Панацея

Pov Юля’

Я даже не знаю, что из далее перечисленного для меня стало более неожиданным: внезапно появившаяся влюбленность в женщину, рядом с которой я пробыла суммарно около семи часов, считая с тем временем, что я провела в ее палате около больничной койки, пока она спала, или то, что эта же женщина породила во мне желание посреди ночи во время дежурства совершить действие, о котором даже не собираюсь сожалеть или обдумывать необходимость его выполнения. Современное общество, скажи я им, чтó собираюсь сотворить, по традиции, назвало бы меня сумасшедшей и отправило бы в соседнюю палату Кароль, о чем бы я тоже не особо грустила. Именно поэтому, пытаясь как можно тише пройти по коридору, чтобы не разбудить пациентов, шагаю к комнате, в которой обычно происходит то, от чего я сегодня спаcла ту самую женщину. В который раз удивляюсь, настолько жестокими бывают люди по отношению даже друг к другу. Так же тихо открываю дверь, что получается не очень хорошо — несмазанные петли предательски скрипят, указывая на невнимательность техперсонала, который должен за подобным следить. Абсолютно темная комната с кассетным магнитофоном, железным стулом с толстыми ремнями на спинке и небольшой тумбой в уголке — страшный сон каждой жертвы, которая побывала тут. Здесь даже пахло тошнотворно, не говоря уж об ассоциациях с сим помещением. Стены этих «апартаментов» видели многое: слезы, истерики, тошноту, мольбу, припадки и даже смерть — все, от наблюдения за чем можно и самому сойти с ума. Потолок, пол и стены выкрашены в черный цвет, отчего при нахождении тут создается впечатление, будто тебя поместили в коробку, как маленького котенка; освещением служила одна-единственная лампа, висящая посреди комнаты на проводах. Если бы в этой больнице снимали какой-нибудь фильм о психах, то данная комната точно стала бы локацией для съемки самой отвратной и страшной сцены. Вхожу в эту клеть, попутно прикрывая за собой дверь, и, глубоко вдыхая побольше воздуха, быстро прокручиваю в голове номера всех палат и кабинетов, которые круглосуточно прослушиваются, дабы не подставить саму себя. Выдыхаю заполнивший легкие воздух с облегчением и осознанием того, что жучок отсюда унесли буквально вчера вечером, после процедуры, похожей на то, что приписали Кароль, только того мужчину никто не спас, и он чуть ли не выплюнул наружу все свои внутренности, умоляя помочь присутствующего санитара, пока тот как раз таки ждал этого, чтобы после полученную звукозапись с мольбой пациента отнести главврачу, откуда этот же жучок отправится в какой-то научный институт для исследования нового метода лечения. Здесь люди — подопытные крысы, не более. А те, кто доплачивает больше, вдобавок к своему сыру в мышеловке размером в десять квадратных метров получают собственный унитаз. Я украла кое-что, что сейчас находится в кармане моего сестринского халата, из ординаторской без малейшего зазрения совести. И сейчас так же бессовестно вставляю это маленькое кое-что черного цвета в кассетный проигрыватель, жду какое-то время, вслушиваясь, как плеер пытается считать информацию. На экране проявляется видео. Аккуратно пододвигаю стул к проигрывателю и прикручиваю звук практически на минимум. Безразличие безразличием, но, признаюсь хотя бы себе, я не хотела бы быть застуканной в столь пикантный момент, и, даже зная о том, что сейчас в отделении, кроме меня и местной прибившейся уличной кошки, находится лишь спящий охранник, не могу пересилить свой инстинкт самосохранения. Перед глазами начинают мелькать картинки фильма, который вчера «посчастливилось» смотреть Кароль. Со временем беззаботный диалог двух героинь сего шедевра, по традиции порно, начинает сменяться легкими касаниями и поцелуями, углубляющимися с каждой секундой. Признаться, я лишь второй раз в жизни видела, как целуются две девушки, считая со случаем, когда на одной из вечеринок мои неплохо выпившие подруги поцеловали друг друга на спор. Тогда, смотря на эту картину, я испытывала странное чувство, схожее с отвращением, которое, возможно, навязало мне общество. Сейчас же, внимательно наблюдая за происходящим в экране, словила себя на мысли, что увиденное впало мне не столько в душу, сколько в область внизу живота, тихонько покалывая. На месте двух девушек из ящика я абсолютно осознанно представила себя и Тину. Брюнетка и блондинка. Я внимательно рассматривала их тела, пока женские пальцы касались кожи партнерши, периодически сжимая и оставляя вмятины, а губы продолжали все настойчивее и настойчивее впечатываться друг в друга. Фигура