Три века назад

25 декабря 1772 год       Зима в Петербурге всегда была необычайно холодной, но очень красивой. Под новогодние праздники столица Российской Империи преображалась до неузнаваемости. Наружу пробивался настоящий, Петровский Петербург. Город пестрел огнями. Богатые дома дворян соревновались в изобилии украшений и праздности настроения. Забот у каждого жителя города было с каждым днем все больше и больше.       Граф Федор Остерман прибыл в Петербург из Рязанской губернии по приглашению самой императрицы Екатерины. Вместе с женой Анной и дочерьми Марией* и Ксенией** прибыли на бал в честь празднования Нового года. Его сын Николай*** сейчас пребывал на службе в Смоленской дивизии и не смог прибыть на праздник. Семейство ехало в богато украшенной карете. Мария с восторгом смотрела в окно. Впервые за свои 18 лет она прибыла в Петербург. Конечно, это было не просто так. Обе сестры, и Мария и Ксения, были барышнями далеко на выданье, и маменька лелеяла мечту пристроить их обеих в богатые дворянские руки Петербургских мужей.       —Маменька, посмотрите, какие игрушки! — Мария указала тонким пальчиком в шелковой перчатке на лавку мастера, но никто из ее семьи даже не дернулся, чтобы посмотреть. Карета стремительно проносилась по Питерским улицам, оставляя далеко позади юные мечты Марии Федоровны.       Стояла тишина, которую разрезал только хруст снега под весом кареты. Мать и сестра семейства были погружены в чтение. Хладнокровная Ксения вообще редко разговаривала, а уж об улыбке не следовало мечтать и в новый год. Мария почувствовала себя необычайно одинокой в тесной карете. Чтобы не кормить свои надежды на приключения, она отвернулась от окна и принялась разглядывать семейство. Пухлощекая мать читала маленький томик романа какой-то французской писательницы, Ксения с головой погрузилась в научные труды малоизвестного ученого. Фамилию его Мария не вспомнила бы, а если бы озарение и пришло к ней голову, то никогда бы не выговорила.       Отец мирно дремал. Его очки давно сползли с носа, а руки были скрещены на груди. Мария вздохнула.       —Мари, - растягивая слова на французский манер, произнесла Анна Васильевна. — Выпрями спину и прекрати крутить головой. Мы едем на бал самой императрицы. Помни, чему я тебя учила. Кротость, мо...       —Кротость, молчание и невинная улыбка. Я помню, маменька, — Мария едва удержалась, чтобы не закатить глаза. От дражайшей матери не убудет, если она еще несколько раз напомнит слишком, по ее мнению, подвижной дочери о правилах хорошего тона и манерах светской дамы.       —Если хочешь найти достойного мужа, спрячь свой нрав, дорогая, — улыбка матери была довольно обманчивой. Скорее, ядовито-надменной. Не желая разводить полемику дальше, Мария кротко кивнула.

***

      Когда в окно кареты стало видно фонари ворот Екатерининского дворца, у Марии задрожали колени. Она не знала, чего ожидать в стенах этого места, но точно знала, что уже ничего не будет как прежде...