Несуществующая жизнь

22.08.2019

      Веки казались избыточно тяжёлыми. Не было никакого желания их открывать. Хотелось просто лежать с закрытыми глазами дальше. Но что-то тревожило меня, я собрал всю силу воли, что была у меня, и в конце концов открыл глаза.        Я первым делом осмотрел свою комнату. Шторы были развешаны, однако всё равно было достаточно темно — на улице вечерело. Даже если лежать и просто смотреть в окно, то всё равно можно было понять, что вечер красивый. Последние солнечные лучи отражались на моей стене. Если смотреть в окно, то можно определить нежный фиолетовый оттенок света, который исходит от вечернего неба. Больше ничего особенного я в своей комнате не обнаружил. Правда ещё телефон лежал под подушкой, но я опущу этот момент. Я достал мобильник, включил его и первым делом увидел привычную мне картину в виде постоянно меняющихся в случайном порядке дат и времени.       Благодаря тому, что я взглянул на время в телефоне и на настенных часах — я вспомнил тот самый сон, где я мог видеть нормально дату и время, но для этого нужно было зеркало. У меня в комнате был шкаф-купе с зеркалом на дверце. Тело почувствовало созревшую инициативу и резко взбодрилось. Я, как ошпаренный, слетел с кровати и быстро подбежал к зеркалу.       Я снова включил телефон и посмотрел на время. Теперь, полный воодушевления, я перевернул телефон в сторону зеркала и чудо произошло — я смог увидеть точное время и при этом изображение в зеркале было не мнимым. Затем, я опустил шторку в телефоне и снова показал его зеркалу — я смог увидеть и дату, которая тоже постоянно менялась. Я даже на пару мгновений не поверил, что это работает, из-за большого количества радости. Я наконец-то всё адекватно осознал, и моё настроение стало чуть более приподнятым.       В итоге, я понял, что сегодня двадцать второе августа, а время сейчас полдесятого вечера.        Я логично предположил, что произошёл точно такой же странный сон, как и в прошлый раз. Заснул в мае, а проснулся в августе. Однако, теперь всё намного труднее, потому что в воспоминаниях происходила самая настоящая манная каша. Мой разум охватывали некие эзотерические воспоминания, которые казались наполовину реальными. Я очень хорошо помню, что я делал, как делал и когда делал, однако мой мозг отдаёт мне сигналы, что такого никогда не было и ничего подобного не снилось, но при этом воспоминания настолько точные, что создаётся как раз то ощущение, будто бы это происходило.       В воспоминаниях были следующие вещи: мне надоедает страдать из-за Ангелины, и я принимаю решение, что мне стоит её просто забыть, а все чувства к ней подавить. Для этого я не нахожу ничего лучше, кроме того, чтобы начать заниматься творчеством, музыку писать или книжки. Мотивация начать была очень сильная, но я всячески отрицал то, что она вызвана из-за Ангелины, вместо этого я уверял себя, что я просто гений и в будущем великий музыкант и писатель, поэтому в моей крови и бурлит творчество, которому нужно освободится. Летом я ничем особым не занимался — гулять не ходил, сидел дома и залипал. Свободного времени у меня было максимальное количество, и всё это свободное время я тратил на творчество, ну, как минимум, учился творить. Играть на инструментах, продюсировать в секвесоре я умел, однако свои собственные песни я никогда не писал. Я наигрывал мелодии на клавишных инструментах (пианино, рояль, фортепиано, синтезатор), но они всегда получались меланхоличными, даже когда я играл в мажоре. Пробовал перейти на струнные инструменты (гитара, скрипка, арфа, укулеле, виолончель), там тоже самое, даже на весёлом гавайском укулеле в моей импровизации выходили постоянно грустные, тоскливые мелодии. Я не понимал, что не так, играю одними сплошными мажорными аккордами, а веселее не становится. Разочаровавшись в том, что музыкальный слух, видимо, потерян, я временно забросил своё музыкальное пристрастие и переключился на литературу. Начитавшись советов с интернета «как начать писать и что нужно знать», я твёрдо решил, что напишу свою первую книгу — детектив, где, несмотря на сложность дела, главный герой сможет во всём разобраться и поймать главных злодеев; ещё, чтобы конец был очень счастливый — взаимная любовь и всё