Вечное лето

Время текло неумолимо и вот наконец этот день настал — день экзамена по истории. Мама поехала в Москву со мной, объяснив это тем, что нужно навестить двоюродную сестру, забежать в салон, успеть и тут, и там — дел навалом. Я даже бровью не повела. Всё волнение сейчас переключилось на историю, за которую я тряслась так, будто бы шла на приём к президенту. Внутренне зная, что ничего страшного уже не случится, эмоциональность все равно подводила, заставляя сердце заходиться в стремительном галопе, бухая вверх-вниз. Вдох — выдох! Подруга, встретившая меня возле выхода из метро, буквально набросилась на меня с медвежьими объятиями, запищав от полноты чувств, заставив меня обнять её в ответ и засмеяться. — Вар-ря! Наконец-то! Как я рада, ты не представляешь! — бормотала она, покачиваясь со мной. Рассказывать о внезапных налётах немцев на дачу я пока не стала, хотя внутренне горела желанием поделиться с дружкой подробностями; все это пока так неясно, но что-то в этом было. Я ждала их нового появления. Пока мы шли до пункта нашего назначения, мы успели сотню раз посетовать на сложность некоторых заданий. Проклинали исторические сочинения и в то же время молились, чтобы судьба оказалась снисходительной. Бояться нечего — назад пути уже не было. Волнение пропало сразу после того, как я увидела первое задание, все пошло как по маслу. Хронология, сопоставление, задания с картами. Спустя два часа скрупулезной работы, я вышла на свежий воздух. Был жаркий день и только изредка дувший лёгкий ветерок остужал и успокаивал бегающие в голове мысли. В тот же день мы вернулись за город. Вечер был тихим; похолодало, но лишь немного. Возле фонарей, влекомые ярким тёплым светом, летали мохнатые мотыльки и бабочки. В травах, притаившись, громко стрекотали кузнечики, в буйной листве яблонь притаился ночной певец. Соловей заливался на все лады, отвечая жалобному зову другой птицы. Пёс на соседнем участке утробно гавкнул и снова затих. Звёздная безоблачная ночь; небо над головой рассыпало мерцающие созвездия и, казалось, слышно, как они, переговариваясь, посылают друг другу тонкие, едва уловимые, сигналы. Из окон кухни лился свет; мама «колдовала» с ужином. Я же, ведомая внезапным желанием и порывом полёта фантазии, осталась подышать перед сном воздухом. Сколько помнила себя, никогда я не любила прогулки перед сном. Тут во многом объяснялась моя боязнь темноты. Если подолгу смотреть в темное место, то кажется, будто там кто-то прячется… — Будете так вглядываться во мрак, он начнёт вглядываться в Вас… — прозвучал совсем рядом усталый мужской голос. Стальные, будто угрожающие нотки проникли в нутро, заставив последнее перевернуться от внезапного испуга. Издав громкий вдох, я встрепенулась, резко обернувшись на источник звука. Пальцы ног окропила роса, заставив холодную волну пота прокатиться от основания позвоночника и остановиться только в районе шеи. Вскочив со стула и часто дыша, я попятилась назад. Первой мыслью было сорваться на бег, однако, стараясь восстановить сбившееся дыхание, я судорожно старалась привести мысли в порядок. И, приглядевшись в темноте на фигуру напротив, я, противореча самой же себе, вдруг остановилась. Этот человек, мужчина, стоял, широко расставив ноги и опираясь на трость. Очередной лётчик? Если это так, то наверняка это очень уважаемая личность. Но почему же так поздно? Неважно, сейчас меня больше привлекала его форма. Это уже не Вторая, а Первая Мировая. Пуговицы, как и завитая буква «А» на погонах кавалерийского двубортного серо-зелёного кителя блестели золотом в свете фонаря. Сверкнув эмалью, брякнул на груди орден — «Pour le Mérite». Незнакомец держался ровно, словно сейчас собирался отрапортовать о сложившейся, во многом для меня неловкой ситуации. Из темноты под козырьком сверкнули учтивостью прозрачные глаза. — Добрый вечер, junge Frau. — склонив голову, промолвил мужчина, все ещё оставаясь на месте, — Или вернее стоит сказать «доброй ночи». Было что-то в этом человеке такое, что заставляло меня внутренне невольно сжиматься, чувствуя чужое превосходство во всех смыслах. — Доброй ночи, герр… — я запнулась. Краска неловкости предательски набежала на лицо, заставив щеки мучительно загореться