брюнетки полностью напоминает мою, а стан блондинки — почти точно скопирован с Кароль. Глубоко вздыхаю от понимания сказанного ранее и мимолетно благодарю Вселенную, что ко мне в руки попала именно эта кассета. Готова поклясться, будь картинка цветной — я по абсолютной счастливой случайности обнаружила бы, что каждая из девушек — голубоглазая. Когда блондинка валит темноволосую на кровать, после медленно расцеловывает ее шею, ко мне доносится первый еле слышный из-за минимальной громкости женский стон, а голова брюнетки из экрана чуть ли не выворачивается назад, я неосознанно повторяю ее движение. Закусываю губу, откидываю голову на спинку стула и с легкой ухмылкой выдыхаю весь воздух из легких, понимая, что проводила бы за просмотром подобного каждый вечер. Мне действительно до чертиков нравилось то, что я видела. В мыслях тут же проносится идея украсть кассету из больницы, а дома, завернув ее в кучу старых бумаг и огромное махровое полотенце, спрятать под кроватью. Чем обязательно и займусь. Впервые радуюсь подаренному на мой пятнадцатый день рождения проигрывателю, которым пользовалась от силы раз в год. Руки блондинки поднимаются к груди брюнетки, и отныне я решаю копировать все то, чем будут заниматься кисти первой. Расстегиваю четыре верхние пуговицы халата и пробираюсь к коже, обтянутой черным кружевом. С силой поочередно сжимаю грудь, пропуская соски между пальцев, стараясь при этом улавливать доносящиеся ко мне стоны и самой при этом не выдать что-то гортанное от возбуждения, которое охватывает меня так, будто брюнетка из экрана, схватившаяся за изголовье кровати, — я. Заставляю свое сознание уверится в том, что ладонь, скользящая по моему телу, принадлежит не мне, а той, кого я представляю сейчас за точно таким же удовлетворением всех своих прихотей во всех красках. Поцелуи блондинки находят места, где ранее она коснулась тела второй пальцами, а я же вместо этого начинаю еще сильнее одновременно сжимать обе груди и проходится по нежной коже ногтями. Опускаю голову вниз, бросаю взгляд на свои руки, сжимающиеся до побелевших подушечек пальцев, и на красные полосы, оставленные ногтями. И мне снова нравится то, что я вижу. Отчего я позволяю себе выпустить наружу первый тихий стон, который эхом повторился внизу живота, закручивая мышцы в тугой узел, что словно проворачивался внутри меня. Уши закладываются, а бедра плотно-плотно сжимаются и трутся друг о друга, когда одна моя ладонь, подобно руке блондинки, покидает грудь и тихо спускается ниже, оставляет после себя мурашки и легкие подрагивания во всем теле. В моей голове смешалось все: происходящее в мониторе, звук собственного рваного дыхания, касания кончиков моих пальцев, сменяющихся крепкими хватками и царапающими движениями, мысли о Кароль и попытки воспроизвести в голове все подтоны и оттенки ее стонов: от еле слышных, кошачьих до гортанных и крикливых, умоляющих довести ее до состояния, при котором ноги лихорадочно дрожат, а слова отказываются собираться во внятные предложения. Так, будто она рядом. Это похоже на школьную влюбленность в того самого красавчика из старшей школы, по которому сохнут все в округе. Только вместо смазливого подростка — красивейшая женщина, при виде которой хочется тут же умолять ее хотя бы посмотреть в свою сторону. Я действительно была бы не против, и мое дыхание перекрыло бы от зависти к самой себе, если бы Тина сейчас была здесь. Но моя смелость достигает апогея лишь тогда, когда я нахожусь от нее хотя бы на каком-то расстоянии, а мою суть не прожигает пошлый, гордый, кокетливый и чересчур самоуверенный взгляд. Возбужденным философским раздумьям приходит конец, когда замечаю, что рука блондинки пробирается все ниже, а дорожка из поцелуев медленно, но верно достигает низа живота. Я прот искиваю свою руку между плотно сжатых бедер и всей площадью ладони надавливаю через ткань кружева туда, где сейчас скоплены все мои ощущения и желания, быстро-быстро дергаю рукой, создавая вибрацию. Несколько раз сжимаю ладонь вместе с кожей под ней , ощущаю скопившуюся влагу и все же нарушаю былой план следовать за порно-актрисой — преждевременно просовываю два пальца под ткань, увязнув в плотной прозрачно-белой смеси. Медленно провожу мочками по самым чувствительным местам, пару раз задевая клитор, тут же почувствовав как мышцы моих бедер от этого машинально дали о себе знать, сокращаясь. Достаю пальцы из-под ткани, замечая оставшуюся на них смазку. Не обдумываю дальнейшие действия ни секунды и провожу по ним языком, ощущая солоноватый вкус тянущейся жидкости.