такое. Начал писать. Пока писал, казалось, что пишу шедевр, однако, когда перечитывал, мне постоянно не нравилось. Затем я стирал всё, что написал и начинал заново. Самой частой проблемой было то, что женские персонажи были явными прототипами Ангелины, что меня очень сильно раздражало, так как я хотел полностью изолироваться от неё, а не писать, вдохновляясь ей. Я сидел ночами, мог заснуть за клавиатурой ранним утром, а затем спал до полдника. И так я себе и сломал весь режим сна. Появились очень экспрессивные синяки под глазами, даже мешки немного. Кожа стала ещё бледнее, чем была. Честно говоря, стал я походить на живой ходячий труп. Щетина у меня только начала расти, был бы я постарше и бороду бы отрастил себе так. Ничего написать я так и не смог, всё не удовлетворяло меня. Эту затею я тоже забросил. Моя бурно пылающая мотивация творить утихла и стала, как штиль. Я забросил музыку и литературу, предпочтя просто начать прокрастинировать. Дальше того, что у меня ничего не получилось, и я всё забросил, мои воспоминания не уходят и кончаются.       Меж этих воспоминаний я вспомнил сон и дату, которая была там — двадцать второе августа. Вспомнил время — без двадцати десять вечера. Меня осенило, что это всё не просто так и совпадением не является. Там была чёткая дата и время, и я проснулся как раз почти ровно за час до неё. Но есть одна проблема — я понятия не имею чего мне ждать и что делать. Я сел на кровать и начал усердно думать, перебирать абсолютно все варианты и взятые мною ниоткуда домыслы. Хотя никакой опоры для размышлений не было, поэтому абсолютно каждый домысел можно назвать, как логичным, так и нелогичным. Недолго посидев, я понял, что думать и пытаться угадать тут бесполезно, поэтому бросил эту затею. Я встал и решил осмотреть квартиру.       Никого не было дома, в квартире было очень одиноко, стояла гробовая тишина, которая даже слегка пугала мой ум. Такое часто бывало, когда все уезжали по своим делам, а я оставался один дома, так сказать, сам себе хозяин. В принципе, моих родителей это устраивало, да и меня тоже — я не лезу в их дела, а они дают мне личную свободу. Наверное именно из-за этого я и вырос очень флегматичным человеком, который привык быть один и делать всё сам; либо учиться что-то делать тоже в одиночку. Открыв холодильник, я был удивлён представшей передо мной картине — огромное количество всякой еды, а попить нечего. — Кошмар! — подумал я. Тут я и решил, что схожу в магазин, заодно и сделаю вечернюю прогулку с самим собой. Выбор магазинов в моём районе был огромным, куда хочешь, туда и иди, потому что вне зависимости, куда ты пойдёшь, ты всё равно придёшь в магазин. Вот такой у меня урбанистический район.       Я одеваться как-то особенно не стал, пошёл в домашней одежде и просто надел кеды. Пойти я решил в тот самый гипермаркет «Соседи», в который я ходил с Ангелиной, когда мы делали у неё дома зефир. Да, возможно из-за этого я туда и пошёл, из-за тёплых воспоминаний, однако, я этот факт отрицал, хотя и верил в него одновременно.       Когда я вышел из подъезда, то сразу же поддался огромному впечатлению от поздневечернего неба. На горизонте, на западе, солнце ещё не зашло полностью, поэтому отдавало последними огненными красками по уже почти тёмному небу. Из-за смеси тёмно-синего цвета и пылающих лучей получался красивый бледно-розовый закат. Дул крайне приятный вечерний прохладный ветер, который нежно ворошил мои волосы. На улице уже почти никого в такое время не было. Я всё-таки закончил любоваться пейзажами и решил пойти в магазин. И стоило мне немного пройти, до широкой арки которая разделяла дома и улицу, а также служила проездом для машин, как я встретил знакомого мне человека.       