под внимательным зорким взглядом. — Простите, не знаю Вашего имени. — Немудрено. — в то же мановение очевидный ответ послышался сверху, заставивший нас поднять взоры. Позади лётчика с ветки березы слетело крылатое нечто. И только когда, отряхиваясь, мистер Х подошёл ближе, я узнала в нем сорванца Хартманна. — Доброй ночи! Испугались? Поперхнувшись от тихого возмущения воздухом, я буквально бросила довольно улыбающемуся белокурому юноше: — Ну, знаете ли, не ожидала. От слова совсем! — я развела руками и вздохнула, оглянувшись в поисках других визитеров. Но к моему великому облегчению я никого так и не обнаружила, — Днём ещё куда ни шло, но ночью… Эрих, тихо посмеиваясь над моим гневом, и тряхнув беспокойными прядями, вышел на свет, льющийся из окна на траву, слегка заросшую желтыми одуванами и фиолетовыми соцветиями. Едва я повернула голову следом, мои глаза расширились от внезапного ужаса, когда с той стороны мама приблизилась к окну. Метнувшись к Хартманну, я с силой толкнула его в плечо, место удара откликнулось глухой болью. — Вы что?! — прошипела я, сощурившись, бросив злой взгляд на лётчика, — Совсем страх потеряли? Неожидавший этого, Эрих оступился, у него выбило дух, когда я налетела на него. Он попятился, приподнимая руки в жесте капитуляции. Его товарищ по «несчастью» пока не встревал в разговор, наблюдая за развивающейся картиной со стороны. — Вы, кажется, забыли то, что нас видите только Вы. Даже, если кто-то находится рядом с Вами. — немного устало повторил Белокурый Рыцарь, приглаживая, запустив пятерню в светлые волосы. — Привыкайте. Окно открылось и мама, высунувшись, позвала ужинать. Ну и лицо у меня было в тот момент… Ошеломление вперемежку со страхом быть замеченной в чем-то, что выходит за рамки человеческого понимания. Крылатые «друзья» отнеслись к ситуации с пониманием, молча слушая слегка строгую речь моей мамы. — Уже поздно. — крикнула она, — Я понимаю, что завтра ничего в планах нет и можно спать хоть до обеда, но уже хватит на сегодня. Завтра будет день, хоть обгуляйся. — Сейчас. Иду-иду… — слегка разочарованно послышалось от меня; я лишь кивнула в ответ, подходя к стулу и накидывая на плечи похолодевшую джинсовую куртку. Роса продолжала обжигать ноги неприятным холодком. Едва окно закрылось и колыхнулись по ту сторону занавески, я медленно повернулась к лётчикам и поджала в задумчивости губы. Что прикажете мне делать? — Ну, — вздохнула я, уперев руки в бока, — что мне с вами делать, господа?.. Пилоты стояли неподвижно, лишь тот, что был облачен в двубортный китель сделал шаг вперёд, подхватив свою трость. — Мы не в праве решать за Вас. — монотонно раздался в тишине улицы его твёрдый, неколебимый голос. — Мельком оглядев обоих с ног до головы, я развернулась и лишь махнула рукой, призывая идти следом. Взлетев по ступенькам, я осторожно приоткрыла входную дверь. Ага, так и знала! — Кыш, кыш! Арчи, нельзя! — отогнала я кота, который сидел уже возле двери, приготовившись стартануть с места в темноту участка. Он лишь возмущенно мяукнул и, прижав уши, шумно фыркнул. Особенность, появляющаяся когда черношерстный был чем-то недоволен. Внутренне предчувствуя, что за такую выходку укусит, я, не колеблясь, взяла его на руки и дала летунам знак подниматься наверх. А сама, зайдя на кухню и опустив кота на ближайший стул, подошла к маме. — Будешь ужинать? — спросила женщина, оглянувшись на меня. Нет, прости, мам, не сейчас. Отрицательно помотав головой, я лишь ответила: — Да что-то не хочется. — наигранно поморщилась я, положив руку на живот и посмотрев в окно, — Там так хорошо на улице; сейчас что-нибудь легенькое перекушу и всё… А что, это идея — и вкусно и полезно! Я учла моменты прошлых встреч, поэтому перемыв те самые персики, которые так понравились Эриху, несколько яблок и ягоды черешни, с полной пиалой деловито вырулила из кухни и направилась наверх. На втором этаже ночных визитеров не оказалось; видать ушли на третий. Тем лучше. Поднимаясь по лестнице, стараясь в полумраке не споткнуться, я шепотом позвала: — Ребята, — отчего-то внутренне я даже смутилась, насколько фамильярно это прозвучало в стоящей кругом тишине, — вы здесь? Так как глаза ещё не успели привыкнуть ко мраку, я, вытянув