Some Sunsick Day

When I'm alone I hear and feel you, Wish that I could reach right out and touch you, But knowing you're the one to greet me, and meet me, Two alone in the dark, may it be. Starry eyes, The sparks will fall on me. Starry eyes, Won't you listen that I'm here being, For you, starry eyes, Starry eyes forever, Shall be mine. Сириус проснулся резко — удушающий вопль еще умирал на его губах, горло саднило от криков. Голос Вальбурги эхом отзывался в ушах, когда он огляделся, пытаясь осознать окружающее. Было темно, слишком темно, и она вернется. Она вернется с минуты на минуту. Рядом с ним шевельнулась фигура, и его сердце упало, дикий ужас пополз по спине. Это было оно, сейчас, это происходило сейчас. На этот раз все было реально. Это было реально, они выбрались из сна — или, может, это никогда не было сном — но они были здесь, и он не мог дышать, и… … на его руке лежала чья-то рука. Холодная рука, и она держала его там, где всего несколько мгновений назад ногти его матери оставляли кровавые полумесяцы. Его кожа горела от прикосновения, он чувствовал, как по всему его телу скользят чужие руки. По каждому дюйму его кожи блуждали жестокие пальцы, повсюду жалили и шипели материнские ногти, проливая кровь. — Сириус? — Сонный голос пробормотал рядом с ним, и он задохнулся от страха. Близость теплого тела провоцировала его клаустрофобию. — Не прикасайся ко мне, блять! — Он закричал, сбрасывая с себя руку со всей силой, на которую было способно его дрожавшее, уставшее до костей тело. Он выбрался из постели, подальше от нападавшего на него, простыни липли, словно клей, к его блестящему от пота телу, как пальцы и ногти, цепляясь за него и путаясь в его руках и ногах. Он упал на пол с глухим стуком, боль пронзила его спину до белых звезд в глазах, но он все равно быстро отскочил подальше, отчаянно, в угол — ему нужно было бежать. — Сириус? — повторил голос, и рыдание вырвалось у него изо рта, прорываясь сквозь искусанные губы. Должно быть, он их жевал, потому что они были просто убитые, и одна из них даже треснула. Это было больно. Все болело. — Сириус, что происходит? — В поле зрения появилось лицо, и ему показалось, что он узнал его, но черные пятна страха мешали ему видеть, а стены были близко, слишком близко. Потрескавшаяся штукатурка и покрытая плакатами краска злобно смотрели на него, прижимаясь опасно близко, и он хватал ртом воздух, чувствуя, как сжимаются легкие. — Бродяга, — рука потянулась к нему, и он с ужасом отпрянул, ударившись головой о стену позади него. Жгучая боль пронзила череп. — Не делай мне больно, пожалуйста, — всхлипнул он, пока его голова все еще пульсировала после удара. Все его тело содрогалось от криков, и она была здесь — должна была быть. Кто еще мог цепляться за него и трогать в такое время? Она была там, она всегда была там, он никогда не освободится от нее. Тело Сириуса дрожало. Он слепо пробирался сквозь густой туман перед собой. — Я… Я не собираюсь делать тебе больно, Бродяга, — голос надломился, но Сириус не был глуп. Она была лгуньей. Всегда была. Сквозь тусклую и колышущуюся тьму он увидел, как фигура удаляется, и он наметил план побега — спотыкаясь, он добрался до двери, все еще ползком, распахнул ее и понесся по коридору. Он зашипел от боли, когда его плечо ударилось о стену. Пол был холодным. Таким холодным. Таким же холодным, как годами ранее, когда он бежал по нему — точно так же, как сейчас, парализующий лед сковывал ноги, пока он спасался, спотыкаясь, от своих родителей. Он был на кухне, он смутно осознал это, но слышал бегущие шаги за собой — и, черт, его кровь заледенела так, что он думал, что вот-вот умрет, что его сердце остановится прямо здесь и сейчас. Может быть, так было бы проще. Сириус всхлипнул — почти два десятилетия ужаса сжимали его горло, как же сильно он жаждал освобождения от них, сжимающих его грудь и проникающих в каждую кость, в каждую его