Я человек очень, я бы даже сказал, крайне флегматичный, поэтому мне очень тяжело заводить новые знакомства, либо продолжать начатые. И случился весьма неординарный для такой личности как я случай — мой круг общения вышел за рамки моего класса, и я умудрился хорошо сдружиться с девушкой из параллельного класса — Дашей. Я, честно говоря, и сам не понимаю, как у меня вышло подружиться с ней и даже продолжать наше общение, потому что мы с ней ещё большие противоположности, нежели Я и Ангелина. Но, я уже не раз говорил, что противоположности притягиваются, а раз уж мы две диаметрально разные натуры — она практически чистый сангвиник, а я фактически чистый флегматик, то мы и смогли достаточно быстро сблизится. Я с ней начал общаться в середине апреля, а уже в начале мае мы могли свободно общаться на откровенные темы и радушно встречать друг друга объятиями. Она мне внешне импонировала уже достаточно давно, мне нравились её длинные, чёрные, как беззвёздная ночь, волосы, её глубокие чёрные, как два гагата глаза, пышные губы, острый нос, строгие черты лица, белая, немного даже бледная кожа, прекрасная и стройная фигура без лишней худобы, с отличными бёдрами, упругой попой, изящной талией, роскошной грудью и идеальным для девушки ростом (около ста шестьдесяти шести сантиметров). Я её ни в коем случае не рассматривал, как запасной вариант, если я перестану дружить с Ангелиной. Мы с ней были просто хорошими товарищами, которые идеально гиперкомпенсировали друг друга. Если я был таким парнем, который стесняется сам первый сделать шаг навстречу, то она не брезговала и делала этот шаг сама. Она всегда была не против всячески провести со мной время вживую, сама что-то делала для этого, а я с радостью соглашался. Скажу так, благодаря ей я себя чувствовал просто замечательно, моей хандры не было, а жизнь казалась розовой и прекрасной.       Когда Даша меня увидела, она, в свойственной ей манере, широко улыбнулась, а её, пускай и чёрные глаза, но засияли от такой неожиданной и приятной встречи. — Привет, Лёша! — очень радушно возгласила Даша и кинулась обнимать меня. — Привет, Даша, — с неестественным и слегка наигранным холодом в голосе я ответил ей. За это лето я стал черствее не только к самому себе, но и ко всем остальным, хоть они ни в чём и не виноваты. Однако сейчас я поступил действительно некрасиво — вместо того, чтобы обнять её в ответ, я предпочёл сложить руки в карманы и стоять, как камень. Мне было приятно находиться в её объятиях, но в ответ их дать я не удосужился. — Как ты? — спросила Даша. — Нормально. Ты как? — всё тем же тоном говорил я. — У меня всё хорошо. Рада что тебя встретила, до тебя же, блин, дописаться нельзя, ты постоянно где-то пропадаешь, — недовольно ответила мне Даша. — Спешишь куда-то? Ты такой походкой шла… — Да, домой иду, поздно же уже. — Тогда не буду тебя задерживать. Встретимся первого числа, — сказал я это и дерзко вырвался из объятий Даши, даже с ней нормально не попрощавшись.       Только когда прошло около минуты, я понял, как некрасиво себя повёл с ней. Спустил на свою подругу негативные эмоции без какой-либо на то причины. Мне самому стыдно за себя. Меня настигли мысли о том, что я могу и пожалеть об этом, поэтому мне лучше прекратить вести себя так. Она единственная такая девушка в моём окружении, и я должен ценить это. Сомнения и выдуманный страх быстро нахлынули в мой разум, однако так же быстро и вылетели из него.       Я шёл в магазин продолжая любоваться вечером и глубоко вдыхая свежий воздух, я действительно очень давно не был на улице, поэтому даже чувствовал несильное кислородное опьянение. Я уже подходил к магазину, но что-то заставило меня посмотреть назад. Когда я обернулся, то не то, чтобы удивился, я даже испугался такого, если это так можно назвать, совпадения. Я увидел Ангелину, которая тоже, судя по направлению, шла в магазин. Я даже на секунду подумал, что это сон, ибо разве можно встретить двух подруг в один вечер и в промежуток пяти минут?       Ангелина была одета в жёлтую ветровку с белым капюшоном, она была расстёгнута, поэтому можно было разглядеть футболку. Футболка была чёрная (не та, которую я ей подарил, какая-то другая). На ней были обтягивающие чёрные джинсовые шортики, которые идеально подчёркивали её таз. В качестве обуви на ней были какие-то чёрные кеды. Была она какой-то грустной, что было несвойственно для неё, я привык видеть её весёлой и жизнерадостной. Выглядела девушка, впрочем, тоже как-то неважно. Учитывая моё отношение к ней в последние месяцы, то, в идеале, я мог бы просто сбежать, чтобы избежать встречи с ней, но я этого делать не стал. Она меня заметила далеко не сразу, только когда уже подходила к магазину и была в паре метров от меня. Когда Ангелина