руку вперёд, на кого-то натолкнулась. Испуганно втянув воздух и пискнув, когда тяжёлая, с слегка мокрыми округлостями пиала опасно начала выскальзывать из моих рук, я схватилась за препятствие, сжав в руках ткань чужой одежды. Мгновение спасло фрукты от падения, когда мою ладонь уверенно поддержали, а после и вовсе аккуратно взяли в свои руки хрустальную пиалу. — Это кто? — выпучив глаза, громко прошептала я, обращаясь к таинственной фигуре. С другой стороны послышался тихий задушенный смешок. Кажется, это Хартманн. Его смех всегда такой беззаботный и молодой. — Я не успел представиться. — раздалось над ухом, заставив меня вздрогнуть. — Манфред фон Рихтгофен. Рад встрече с Вами, фройляйн. Тон мужчины был спокоен, чувствовалось в нем некое равнодушие и хладнокровие. Наконец начав различать в темноте очертания предметов, я могла увидеть, как фигура слегка склонилась, а мою ладонь подхватила чужая рука с чуть загрубевшей кожей на кончике большого пальца. Неожиданно, но пальцы, осторожно обхватившие мою ладошку, оказались не холодными, как я себе представляла, а тёплыми, даже слегка горячеватыми. — Очень приятно… — от легкого волнения, в ногах разлилась свинцовая тяжесть. Кончики ушей, как и щеки объяло пламенем, когда он несильно пожал, а затем и коснулся устами тыльной стороны моей похолодевшей ладони, — Варвара. Лётчик не отпускал моей руки, продолжая вглядываться в мое лицо во мраке. Ох, какой же угрюмый, пугающий взор, особенно в темноте. Душа в груди всколыхнулась и я, не имея сил больше смотреть на Рихтгофена, высвободила руку и поспешила подойти к стене. Щёлкнул переключатель и высокий ночник, стоящий в углу осветил пространство и наши силуэты мягким светом. Передвинув пустующий круглый столик, на котором некогда стояли художественные принадлежности, поближе, я приняла из рук Манфреда пиалу и наконец сказала: — Ну, может вы расскажете, что же вас привело в мой дом в такой поздний час? — спросила я, достав из небольшого шкафа пуховое одеяло и несколько подушек. Идея казалась мне донельзя заманчивой, поэтому пройти мимо такого развития событий я не смогла. — У наших визитов может и не быть какой-то особой причины. — откликнулся Эрих, подходя ближе и наблюдая, как я расстелила одеяло прямо на полу, — Появилось желание, вот и прилетели. Ведь Вы, вероятно, уже сдали свой экзамен, к которому так упорно готовились? А ты молодец, Хартманн, помнишь. И продолжаешь следить… Но упоминание об истории не могло меня не порадовать. — Да, самое страшное осталось позади. А далее все пойдёт как по накатанной. — отвечая, кивнула я, взбивая подушки и кладя их тут же на одеяло. С радостью для себя я отметила, что не надела тапочек. Поэтому тело приятно отозвалось, когда я ступила на мягкое покрывало. — Ну, самое страшное позади, а самое страшное ещё впереди! — Эрих хмыкнул, выделяя это словосочетание. Его голубые глаза озорно блеснули в свете ночника. — Вы ещё не знаете результата. Но, я не сомневаюсь, что если Вы так хорошо всё выучили, то и результат будет соответствующим. — Эх, — с наигранной досадой протянула я, цокнув языком и качнув в разочаровании головой, — а я только надеялась Вам хорошенько влепить… Что ж, приземляйтесь, господа. Посадка разрешена. Хартманн, долго не раздумывая, в один прыжок преодолев расстояние, тут же бухнулся рядом, придвигаясь ближе. — Это ещё за что? У меня военный нейтралитет! — повысил он голос, хватая и прижимая в своей обычной мальчишеской манере подушку к груди. — Тем не менее Вы почему-то продолжаете налёты на дачу. Именно тогда, когда я вообще этого не ожидаю. Неужели я в своём доме должна шарахаться от каждого признака вашего появления? Я тоже взяла подушку и легонько ударила Белокурого Рыцаря по плечу. Ойкнув, Эрих снова протянул: — Эй, у меня нейтралитет! — уже скорее обиженно пробормотал лётчик, состроив моську. — Да будет Вам, нет у меня желания ссориться на ночь глядя. — махнула я рукой и, обернувшись, взяла из пиалы персик и протянула лётчику. — Вот, держите… Глаза юноши тут же загорелись детским восторгом. Он принял из моих рук фрукт, тут же припав к нему носом и вдыхая его спелый аромат, как в нашу первую встречу. Было в этом жесте своего рода что-то запретное… — Вы