными предками, смотрела с долей презрения. Но мисс Браун смогла повлиять на Иоганну, поэтому, решила она, стоит поощрить их общение. Руководствуясь этими соображениями, миссис Фейербах не стала возражать, когда дочь предложила пригласить Марту Браун в гости.

***

      Они обменялись мнениями. И это действительно оказалось интересно. Иоганна не могла раньше и надеяться увидеть в чьих-то глазах столько интереса и понимания. Конечно, у неё был Альфред, добрый, чуткий Альфред, который учил, поддерживал и утешал. Но в последнее время Иоганна всё острее осознавала, насколько отличаются их устремления. Альфред штудировал право и историю, и мог часами рассуждать о политическом устройстве Древнего Рима. Его правда была в поиске справедливого мира, в котором не будет страданий и войн — таких, как религиозная война среди германских княжеств, вынудившая их предков бежать в Англию. Иоганне же было мало дела до построенного людьми — она не могла этого толком объяснить, но чувствовала всем своим существом бренность и ничтожность человеческих распрей перед лицом тех непреложных, вечных законов, которые открывали ей сочинения Галлилея, Бруно, Коперника и многих других.       И в каждом слове, в каждом движении Марты ей виделся тот же трепет, тот же восторг от красоты мироздания, что жил и в её душе. Что ж, если для того, чтобы их встречи продолжались, нужно будет посещать приёмы соседей — она готова быть гостьей Мортимеров — да кого угодно! — хоть каждый день. А ведь можно и снова пригласить её. В библиотеке есть ещё много поводов для обмена мнениями…

***

      Они старались встречаться так часто, как только было возможно. К хорошему быстро привыкаешь, и редкие минуты разлуки Иоганна чувствовала себя действительно одинокой. Теперь ей было сложно понять, как она жила без возможности обсудить прочитанное, свои выводы и идеи с кем-то, кому они интересны и понятны.       Марта была хорошей собеседницей. Она с полуслова понимала всё, могла разобраться даже в самых запутанных рассуждениях учёных мужей и доступно и понятно всё объяснить. Они привыкали друг к другу, и их беседы становились всё свободнее. В них не осталось места любезностям и пышным фразам. Порой Иоганна ловила себя на том, что не может поверить в реальность происходящего. Неужели и правда в её жизни появился человек, с которым она может, не таясь и не боясь быть непонятой, говорить о том, что ей интересно?       Но сон не заканчивался, и она, пока ещё робко, начала верить в своё счастье.       Марта была необыкновенной. Когда они оставались вдвоём, в ней не оставалось и следа той манерной, чопорной девицы, которую она изображала на приёмах. Иоганне порой казалось, что перед ней ребёнок — настолько живой, искренней и непосредственной та оказалась. Иоганна полюбила радовать её какими-нибудь приятными мелочами — изящной серебряной чернильницей, новой книгой, брошкой с переливчатым сапфиром. Марта каждый раз смущалась, пыталась отказаться, вывернуться теми самыми манерными фразами. Но между ними они звучали уже так нелепо и неуместно, что обе девушки начинали смеяться, и Марта сдавалась. А Иоганна стала замечать, что какой-то тёплый, пушистый комок приятно греет сердце, когда она видит подаренную брошку на платье Марты. Что это такое и почему происходит, она так и не поняла. Впрочем, это было приятно, и она решила не переживать.

***

— Иоганна, мы едем в Лондон! — Мать как всегда не утруждала себя стуком. — Письмо задержалось, фон Кёниги прибудут со дня на день!       Единственная причина, по которой Иоганна удержалась от мысленного ядовитого комментария — она знала, как важны для отца отношения с их немецкими родственниками. Фон Кёниги были потомками двоюродной сестры Людвига Фейербаха, бежавшего из Германии в годы религиозных войн. Мистер Фейербах поддерживал с ними связь, и, кажется, даже вёл какие-то торговые дела — Иоганна не вникала в подробности. Её дальние во всех смыслах родственники не слишком интересовали.       А всё же надо было слушать внимательно. Тогда бы она знала, что поездка Кёнингов в Англию планировалась уже давно. И тогда же оговорено, что историческая встреча двух семейств состоится в Лондоне, а не в провинциальном захолустье, каким считалось поместье Фейербахов.       Пожалуй, стоило начать собирать вещи, продумывать все детали поездки, но Иоганна думала только лишь от том, что теперь не сможет встретиться с Мартой. Они собирались увидеться на приёме у всё тех же достопочтенных Мортимеров — слишком частые визиты мисс Браун начинали нервировать миссис Фейербах, и девушки решили на время перебраться на чужую территорию.       Точно, нужно написать письмо, чтобы её исчезновение не стало для Марты неожиданностью. Маман, сообщив радостную весть, удалилась, и можно спокойно сочинять послание. Итак, начнём…       «Достопочтенная мисс Браун!» — нет, звучит как-то глупо. «Любезная мисс» — нет, тоже ерунда. Почему так сложно начать писать?       Иоганна в задумчивости водила пером по бумаге, вычерчивая изящные закорючки. Ей вдруг вспомнилось, как они с Мартой бились вдвоём над каким-то сложным расчётом, и не смогла сдержать улыбку — до того забавный контраст был между плавным, изысканным почерком Иоганны и неровными, прыгающими буквами Марты.       Иоганна переняла свой почерк у отца. Мистер Фейербах мог считаться знатоком тонкого искусства каллиграфии. Иоганна немало посадила клякс и переломала перьев, пока смогла достичь хотя бы половины той ловкости, с которой её отец обращался с письменным прибором. Но теперь она по праву гордилась своим мастерством.       Итак, письмо. Может быть, так? — «Милая Марта! К сожалению, у Мортимеров ты будешь зевать от скуки в один голос — я не смогу составить тебе компанию…» — Да, именно то, что нужно!

***

      Дни в Лондоне тянулись бесконечно. Иоганна с трудом пережила этот месяц — даже письма Марты, приходившие чуть ли не каждый день, не могли её успокоить. А последнее и вовсе заставило переживать. Чересчур бодрый тон, грубоватые шутки, вовсе ей обычно не свойственные — все наталкивало на мысль, что Марта пытается скрыть волнение за показной весёлостью.       За время вынужденной разлуки Иоганна успела понять, что уже не сможет жить по-прежнему, без их бесед, споров, без огромных озорных глаз, которые могла найти среди самой огромной толпы. Снова оказаться в одиночестве было выше её сил. Поэтому она мерила шагами комнату, поминутно оглядываясь на часы и считая оставшееся до отъезда время. Она вернётся, узнает, что тревожит её подругу, и всё станет по-прежнему. Обязательно. А пока не стоит волноваться, в конце концов, у неё пока есть только неясные подозрения, основанные на тоне письма. Не волноваться…