увидела меня, то и сама достаточно сильно удивилась, её заплаканные глаза резко засияли. Мы стояли примерно полминуты и ничего не говорили друг другу, только смотрели в глаза. Ангелина решила взять инициативу в свои руки. Она протёрла свои глаза и первой начала разговор. — Целое лето не виделись, Лёш. Поздоровался бы хотя бы, — с лёгкой иронией сказала Ангелина. — Да, извини, привет. За лето ты стала более женственной внешне, — с растерянностью говорил я. Ангелина же ни капли не засмущалась, а с умеренной улыбкой ответила: — Я знаю, спасибо. Ответ меня достаточно сильно поразил, до лета у неё была низкая самооценка, поэтому она всегда очень в штыки воспринимала комплименты. Я ей постоянно помогал всячески поднять самооценку, а она помогала поднять мне, потому что я сам себя совсем не люблю и предпочёл бы быть другим человеком. Теперь когда её самооценка стала нормальной, то я чувствую гордость, ведь я тоже приложил к этому руку. — Неужто у тебя твоя самооценка стала нормальной? — с явным интересом спросил я. — Да, моя новая компания и в частности Маша, очень помогли мне в этом и объяснили мне, что ты всегда останешься с собой, а значит надо в первую очередь любить самого себя, а не кого-то другого или ещё хуже — ждать что-то кто-то тебя полюбит и будет любить (Маша учится в параллельном классе, в одном классе с Дашей, с которой я дружу. Я с ней не был никогда знаком и никогда на неё не обращал внимания, не засматривался, потому что она всегда вызывала у меня внешние ассоциации с авокадо, который я очень не люблю). В её словах звучала очень хорошая логика, я даже задумался над этими словами и запомнил их для себя. — Хорошие слова, я соглашусь с тобой. Но, позволь спрошу — почему ты так расстроено выглядишь? Миленькая улыбка этой очаровательной девушки достаточно резко убралась с её лица, и она опустила свой взгляд. Она задумалась и не отвечала некоторое время мне, а затем неожиданно сказала: — Ну, мы же в хороших отношениях друг с другом, я думаю я могу тебе рассказать. — с неуверенностью тихо сказала Ангелина. — Решай сама, — спокойно ответил я. — Просто, у меня очень сильно испортились отношения с отцом. Вспоминая её отца, высокого, с пивным животиком, лысой до блеска головой, неаккуратно посаженными кариеми глазами и добрым, мягким для мужчины, голосом, я просто не мог себе представить, что с таким отцом можно иметь плохие отношения. Если охарактеризовать кратко, то её отец внешне выглядит, как абсолютно каждый продавец арбузов. А я знаю таких достаточное количество, и знаю что они очень весёлые, с прекрасным чувством юмора, люди. — Он ни с того, ни с сего начал ограничивать меня, — с недовольством рассказывала Ангелина. — Гиперопека? — спросил я. — Да, типо того. — Постоянно заходит в комнату, смотрит чем я занимаюсь; пытается прочитать мои переписки, узнать с кем я общаюсь, хотя я ему рассказывала, но до него видимо не доходит; в общем и целом стал ко мне грубее относится, но я ничего плохого не сделала. — Да уж, несправедливо, а я был лучшего мнения о твоём отце. — Ну, видишь, как бывает — первое мнение обманчиво. — Мне теперь и дома как-то страшно находится, я стараюсь как можно больше с компанией гулять, к ним в гости заходить. Благо они меня понимают и сочувствуют. — Да, невесёлая ситуация у тебя, хотя у меня не лучше, честно тебе скажу. — Серьёзно? — с удивлением спросила Ангелина. — Да, у меня в семье так сложилось, что никто никого не трогает и всё будет хорошо. За исключением бабушки, она всегда рада мне и не против провести со мной время. После моего ответа настало молчание, которое длилось около десяти секунд. После этого недлительного молчания Ангелина сказала: — Знаешь, я в принципе была бы не против, если бы в моей семье было также. Потому что мне бы тогда было спокойнее намного. — А я хотел бы чтобы мне больше внимания уделяли, слишком уж сильно я устал от такого одиночества, — ответил я Ангелине. — Мы такие разные с тобой, — мило улыбнувшись сказала мне Ангелина, а затем дополнила — и так хорошо можем понимать и ладить друг с другом. От её слов, лица и засиявших глаз, смотрящих прямо на меня, мой наигранный холод перерос в искреннее тепло, и я понял, каким дураком оказался — сам себе навыдумывал, что наше общение и дружба с Ангелиной закончились, поверил в это, поник сам из-за себя, так ещё и перед Дашей свои так глупо вызванные негативные эмоции показал. Из-за стыда к самому себе я слегка рассмеялся и ответил этой чарующей девушке: — А ведь и правда, правда что противоположности сближают людей, — через смех произнёс я это. Я резко встал, зачесал свои прекрасные золотистые волосы и вдохнул воздух полной грудью. Ангелина встала вслед за мной и встала напротив меня. Уже совсем стемнело, я не заметил, как пролетело время, машины ездили уже редко, а свет их фар не сильно освещал улицы.       