Серебряный лис

*

      — Я дома, — оповещает всех Чан.       Чонин приподнимается в постели, а Минхо выглядывает из кухни. Стоящий на пороге Чан держит в одной руке ружьё, а во второй — за уши три заячьи туши.       — Я же просил тебя не заносить это в дом! — Минхо отворачивается от Чана, скорчив лицо.       — Я просто оставить вещи, — Чан ставит в угол ружьё и свешивает рюкзак, что не так-то просто с одной занятой рукой.       — Иди уже, — Минхо выпроваживает Чана и захлопывает за ним дверь, зажимая нос пальцами.       Минхо уходит на кухню, Чонин встаёт на костыли и следует за ним. Его нога заживает неплохо, но Минхо настаивает на том, чтобы он использовал костыли, пока рана не затянется до конца.       — Ты в порядке? — Чонин застаёт Минхо сидящим на стуле с опущенной головой.       Минхо однозначно не в порядке. Он с трудом выравнивает дыхание, а его лицо бледнее обычного. Это Чонин подметил ещё до того, как Чан вышел из дома. Минхо бормочет в ладони что-то о том, что с ним всё хорошо, но Чонин не дурак. Не сложно сложить дважды два, чтобы понять, в чём дело.       — Почему тебя воротит от вида убитых животных? Ведь ты ешь их мясо.       Минхо поднимает на него недовольный взгляд.       — Поверь, я слышал это уже сотню раз и нет, мне не поможет, если ты начнёшь меня сейчас отчитывать.       Чонин опускает голову. Он обижается, что Минхо так груб с ним, хоть и понимает, почему тот ведёт себя так. Не каждый день Чонин проявляет заботу о других. Неприятно, когда получаешь что-то такое в ответ.       Минхо не понимает, что на него нашло. Думал, что привык, но нет, это происходит снова. Стоит вспомнить туши в руках Чана, шерсть, испачканную кровью, как к горлу подступает рвотный позыв. Этим не заканчивается и подсознание подкидывает из глубин памяти самые неприятные фрагменты.       Чан возвращается минут через десять, умыв руки и лицо. Он стыдливо опускает взгляд, когда подходит к Минхо и тянет к нему руку, но тот отбивает её.       — Поужинайте без меня, — Минхо тихо поднимается из-за стола и уходит в спальню. Чан занимает его место и подпирает лицо кулаком, задумавшись. Почему он так глупо прокололся? Знает же, чем это может кончиться, но всё равно зашёл в дом без задней мысли. Теперь придумывает, как извиняться.       Есть не хочется никому.       — Почему охота? — осторожно спрашивает Чонин, не в силах вынести звенящее напряжение.       — А как ещё? Мой отец и дед тоже были охотниками, я не знаю другого способа выживать.       «Не жить, выживать» — делает отметку в голове Чонин.       — Разве вам сейчас нужно мясо? По-моему, его предостаточно.       — Я убиваю не только для нас. Излишки я продаю, чтобы были деньги.       — Вы нуждаетесь в деньгах?       — Да что ты от меня хочешь? — всплёскивает руками Чан и звучит слишком громко на фоне вкрадчивого полушёпота Чонина.       — Я просто хочу узнать, была ли нужда убивать ещё троих.       Чан закатывает глаза. Ему и так сейчас хреново из-за Минхо, так ещё Чонин заставляет чувствовать себя скотиной. Ещё и смотрит так пронзительно и осуждающе, что Чан задумывается — сколько ему на самом деле лет. Может, Чонин на самом деле седой старик, пьющий зелья молодости? Что за бред?       — Ну убил и убил, делов-то. Это просто зайцы.       — Тебе это нравится, Чан, — Чонин кривится в отвращении.       Чан, сколько себя помнит, живёт охотой. Именно в лесу он чувствует себя живым. Когда всё внутри натянуто и чувства обострены до предела. Когда в груди зарождается трепет во время прицеливания, а потом всё замирает, даже дыхание. Чану нужны эти эмоции, без них он — ничто. Но не будет же он объяснять это Чонину?       — Будь добр, посиди тут, мы поговорим с Минхо, — соскакивает с темы Чан и уходит в спальню.       Чонин остаётся, закрывает ладонями уши и зачем-то глаза. Будто его тут нет. Он всё равно слышит, что они о чём-то переговаривались, и напевает в голове мелодию. Чонин почти не разбирает, о чём речь, и выжидает десять минут, убирая руки.       Тишина. Они что, уснули? Серьёзно, Чонин не слышит ни единого шороха, а голоса умолкли пару минут назад. Любопытство съедает, и он тихо, насколько это возможно на костылях, подбирается к проходу и выглядывает из-за угла.       Они сидят на кровати Минхо, который безвольно обмяк в объятиях Чана и, кажется, плачет. Беззвучно, без истерики, просто изредка подрагивает. Чан гладит его по спине и совсем тихо, что Чонин не слышит, шепчет что-то на ухо. Минхо слушает его внимательно и изредка кивает, соглашаясь.       — Я постараюсь сделать за час и вернусь к тебе, хорошо? — Чан отстраняет Минхо за плечи и утирает мокрые разводы на щеках.       Чонин понятия не имеет, куда уходит Чан, поэтому возвращается на кухню и прилипает к окну, выходящему на задний двор. Чан видит его и машет рукой. Уже темнеет, да и стекло мутное, но Чонин может разобрать, что происходит. Чан берёт что-то, лежащее у сарая, в чём по размеру и цвету Чонин угадывает одного из зайцев, и, прихватив нож, заходит за сарай. О дальнейшем Чонин догадывается быстро, не дурак.       