Вечное лето

«Ох, — думала я, стискивая в пальцах одеяло. — только бы никто не проснулся…» Хотя тут же обрывала себя на мысли, что слышу подобный шум приближающегося самолёта, так сладко терзавшего мой слух, только я. Негромкий «бум», ещё один, тихий свист шасси, как если бы деревянная птица бежала по асфальту, и тревожащий воздух, затихающий в ночной тишине звук пропеллера. От нетерпения и такого странного чувства, зародившегося где-то в глубине женского естества, я нетерпеливо поёрзала на горячих, немного смятых простынях. Но вот затихла, прислушиваясь, как шелестит окропленная молодой росой трава под чужими шагами, он уже почти рядом. Дёрнувшись, откинула одеяло, тихонько спрыгивая с постели, оправив на ходу неглиже. Пробралась к окну. — Тихо, тихо. Осторожнее! — держась за ткань чужого мундира, шептала я, помогая ночному визитёру ступить на подоконник, невольно заглядываясь на ставшим родным силуэт. Погодите, мундир? Я удивилась, когда в этот раз обнаружила, что Рихтгофен оказался без комбинезона и даже без куртки. — Сегодня довольно теплая ночь, такая, как Вы любите, да и летел я не очень-то высоко. — отмахиваясь, отвечал он, ступая на деревянный пол спальни и подходя ближе. Несколько секунд прошли в созерцании друг друга. По-птичьи склонив голову набок, он с тлеющей нежностью в своих холодных больших глазах рассматривал в потёмках мое лицо. Или же его лик был освещён тревожностью; во мраке было трудно разобрать. Лишь по очертаниям высоких скул, чуть приподнятых светлых бровей, кажущихся почти невидимыми, и по неулыбчивым приподнятым уголкам твёрдых губ я понимала — он был рад этой встрече. — Странная Вы девушка, Варвара. — вдруг удивленным тоном сказал он, заставив меня прислушаться, — Любите терзать себя судьбой других. Всё письмо Ваше было пропитано такой тревожностью. Клянусь, кажется, я даже почувствовал… Понимаю, но ведь не стоит так бояться. Он всё говорил, говорил, а я слушала. Заботливый… С каких это пор Барон, которому дела не было до девушек, стал «приглядывать» за очередной поклонницей? Шаг вперёд, сопровожденный скрипом пропитавшихся влагой половиц. Его рука взлетела белой птицей, опустившись мне на плечо, большой палец ободряюще погладил спрятанную за шелком ночной рубашки кожу. — Вы все-таки замёрзли. — негодуя, пробормотала я, прерывая его беспокойную речь, ощущая холод его руки на своём предплечье. — Ни капли, это Вам, стоит согреться, Schatz. — его слова в тишине спальни прозвучали убеждающе. Рихтгофен умел вселять в людей уверенность, а потому даром убеждения владел отменно. На секунду обернувшись, он посмотрел на все ещё раскрытое настежь окно. — Не закрывайте его. Здесь очень душно… Может это было потому, что Рихтгофену правда казалось душным находиться в скромно обставленной комнатушке после полёта в ночном небе. А может… Душно было вовсе не из-за полёта. Манфред встревоженно дрогнул, приосанившись, когда услышал из соседней комнаты негромкий кашель. Наверняка брат заворочался во сне, переворачиваясь на другой бок. Это случайность… Однако она только сблизила нас. — Мне стоит быть немного тише. — смущённо прошептал риттмайстер, опуская голову и, сделав шаг навстречу, осторожно прижался своим лбом к моему. Так доверчиво и близко, что я невольно задержала дыхание; мгновенная мысль, другая, всё смелее и волнительней, но я только сдержанно выдохнула. Наши носы столкнулись, заставив меня испустить едва слышный смешок. Истосковалась, соскучилась по таким простым, не пропитанным вежливой учтивостью моментам, когда он, забывшись, неосторожно скажет «ты» и просто молча сядет рядом. Перед глазами проносились картины прошлого не такого давнего…