Так как Ангелина была ниже меня ростом, я немного опустил голову вниз и смотрел на неё. Из-за того, что было темно, её было плохо видно и приходилось присматриваться, однако, я всё равно хорошо мог видеть и различать эмоции на её лице, а также хорошо видел и ощущал взгляд девушки. Мы просто стояли и пристально смотрели друг другу в глаза. Ангелина была большой поклонницей романтических историй, фильмов в жанре мелодрама, поэтому было отчётливо видно, как она восхищается этим моментом. Резко и очень эффектно, быстрой волной, по всему кварталу загорелся свет. Фонари засияли тёплым светом, вывеска магазина ослепляюще загорелась перед нами и вдобавок ещё задул ветер, который очень красиво развивал волосы Ангелины, которые за лето отросли и уже перестали походить на каре. Все улицы и всё вокруг озарилось уличным светом, а от такой сцены блеск глаз Ангелины достиг апогея; даже можно было проследить как она слегка засмущалась. Пускай девушка стала более самоуверенной, но такая романтическая обстановка пробила даже её новый слой сильной девушки. — Ты же вроде в магазин собирался? — чтобы как-то разрядить обстановку, Ангелина решила хоть что-то сказать. — Да, собирался, — скромно ответил я. — Можем вместе сходить, — сказала она и отвела взгляд — если ты, правда, никуда не торопишься. — Да, нет, я только рад буду. — Ну, тогда пошли. От былой грусти Ангелины не осталось ни единого следа. На её лице теперь перемешивалась радость с восторгом — она улыбалась, покусывала губы и очень пристально смотрела на меня. Мы шли близко друг к другу и как только зашли в магазин, в котором почти не было людей, меня ожидал отвратительный поворот событий. Снова этот мужской голос, если не ошибаюсь, некоего Эдуарда Аркадьевича, который произнёс следующее: — Как думаете, он готов? — Более чем, — произнёс женский голос, если не ошибаюсь, Лилии Александровны. — Тогда приступайте.       Появилось крайне странное ощущение, будто бы я забыл, как ходить. Я мог стоять, но практически полностью потерял чувствительность ног и поэтому не мог вообще ни одним нервом ноги пошевелить. Люди начали стремительно исчезать, а Ангелина просто уходила вперёд. Я позвал её — ноль реакции. Позвал ещё раз — тоже самое. Теперь я начал уже кричать, но ничего не изменилось — она просто шла вперёд, а затем также исчезла в белом свете магазинных ламп. Фокус моего зрения начал слабеть, всё в моих глазах как будто рушилось и превращалось в абсолютно чёрных прах. Свет начал мигать, со временем мерцание становилось всё сильнее и сильнее, а затем и вовсе потухло вместе со всем на моих глазах.       Зрение окутала пустота, а слух полная тишина. Но так продолжалось недолго, спустя какое-то время медленно, откуда-то сверху, начал проявляться свет. Я смог поднять голову и открыть глаза. Я стоял на абсолютно плоской и совершенно чёрной поверхности. Вокруг и сверху всё было пасмурным. В пространстве левитировал мелкий чёрный пепел, который, казалось, бесконечный и просто везде. Ноги мне до сих пор не подчинялись, я мог не более, чем стоять.       