Не желая быть свидетелем дальнейших событий, которых не видно даже, Чонин возвращается к Минхо. Тот лежит лицом к стене, но не спит и слышит неловкие передвижения Чонина.       — Я выглядел жалко, да? — голос Минхо хрипит, наверное, от слёз.       — Нет, — Чонин на удивление юрко забирается на кровать и под руку Минхо, оказываясь в его объятиях. Ли не успевает привычно напомнить, что тот, вообще-то, ранен.       Чонин улыбается и проводит носом по плечу Минхо, вызывая у того смешок.       — Ласковый какой, — Минхо зарывается пальцами в белоснежные волосы, на что Чонин чуть ли не урчит от удовольствия. — И забавный.       Так-то лучше, думает Чонин. Видеть Минхо плачущим оказалось слишком больно. Думать о том, что он успел привязаться, Чонин не хочет. Такого априори быть не может. Обычная жалость, он что, камень, чтобы ничего не чувствовать? Минхо заботится о нём, а Чонин быть должным не любит, поэтому решил позаботиться о нём в ответ. Да, точно, причина именно в этом.       Если продолжать расспрашивать о случившемся, что Минхо, что Чан только злятся. Возможно, стоит начать разговор и увести его в другое русло.       — Минхо? — Чонин дожидается вопросительного мычания прежде чем продолжить. — А почему ни у кого из вас нет пары?       Минхо выгибает бровь, мол, это действительно то, о чём ты хочешь поговорить сейчас?       — Просто… я раньше хотел спросить, — оправдывается Чонин. — Но как-то разговор закончился, а потом подходящего момента не было.       — А сейчас подходящий?       — Нет, но…       — Всё в порядке, — Минхо приподнимается и опирается на стену, подложив под спину подушку. Чонин делает то же самое. — Задам встречный вопрос. Разве странно, что мы оба не состоим в отношениях и живём вместе?       — Ну… не то чтобы странно, просто обычно люди к двадцати находят пару, разве нет?       — Нет, с чего ты взял?       — А, ну… — Чонин отводит взгляд.       — Всё в порядке, — Минхо треплет младшего за волосы. — Нормально иметь неправильные представления о мире. Тебе самому сколько лет?       — Двадцать один.       — Ого, я думал ты младше. Ну раз так, то у тебя, по твоим же меркам, должна быть пара.       — Была, — признаёт Чонин и опускает голову.       — Расстались? — Минхо двигается ближе и приобнимает, участливо похлопывает по плечу. — Не расстраивайся из-за этого, бывает.       — Она умерла.       — Оу, — осекается Минхо, но руку не убирает, обнимая крепче. Хочется сказать что-нибудь, но слова, как назло, не идут. Что можно сказать человеку, который потерял кого-то близкого? Минхо вспоминает себя после смерти родителей и как ему было тошно от всех этих пустых соболезнований.       Минхо даже забыл, что изначально он — тот, кому было плохо и кого собирались утешить. Возможно, метод Чонина сработает и на нём самом?       — Расскажи что-нибудь о себе.       — Что именно ты хочешь услышать?       — Что угодно, что ты согласишься рассказать. Я хочу узнать хоть что-нибудь. Откуда ты? Какой жизнью жил раньше? Не пойми неправильно, я не хочу тебя задеть, но ты сильно отличаешься от нас. Но не в плохом смысле, это заставляет меня желать узнать о тебе больше, — подумав, Минхо нерешительно добавляет. — Пожалуйста.       — Это много вопросов, — неохотно тянет Чонин. — Моя семья? Мы… не имеем постоянного места жительства. И все мы постоянно передвигаемся. Мы как…       — Кочевое племя? — подсказывает Минхо.       — Да, вот. Мы кочевники.       — Как же ты оказался один, когда попал в капкан?       — Ммм… дело в том, что моя пара умерла… от болезни. Да, её скосила болезнь. А после этого я ушёл. Я давно хотел это сделать, и, как меня перестало что-либо держать, решился. Как-то так. Не очень люблю рассказывать о себе. Давай займёмся чем-нибудь другим?       Минхо усмехается. Такой неумелой глупой лжи он не слышал давно. Наверное, лет с восьми, когда Чан уверял родителей, что кувшин разбила соседская кошка.       — Почитай мне сказки, — Чонин тащит толстую книгу. Ту, в которой картинки были красивее.       — А сам?       — Так я не умею.       — Научим, — Минхо мгновенно увлекается идеей научить Чонина читать, находит в ящиках старую тетрадку и ручку, которую, к удивлению, удаётся расписать, хоть в неё никто не верил.       Чонин поначалу не понимает, что от него хотят, но по ходу его удаётся заинтересовать. Изучение хангыля даётся сложно, Минхо и не ожидает, что Чонин с первого дня станет читать хотя бы по слогам, но обещает заниматься с ним каждый свободный вечер.       Чонин под надзором дрожащей рукой выводит символы на бумаге. Выходит неказисто, но Минхо хвалит его, уверяя, что для первого раза очень даже неплохо. Минхо чувствует гордость, что ему удастся выучить Чонина чтению и письму. Он любит возиться с детьми и обучать чему-то, но сейчас, почему-то, перестал. Чонин не ребёнок, но какая разница?       Они переходят к книжке со сказками, в которой Чонин ищет выученные буквы. Ему даже удаётся прочитать некоторые слова. Увлечённые, они не замечают, как течёт время.       Чан, наблюдающий за ними из окна, решает повременить с возвращением хотя бы на полчаса.