помните? — Хартманн улыбнулся, склонив по-птичьи голову и, прикрывая глаза, выдыхая, свободно откинулся на подушку. Я не ответила, повернувшись к фон Рихтгофену. Он отошел к стене, разглядывая масляные холсты, стоящие на полу, какие-то законченные, какие-то нет. — Рисуете? — удивлённо спросил лётчик, обернувшись к нам. Что ж это такое? Мои щёки вновь порозовели, что не укрылось от Эриха. Краем глаза я заметила, как он улыбнулся и задушенно засмеялся, обнажая ряд белых зубов. — Иногда. Однако сейчас мало времени на подобные моральные передышки. Бесконечная подготовка и тому подобное… — я старалась говорить спокойно, но чувствовала, как, вырываясь, дрожит мой голос в груди, как если бы я была в это самое мгновение на экзамене. Впервые на лице Манфреда появилась легкая, добродушная улыбка, какой только улыбаются учителя, довольные прогрессом ученика. Сердце приятно совершило кульбит. — Вы имеете успех! — он обернулся, неспешно ступая по деревянному полу, заложив руки с тростью за спину. Орден на его груди ритмично позвякивал в такт каждого шага. Свет вырвал из полумрака его озарившийся лик; прозрачные грустные глаза налились янтарем, будто светясь изнутри. Он остановился, возвышаясь над нами. — Садитесь. — я приглашающе похлопала по покрывалу и отодвинулась, чтобы Манфред мог сесть. Рихтгофен замер бронзовым изваянием, будто раздумывал над предложением, но все же, кивнув, через какое-то время опустился чуть поодаль от нас с Эрихом. Сняв с головы фуражку, он с некоторой усталостью провёл рукой по затылку и тяжело, и глубоко вздохнул. — Müde…(1) — выдал Манфред, вновь выпрямляясь; на его волевое лицо снова легла тень. Он опять казался мне далёким и холодным. — Gut, dass es einen Transitpunkt gibt. Ja, Baron?(2) — с приятным шипением втянул Эрих воздух сквозь ноздри, вкушая сладость бархатистого оранжевого плода. На этот раз он вкушал персик степенно, осторожно, стараясь не испачкать свежую рубашку. Сон начинал потихоньку наваливаться на плечи, нежно, мягко окутывая всё тело коконом сонливости. Силы стали потихоньку иссякать, а немецкая речь грозила меня вообще выбить из колеи, так как переговаривались они между собой тихо, с промежутками во времени. Знакомый журчащий поток слов лился неторопливо, как неприметный ручей в лесу, заставляя расслабиться и погрузиться в дрёму. Однако совесть не позволяла уснуть на глазах у немцев. Так я и сидела, поклевывав носом, но каждый раз выныривая из пучины тянущего, как камень на дно, сна. Покуда оба не затихли и не прозвучал осторожный голос Манфреда: — Фройляйн?.. Sie schläft?(3) Встрепенувшись и разлепив смеженные усталостью глаза, я, с легкой улыбкой на лице, прищурилась и покачала головой. — Да-да, я не сплю. — мой голос меня таки подвёл, показавшись холодному «командиру» заспанным. Он нахмурился и, смутившись, произнёс: — Быть может Вам уже стоит пойти на боковую? Капризно промычав и протестующе замахав руками, я ответила: — Нет, я побуду тут. Ещё немножко… — я уселась поудобнее, скрестив ноги и положив сверху подушку, подперла кулаком лицо. «Чтоб не свалилась, в очередной раз…» — пронеслось глупой мыслью на грани реальности и сна. Кстати говоря, Хартманн тоже особо состоянием не отличался от моего. Учитывая то, что он с самого начала улёгся, видать, пригрелся. Конечно, ведь тут так мягко, ткань покрывала приятно ласкает обнаженную кожу рук. Да ещё и ночник создавал атмосферу того самого уюта, из которого не хочется выбираться. Его язык тоже потихоньку начинал заплетаться. Один лишь Манфред держался скалой. Снова полились немецкие разговоры. И вновь как и в прошлый раз мои глаза стали предательски слипаться. Наконец, плюнув на всех и вся, я положила подушку и улеглась рядом с таким же сонливым Эрихом. Что теперь, караулить что ли до утра? В конце концов не маленькие, разберутся, когда им улететь. Но едва моя голова коснулась подушки, мысли мигом повылетали из головы, уступив место сладкому желанному сну. Уже на пороге в страну грёз я смутно почувствовала, как чья-то рука мимолетно коснулась распущенных волос. Исчезли немецкая речь, тихое позвякиваете ордена на груди фон Рихтгофена, сонный смех Хартманна — всё померкло, когда мое сознание окунулось в мир сновидений…