Прямо напротив меня было дерево, корни которого уходили вниз этой максимально чёрной поверхности. Дерево внешне походило на клён, уже осенний клён, листья которого переходили от ярко-жёлтого в тёмно-бурый цвет, и в общем и целом представляли собой танец огненных красок. Возле этого дерева с двух боков стояли две девушки, одетые в чёрные рубашки, чёрные миди-юбки и чёрные колготки. На ногах у них были чёрные лоферы, а их губы были накрашены кроваво-красной помадой. Рассмотреть их получше было нельзя, так как на них были маскарадные маски и чёрная вуаль по верху, которые закрывали всё лицо до губ. Но я обращаю большое внимание на фигуры девушек, поэтому по ним я мог предположить, что это Даша и Ангелина. Хоть их фигуры и тяжело было различить, они обе шикарные, но я смог, ибо у Даши более округлые и пышные бёдра. Поэтому, смею предположить, что слева стоит Даша, у которой на лице маска вороны, и у неё на плечах смирно сидят две птицы, которые рассеяно смотрят на меня своими тёмно-алыми глазами. Справа стоит Ангелина, на которой маска совы и точно такая же вуаль, на её правом плече сидит сипуха и также смотрит на меня, но уже своим совиным, гипнотизирующим взглядом. Атмосфера была угнетающая и жуткая. Руки этих двух девушек были у них за спинами, однако, когда сова издала свойственное ей «Угу», они очень резко достали из-за спины белые таблички и начали держать их на уровне своего торса. На их руках были чёрные перчатки, а таблички были чисто-белые. Сова издала второе «Угу» и девушки синхронно перевернули таблички. То, что я увидел на них, вызывало у меня лёгкий рвотный рефлекс. На табличке было написано, судя по всему кровью, «Ничтожество». Теперь заорали своим неприятным карканьем вороны с плеч Даши. Девушки вновь синхронно перевернули таблички и там, где было чисто, появилась новая надпись и тоже кровью, которая гласила: «Всё — ложь». Снова крик ворон, снова синхронный переворот табличек и снова новая кровавая надпись, теперь она гласила следующее: «Вера в свои выдумки, очень жалко».       От тотального непонимая происходящего у меня появилось чувство инфернального иррационального страха. Надписи ни с того, ни с сего меняются, так ещё и кровью написаны, да и жуть всякая выведена. Чёрное, конечно, стройнит, на них этот цвет красиво смотрится, но мне сейчас совсем не до этого.       Вороны прокричали — девушки таблички перевернули. Теперь там была написана самая жуткая из представленных ныне фраз: «Лучше бы ты умер». После показа этой надписи птицы с плеч девушек слетели, и они грубо выбросили таблички в разные стороны. Медленной и грациозной походкой они подошли к краю плоскости, на которой мы стояли. Она была небольшой, вся площадь составляла примерно тридцать квадратных метров. Девушки немного постояли и совершили то, что повергло меня в шок — они отчуждённо бросились вниз в пасмурную бездну.       Чувство ног ко мне вернулось, причём так резко, что я даже сразу упал на колени. Но я быстро поднялся на ноги и подбежал к краю, с которого упали девушки. Посмотрел вниз — там была бесконечная пустота, которая была окутана повсеместной пасмурью и повсеместным, уже раздражающим меня пеплом. От Ангелины и Даши никакого следа не осталось. Я, слегка трясясь от всего произошедшего, обернулся, и ровно по центру этой открытой комнаты оказался деревянный стол. Обычный такой, низкий очень, на ножках. Я подошёл к этому столу, на нём лежала записка, а рядом мой телефон. В записке было тем же почерком, что и в прошлый раз — изумительно ровным, курсивным написано: «Второй секрет: кому бы ты не позвонил, теперь ты всегда будешь слышать их голоса».       Стоило мне моргнуть, как в одно мгновение я оказался в той самой кубообразной комнате с прозрачным потолком. На этот раз она была полностью пустая, а среди каких-то вещей или инструментов у меня был только мой телефон. Делать было нечего; я хотел, чтоб это всё как можно скорее закончилось. Я принялся звонить первому попавшемуся в списке последних звонков. Это оказалась мама. Я позвонил и приложил телефон к уху. Она взяла трубку практически моментально, однако это оказалась не мама, это и вправду оказались те самые голоса. Они уже меня не звали, не пытались со мной общаться и не говорили завуалированными фразами, теперь они как будто жили там своей жизнью, а я выступал просто в качестве слушателя. — Лилия Александровна, наш новенький не может справиться с иглой?! — мужской голос Эдуарда Аркадьевича был раздражённым, и он почти что кричал. — Будьте лояльнее, Эдуард Аркадьевич, Сёма в первый раз занимается чем-то подобным, — утешительно отвечала ему женщина с приятным голосом. — Он закончил институт! А как дело дошло до настоящей практики, так всё, руки трясутся, как у алкаша со стажем! — мужчина продолжал злобно кричать — если он не возьмёт себя в руки, то я этому Семёну сам сейчас что-нибудь вколю! — дополнил Эдуард Аркадьевич.       