***

Шершавые, пропахшие крепким табаком руки медленно проходятся по ее скулам. Мужчина прикасается щекой к щеке, медленно вдыхая запах ее волос. Она молчит и не прикрывает веки, когда он шепотом произносит слащавое: — Ты такая красивая. Тина сглатывает, будто сдерживая резкий позыв рвоты, и прикрывает глаза, сжимая веки до разноцветных радужек, ощущая противные касания губ и оставленные мужчиной мерзкие мокрые следы на своей шее. Дан опускает руки ниже, поглаживая внутреннюю сторону ее бедра, задирая ночнушку выше. Зубами оттягивает нежную кожу, сразу же зализывая след. И Тина не выдерживает. Стальным голосом, сдерживая дрожь внутри: — Пошел вон. Балан будто вовсе не слышит, продолжая поглаживать ее бедра и оставлять следы на шее. — Я сказала, убери свои руки! — выкрикивает настолько громко, что мужчину будто ошпаривает, из-за чего он вмиг от нее отстраняется. — Что ты сказала? — на его лице с легкостью читается недоумение. — Какая муха тебя укусила? — Молдавская, противной такой оказалась, сволочь. Мужчина, краснея от злобы подходит к ней впритык, прижимая к стене, к которой она успела отойти, пока его разбитое эго пыталось прийти в себя. — Ты забыла, чья ты жена? — буквально выплевывает ей в лицо, сжимая шею напротив. — К сожалению, нет. Однако обещаю, что первое место, куда я направлюсь после освобождения из этих стен — ЗАГС, дабы исправить наибольшую ошибку своей жизни. Он рассмеялся то ли истерически, то ли театрально, Бог его знает. — Ты правда думаешь, что выйдешь отсюда? Какая же ты наивная дура. Ты будешь здесь столько, сколько я захочу. И в твоих интересах стать более податливой, иначе сгниешь на простынях этой палаты. Ты меня поняла? — Пошел. Вон. — кажется, она даже не моргала. Дан гипнотизировал ее взглядом, как положено каждому ущемленному, после чего ослабил хватку на хрупкой шее, окончательно отпуская. — Ты еще об этом пожалеешь. — последняя его желчь, после чего двери закрылись. Кароль выдохнула, опустившись на кровать. Она упала лицом в ладони, однако не издала ни одного звука, продолжая бороться с накатывающем чувством истерики. Резкий удар в бок. Секундная потеря равновесия наряду с дезориентацией. Юля резко оборачивается, однако видишь лишь мужской силуэт, в котором она, на удивление, все же узнает личность виновника. — Хоть бы извинился, козел. Чудом не уронив поднос с лекарствами, она резко вспоминает прежний маршрут и, останавливаясь у двери, открывать которую почему-то с каждым днем все волнительнее, делает привычный глубокий вдох. Когда решительность растекается по венам и ударяет в голову, ладонь опускается на ручку двери. Перед собой она видит не ту, от которой уверенностью веет за версту, не те глаза, в которых виден игривый блеск и привычный азарт. Нет, они все еще голубые, однако в них будто высох тот самый океан, который так манил каждого, кто к нему приближался. Их стеклянность, наоборот, отталкивает, ведь за их прозрачностью даже не пытается скрыться откровенная пустота. Юля больше не замечает те солнечно-теплые ямочки на щеках Тины, которые приветствовали ее каждый раз, как только стоило оказаться ей рядом. Кароль не натягивает кокетливую улыбку и не пытается смутить ее очередной заигрывающей фразой. Она просто смотрит на нее таким взглядом, будто мир в ее глазах расплывается и Юля единственный в нем фокус. Из светлых глаз стекают слезы, обрываясь на подбородке, и Тина шмыгает, опуская взгляд вниз. Кароль рушит выстроенный образ железной и вечно радостной, даже не пытаясь как-то спасти его остатки. — Перед тобой я слишком уязвима. — констатирует факт низким голосом, и слезы, будто в подтверждение, не желают останавливаться. Юля молчит в ответ и, поставив поднос на прикроватную тумбочку, садится рядом на помятую белоснежную постель. Она осторожно, боясь отрицательной реакции, дотрагивается к ладони напротив, медленно беря ее в обе руки. Тина поднимает взгляд, и Санина лишь поглаживает большим пальцем нежную кожу. Решается встретиться с глазами напротив и выпаливает откровенное признание, от которого щеки вмиг краснеют: — Я тоже. Уголки губ Кароль впервые приподнимаются. Черт ее побрал