***

Это была осень. Лето давно уступило свои права дождливой, слякотной, но поистине красивой поре, однако, иногда все же можно было услышать его далекий зов в потеплевших солнечных лучах и внезапных, буйных летних запахах, мимолётно дразнящих обоняние. Началась университетская жизнь. Друзья-коллеги, с которыми можно говорить об искусстве, в особенности о старом кино, целую вечность. Новые обязанности, идеи, задачи, новый ритм жизни, так не похожий на школьный, почти что армейский лад. Деловой и до жути привлекательный. Небывалый подъем. В то время мне довелось познакомиться с ещё одним лётчиком. То был брат Рихтгофена, Лотар. Сам же Манфред стал вдруг неожиданно пропадать… Был погожий осенний день; листья на деревьях потихоньку меняли свой яркий зелёный окрас на горящие тёплые оттенки. Слегка зеленоватые, желтые в жженую оранжевую крапинку, красноватые и даже бордовые оттенки. Некоторые уже полностью сбросили летний наряды, а какие-то деревья ещё стояли зелёными, желая пойти против воли природы. В такие дни очень хорошо рисуется; в задумчивости я сидела, набрасывая округлый силуэт висящего передо мной поеденного червячком яблока. Как будто в первый раз слух уловил над головой тихий шелест, словно лесной голубь опять спрятался на высокой ветви березы и, воркуя, чистит свои перья. Но вот этот кто-то слетел вниз, звякнуло обмундирование и в воздухе раздался свист, будто по сапогу прошлись хлыстом для верховой езды. Знакомый звук. Тем не менее я не оборачивалась, делая вид, будто мне по боку, что там происходит за моей спиной, пока, наконец этот некто не зашуршал листвой под ногами, приближаясь. — Доброго дня, фройляйн. — услышала я рядом с собой такой же учтивый, как и у всех других лётчиков голос, однако ж, этот был пропитан легкой, невольной игривостью и жизнерадостностью. И вот сбоку от меня выросла высокая фигура. Мужчина, склонив голову, положил руку на спинку стула, заглядывая мне в лицо. Его лицо… Сразу мне напомнило кого-то. Вот только кого, припомнить я так и не смогла, рассматривая его рядом с собой. — Не холодно? Сейчас довольно ветреная погода. Отрешенно пожав плечами, я только уклончиво ответила. — Было бы холодно, я бы надела что-то потеплее, не так ли? — я подняла взор на лётчика, который все ещё продолжал стоять у меня над душой. — Не беспокойтесь — манеры и ничего более. — безобидно промолвил в ответ мужчина, ступив на шаг вперёд и теперь оказавшись передо мной. Да, он действительно оказался выше всех, кого мне довелось встретить. — Позвольте представиться, лётчик-Ас Лотар фон Рихтгофен! Внутри меня что-то всколыхнулось, отозвалось тихой болью тоски. Так вот, кого ты мне напоминал… — Вы… Брат Манфреда фон Рихтгофена? — не веря, произнесла я, подавшись на стуле чуть вперёд, а затем от волнения и вовсе встав. — Да, его… младший брат. — признал лётчик мои догадки, с неохотой сказав «младший», а затем тише пробормотал, — Он говорил мне о Вас. На лице Лотара проявилась тень сомнения и задумчивости, он снова постучал бичом по сапогу. Говорил… Но почему же не прилетает? — Что с ним? — нетерпеливо вырвалась пропитанная волнением фраза. Ведь хоть и я знала, что особо страшного в воздушной армии Небесной Империи, где служили многие известные лётчики, с ним ничего не могло случиться, но… Всякое бывает, и похлеще, чем на земле. — Скажите, что с Манфредом? Тон приобрёл волевые и приказные ноты, что брат Аса невольно приподнял на мгновение свои темноватые брови. Во мне действительно разгорался нешуточный огонь нехорошего предчувствия, ложного или же настоящего, этого я не разбирала, ожидающее уставившись в огорошенное лицо Лотара. — Прошу Вас, только не волнуйтесь. — умоляюще начал убеждать лётчик, поджимая губы, — С ним всё в порядке. У брата много дел, большая обязанность; и он не может навещать Вас, пока не может… — А… письма? — внутренне почувствовав расположение к мужчине, я с сомнением раскрыла наш «секрет». Да, уже с того времени мы начали соблюдать с Манфредом эту негласную традицию. Младший Рихтгофен поднял свои светлые, отливающие в свете солнца бронзой очи, и лишь покачал головой. Значит дело худо… Внутри меня что-то оборвалось, словно лопнула туго натянутая струна; я задержала дыхание, когда непрошеный комок слёз подкатил к самому горлу, сводя горло больной судорогой. Кое-как проглотив нарастающее отчаяние, я с тихой надеждой произнесла: — Надеюсь, нет, я знаю, с ним всё будет хорошо… И с Вами тоже. — слёзы вновь сжали шею, что мне пришлось невольно взяться за неё, прочищая горло. Вдох-выдох, непринужденное, но немного скрашенное грустью выражение. — В этом можете не