Это, конечно, было забавно слушать, но я предпочёл сбросить трубку. Когда я сделал это и опустил телефон, то за моей спиной услышал какое-то лёгкое гудение. Я обернулся и увидел, что прямоугольный кусок в этой кубической комнате засиял ярко-ярко белым светом и очень напоминал двери. Я подошёл к этой, так сказать, «двери», гудение усилилось, а впереди был лишь сплошной свет и ничего более. Я почему-то побаивался заходить и очень не хотел этого делать. Но, опять же, никаких других вариантов у меня не оставалось, так что пришлось просто войти в эту сияющую неизвестность. Когда я заходил, то заметил, что этот проход впритык к моему росту, если я хоть немного встану на носочки, то уже буду упираться головой.       Когда я вошёл, то этот ослепляющий свет быстро рассеялся, и я очутился в своей квартире, но есть одно но, она выглядела очень плачевно. Я стоял в гостиной и уже здесь заметил много особенностей — домофона не было, люстры тоже; обои были обшарпанные, в каждом углу была паутина, а огромное зеркало в двери шкафа было пыльным до такой степени, что нельзя было увидеть собственное отражение из-за невероятно толстого слоя пыли. Далее идёт кухня, от которой остался лишь холодильник, который был открыт нараспашку, был пустым и не работал, и кухонные шкафчики, у нескольких из которых отсутствовали дверцы, они также были открыты нараспашку и были полностью пустыми. Стола не было, софы тоже, окно было разбито. Натяжной потолок был разорван и куском свисал вниз и доставал даже до пола. Когда я зашёл в зал, то увидел в крайней степени ужасную картину — на диване, на котором обычно спал дедушка, лежал чёрный лакированный гроб, а в него вплотную была вбита мемориальная табличка на которой было написано: «Деменция». Вокруг гроба было осыпано алыми гвоздиками. Весь зал был в отвратительном состоянии — каркас отвалился, потолки протекали, и на них сформировалась плесень и грибок. Ламинат был вздутый и потресканный.       Следующая комната, куда я зашёл, была комната бабушки — она была практически полностью пустая, стояла только лишь её кровать. Обои, пол и потолок были в таком же состоянии. На кровати бабушки лежал фиолетовый, обшитый бархатом, гроб, в который также была вбита мемориальная табличка и на которой было написано: «Сахарный диабет». Вокруг гроба было осыпано розовыми розами. Проход на балкон был забаррикадирован и перекрыт вбитыми в окно и двери досками.       После комнаты бабушки я зашёл в комнату родителей. Здесь стоял разбитый телевизор на уже гнилой деревянной тумбочке. Семейный альбом и альбом с моими детскими фотографиями были в максимально ужасном состоянии — обложка была чёрной, будто её сожгли на углях, страницы были очень мятыми и жёлтыми от старости и влаги, а фотографий не было. Ситуация здесь ещё более плачевная — линолеум разодран, все обои и потолок полностью пропитались грибком и стали бледно-зелённого оттенка. В каждом углу была огромная густая паутина. Кроватей родителей не было, на полу, в двух разных по диагонали углах, лежали два гроба. Первый обшит розовым кружевом и в него, как и в предыдущие, была вбита мемориальная табличка на которой было написано одно слово: «Горе». Вокруг этого гроба были насыпаны жёлтые хризантемы. С другого бока лежал лакированный деревянный гроб, на котором уже не было мемориальной таблички, а было чем-то острым высечено одно слово: «Самоубийство». И вокруг этого, самого печального гроба, были чёрные розы. Выход на балкон был точно также забаррикадирован, как у бабушки. Вход в туалет и ванную был тоже забит.       Последняя комната была моей комнатой и здесь была самая грустная обстановка, хотя, точнее сказать, здесь вообще не было никакой обстановки. Комната была пустой, пол, потолок и стены были голыми. Здесь было сильное эхо, нигде никакого гроба не было. Однако моя комната оказалась единственной, где был открыт вход на балкон. Я, естественно, пошёл туда. Зайдя на него, меня тут ждала записка с уже знакомым мне почерком и какая-то головоломка. В записке было как обычно в очень завуалированной форме написано некое послание, которое гласило: «Решение этой загадки ознаменует начало конца». — Пафоса у этих записок, конечно, не занимать, — подумал про себя я.       