и, видимо, одарил не характерной для нее смелостью, ибо когда Тина слишком близко, она медленно тянется рукой к ее влажной щеке. Блондинка смущенно опускает взгляд вниз, когда Юля, поглаживая кожу, смахивает с нее влагу. — Я его прогнала. Шепотом опаливает кожу напротив, вызывая ряд мурашек. — Тебе больно? — как-то по-детски смотрит. — Не знаю. Нет, я более, чем уверена, что развод будет мне к лицу. К тому же, не сказать бы, что это брак по любви. Просто... как-то так... — вздыхает, — какое-то чувство пустоты. Мне жаль, что я потратила столько лет жизни впустую. И даже отчасти обидно, что все закончилось именно так и здесь, в стенах палаты психиатрической больницы, куда устроил меня тот, с кем я прожила столько лет, кому даже, возможно, доверяла? Вопрос впустую. — Прости, что вываливаю на тебя это все. Просто мне почему-то кажется, что тебе не все равно. Извини, если ошибаюсь. Я не хотела, чтобы ты... — Мне не все равно. — перебивает шепотом, вызывая мурашки уже и у Тины. Снова смахивает свежую влагу и не понимает, как так внезапно рождается навязчивое желание прикоснуться к ней губами. Кароль неосознанно опускает взгляд на полусухие губы напротив, однако, когда сознание к ней возвращается — она не желает переключаться на что-нибудь иное. Юля не может не заметить столь упрямый взгляд и отвечает тем же. — Тебе не за что извиняться. Только об одном прошу: не плачь больше из-за мудаков. Слезы тебе не к лицу. — она снова поглаживает щеку большим пальцем руки и встречается с голубыми, в которых будто вновь зарождается привычный блеск. Кароль снова смотрит на губы, интерес к которым ее никак не отпускает, и Юля выдыхает, опаляя воздухом влажные уста напротив. Тина сжимает их в тонкую линию, легонько покусывая верхнюю. — Юлечка... — на выдохе произносит та, когда чувствует полусухие губы на своих влажных. Рука Тины тянется к затылку девушки напротив и легонько поглаживает его двумя пальцами, после чего притягивает за него, прижимая Юлю ближе. Санина зажимает между своими верхнюю губу Кароль, и та издает грудной полустон. У брюнетки от этого буквально голову сносит, и она хочет большего. Ритм сбивается, Юля сипло выдыхает в губы и чувствует, что Тина даже и думать не смеет ее отпускать, легонько царапая ногтем указательного пальца ее затылок. Наклоняется и, теперь уже влажными губами, обхватывает бархатную кожу шеи, оставляя первый алый след. Тина сипло дышит и выдает рваные вздохи, когда Юля проводит языком по мягкой коже. — Девочка моя. — тихо простанывает Кароль, прижимая ту ближе к себе. И когда Санина прикусывает участок на ее шее, вмиг же зализывая, добавляет шепотом игриво: — Хулиганка. Тина руками тянется к пуговицам сестринского халата, однако Юля тут же перехватывает ее руку, медленно опуская. Кароль чуть ли не хнычет от того, насколько сильно ее желание к девушке, однако решает остановиться. Санина в последний раз легонько целует ее шею и медленно отстраняется. Смотрит в глаза как-то, возможно, виновато: — Прости, я пока что не готова. Брюнетка опускает взгляд, и рука Тины ложится ей на щеку, заставляя вернуться к ее голубым: — Милая, я все понимаю. Тебе не нужно извиняться. Юля вмиг улыбается, и Кароль легонько целует тыльную сторону ее руки.

***

Когда ночная смена все же подходит к концу, и холодный кофе уже кажется не мил — откровенно, уже тошнит; когда все карточки пациентов оказываются в нужной папке и по необходимому порядку (на что, кстати, понадобилось около пяти часов), Юля поворачивает ключ в двери старого архива, тяжело вздыхая. Ноги еле плетутся к сестринскому посту, однако как только Санина издалека замечает на столе что-то, на ее взгляд, интересное, у нее вмиг появляется мотивация. Широко улыбается так, что аж скулы сводит, когда подходит ближе. Ей не нужно читать рядом лежащую записку, дабы понять, от кого цветы. Однако, перебирая пальцами по белым лепесткам, все же разворачивает бумажку:

Вы любите ромашки?

Вы так и не ответили, поэтому настоятельно прошу Вас исправить данную ситуацию.

И да, если кто-то спросит,

то Вы понятия не имеете, куда делись цветы из клумбы возле черного входа. Тина.