часть. — Сириус! — сказал голос, эхом отзываясь в его мозгу, и он попятился, пытаясь найти что-нибудь, чтобы защититься. Его рука сомкнулась на бутылке вина, и он поднял ее вверх. Холодное стекло выскальзывало из его липкой ладони, дрожащие пальцы едва удерживали тяжелый предмет. — Не подходи, блять, ближе, — прорычал он, махнув бутылкой на незваного гостя. Ему нужна была помощь. Где все? Где Рег? Где Джеймс? Где Ремус? — Сириус, — голос звучал умоляюще, будто сквозь слезы, — ты меня пугаешь. — Ремус, — в отчаянии позвал Сириус. Едва слышимый плач. Ремус мог прийти, Ремус мог помочь. — Ремус! Фигура снова двинулась вперед, и Сириус двинулся от нее. Холодный кухонный пол был слишком скользким, слишком гладким, и он не удержался и упал на него, разбив бутылку вина. Он в отчаянии подтянулся и прижался к холодильнику — холодный металл впился ему в спину, но он продолжал пинаться, ноги скользили, ему нужно было убежать от нее как можно дальше. — Ремус? Что ты здесь делаешь… Что, черт возьми, происходит… Ох, Бродяга, — раздался другой голос, и Сириус вздрогнул, подняв окровавленные руки, чтобы закрыть лицо. — Бродяга, — мягко сказал другой голос, и хруст стекла зазвенел в ушах Сириуса, когда его обладатель двинулся к нему ближе. Сириус закрыл глаза, готовясь к удару — готовый почувствовать боль от сжатого кулака, прижатого к его голове. Он снова заскулил, как загнанный в угол зверь. — Хей, Бродяга, — голос был нежным, знакомым, но его руки на дрожащих запястьях заставляли Сириуса снова кричать. — Бродяга, это я. Лицо перед ним, лицо, которое он знал — и это не было лицо ни Вальбурги, ни Ориона. Карие глаза, копна черных кудрей и очки с толстыми линзами. — Сохатый? — прошептал Сириус хриплым от криков голосом. — П-пожалуйста, помоги, ты должен вытащить меня… Сириус попытался выдернуть запястья из его хватки, но Джеймс крепко сжал их. Теплая, твердая, надежная и реальная хватка — не похожая на призрачные объятия его матери, которые он все еще чувствовал у себя на шее. Сириус смутно осознавал, что по его рукам течет кровь и осколки стекла впиваются в него, застревают в его теле. Может, именно поэтому Джеймс не отпускал его. — Джеймс, нам нужно идти… — взмолился он едва слышным хриплым голосом. Та первая фигура все еще стояла там, в углу, с поникшими плечами, с ужасом и печалью, написанными на всем его существе. — Нет, Бродяга, все в порядке, — успокоил Джеймс, заставив Сириуса посмотреть ему в глаза. — Мы дома, хорошо? Мы не там, обещаю. Сириус не верил ему и молча покачал головой. Из глаз все еще текли слезы. — Джеймс, пожалуйста… — Бродяга, — голос был твердым. — Мы в нашей квартире, я обещаю. Это не реально. — Это не реально? — прошептал Сириус, едва веря ему. — Это не реально, обещаю. Ты в безопасности, хорошо? Это был всего лишь сон. — Всего лишь сон? — повторил Сириус, пытаясь найти в карих глазах хоть какой-то намек на обман. — Это был просто сон, дружище, — подтвердил Джеймс, медленно опуская его запястья. — Я обещаю. — Сохатый, — всхлипнул Сириус. Все силы на борьбу покинули его, усталость и боль пронзили его тело, когда адреналина не осталось. — Мне страшно. Ты должен помочь… Джеймс обнял его. — Все хорошо, я держу тебя. Ты в безопасности, Бродяга. Послышались другие голоса. Женский и мужской. — Ремус, тебе нужно идти домой. — Лили, я не могу просто оставить его… — Это лучшее, что ты можешь сделать для него сейчас, Рем. — Лили, я… — Ремус. Иди. Я позвоню тебе завтра, окей? Такое часто случается. Пожалуйста, просто позволь нам с этим разобраться. — Передай ему, что мне жаль? Пожалуйста? — О, Ремус. Это не твоя вина. Однако Сириус ничего не мог сделать, когда он почувствовал, что один человек ушел от него, а второй — начал собирать стекло с пола. Все, что он мог сделать — это дрожать в объятиях Джеймса, ощущать согревающую силу лучшего друга, окутывающую его, пока призрак царапающих ногтей его матери все еще выл внутри его плоти.