В стену на балконе неким образом была вколочена прямоугольная металлическая толстая плита, на которой было выцарапано четыре в столбик идущих цвета: Розовый, жёлтый, красный, чёрный; от столбика, с перечисленными четырьмя цветами, шла стрелка вниз, после которой шло последнее слово — «Ключ». Сразу же на ум пришли лепестки разбросанные вокруг гробов. Возвращаться к ним никакого желания не было, но без них я не смогу выбраться из этого кошмара. Поэтому я собрал случайное количество лепестков возле каждого гроба и вернулся к месту решения загадки. Когда я вернулся, то скинул все лепестки на пол и осмотрелся. На балконе стояла только наследственная старинная ваза нашей семьи. Эта ваза была сантиметров семьдесят в высоту, округлая в основании и сужающаяся к верху. Сделана она из тонкого гладкого фарфора лазурного цвета, который переливается от очень тёмных к очень ярким оттенкам. На вазе, в стиле наскальных рисунков, изображено, как крестят новорождённых, это прямо высечено на ней и сверху покрыто лаком.       Я подвинул к себе вазу и взял в руку по одному лепестку разного цвета, а затем кинул их внутрь. Ничего не произошло, больше скажу — они исчезли. Происходящее не перестаёт меня удивлять ни на секунду. Я попробовал снова и кинул в вазу по одному лепестку разного цвета. И снова ничего не произошло, и снова они исчезли в вазе. Тогда я сообразил, что надо их закинуть в вазу по одной в том порядке, как это указано на плите. Я с небольшим интервалом во времени закинул в вазу по одному лепестку в том порядке цветов как это указано на металлической плите. И, о, чудо — получилось!       Выцарапанные надписи цветов на плите засияли соответствующими им цветами, а слово «Ключ» просто засияло белым светом. Металлическая плита стала медленно выдвигаться вперёд и когда достигла своей крайней точки и остановилась, то из образовавшегося отверстия вывалилась ещё одна записка, в которой уже было написано следующее: «Выйди из квартиры». Я вышел с балкона и пошёл к входной двери в гостиную. Я взялся за ручку, однако потянул её не сразу. Страшно было открывать двери, потому что страх неизвестного брал надо мной вверх. Я кое-как собрался и резко потянул за ручку открыв двери. Там меня ждала кромешная тьма, которая вскоре поглотила абсолютно всё, что меня окружало. Квартиры как будто и не было. Теперь вокруг меня всё было тёмным, была сплошная пустота и мрак. Сначала я вообще ничего не чувствовал, но вскоре почувствовал одновременно и давление, которое тянет вниз, и лёгкость из-за свободного полёта в бесконечном пространстве. Весьма сильным эхом появились реверберированные голоса Эдуарда Аркадьевича и Лилии Александровны. — Это была последняя доза искусственных гормонов, — сказал Эдуард Аркадьевич. — Да, его организм начал самостоятельно вырабатывать все гормоны. У нас появилось много шансов! — очень радостно отвечала Лилия Александровна. — Отлично, Алексей, вы огромный молодец, — хвалил меня мужчина своим загадочным голосом.       Я до сих пор не понимал смысл всего того, что я слышу. Из того, что я осознал сейчас, это то, что это какие-то врачи, которые находятся в больнице, и судя по всему, я помогаю им с какой-то очень серьёзной операцией. Правда, я совсем не понимаю, каким образом я могу помогать.       Меня снова начал настигать сон, однако в этот раз я старался сопротивляться ему, мне уже порядком осточертело засыпать и просыпаться спустя несколько месяцев, оказываться в каких-то сверхреалистичных ситуациях и слушать неизвестные мне голоса, пытаясь разбораться в их сути. Больше всего меня в самом себе удивляла моя спокойность от всего происходящего, меня абсолютно не тревожило это, и я воспринимал это, как должное. Хотя, точнее сказать, моё тело это так воспринимало, мозг относился к этому более по-человечески. Я хотел как можно поскорее с этим покончить, однако, сон всё-таки оказался намного сильнее меня, у меня не было и шанса против него. Мои веки вновь стали невероятно тяжёлыми, а тело полностью расслабилось. Меня передёрнуло, я начал чувствовать, как в очередной раз впадаю в новый глубокий сон. Голоса полностью утихли, я полностью перестал чувствовать своё тело.       Я уснул.