сомневаться! И, прошу Вас, не плачьте! — уже уверенней сказал Лотар, склоняя голову, и делая шаг назад. — Простите, я должен уже лететь. Не скучайте! Подняв свой ясный взор к небу и, чуть присев, он взмахнул мощными крыльями, толчком оказываясь в вверху. Листья под ним всколыхнулись, поднявшись в воздух, а затем медленно опадая, вновь оказались на земле. Более младший Рихтгофен ко мне не возвращался… Неделя, две, две с половиной, три! Я пребывала в дурном расположении духа. Внутренне чувствовала — Манфред где-то рядом, но никак. Не могу протиснуться к нему: не настойчиво зову время от времени — никакого ответа, только обрывки чужих вопросительных фраз на чужом немецком языке… Выросшая невидимая преграда, стена, как тяжелая свинцовая туча надо мной, грозящаяся разразиться сильным унылым дождём. Даже сны, и те были весьма сумбурными, какими-то непонятными и… чужими. Пару раз заглянул Марсель, грустно качая головой, пролетал, кружа над дачей, Вольф. Переживания неприятной волной прокатились по спине, посылая липкий озноб и распространяя холод по всем конечностям. Ужасная погода лишь ухудшала всю ситуацию; не выдержав проказ природы, «отважившись» на рискованный к тому моменту шаг, я свалилась — заболела. Был уже ноябрь. Тучи заполонили некогда голубой лучистый небосвод, трава ослабела, стала сухой и желтоватой, что казалось, дотронешься до неё, она рассыпется. Ленивый дождь днём и пробирающие морозом заморозки, оседающие светлым искрящимся инеем на травинках. Температура игралась так, как ей заблагорассудится. То её нет, а-то поднимется в самый неподходящий момент. Мама скучать не давала то и дело посылая полоскать горло и просасывать надоевшие таблетки от боли в горле. Лишь один раз, когда к вечеру градусник неожиданно показал 36,7, мы ощутимо расслабились. Последовала настойчивая просьба, к которой мама отнеслась с пониманием. — Темно, что ты там будешь делать? Ну, ладно, хорошо, немножко, минут на пятнадцать можешь выйти. Надев куртку и высокие тёплые сапоги, я вывалилась на улицу. А ведь и правда холодно, совсем, как зимой, учитывая то, что с каждым годом она становилась всё теплее и теплее… Миновав горящие окна, я раздраженно расстегнула ворот куртки и недовольно выдохнула. Нужно было сохранять тепло, но широкий шерстяной шарф и так покрывал всю шею, согревая зевотным покалыванием, что я могла себе позволить втайне эту слабость. Фонари на стенах соседних дач кидали через забор прямые холодные лучи, преображая замёрзшую траву серебристым радужным переливом, а сама она тихонько поскрипывала под моими шагами. То внезапное чувство, которое так неожиданно настигло меня, заставило меня остановиться и, оглядевшись по сторонам, поднять взор к чистому, ледяному, звездному небу. Далекий гул, что приближался и становился всё громче с каждым мгновением — очередной самолёт, идущий на посадку на аэродром Внуково. Обычное явление. Обычное, но так пугающее всякий раз при встрече… Зажмурившись и втянув сквозь зубы осенний воздух, я капризно замычала; ноги были уже готовы к тому, чтобы унести меня оттуда. Как маленькое дитя, испугавшееся страшной тени, стелющейся по земле, я нетвердо сделала несколько шагов назад. Однако в тот же момент, переборов детский «страх» смело поглядела в ту сторону, на ту тень, от которой уже собралась уйти… Нет, не может быть. Не может же быть это очередным температурным бредом. Сморгнула, но он так и продолжал стоять, в своей привычной манере широко расставив ноги и в ожидании исподлобья глядел на меня. Чужой, среди своих, но настоящий, живой и, наверняка, тёплый. В голове искрой мелькнула типичная для старого кино сцена, где возлюбленная, дождавшись своего жениха, бежит к нему навстречу и кидается на шею… Но нет. Не так должно это быть, особенно с «Красным Дьяволом». — Доброй ночи, Барон. — сдержанно и даже холодно послышался мой голос; ладонь сжалась в кулак, а взгляд наверняка был похож на тот, которым смотрит разъяренный затравленный зверь. Рихтгофен невольно остановился. — Чем могу быть обязана? Глаза риттмайстера на миг показались мне потерянными, Манфред никак не ожидал, что встреча может быть такой… Безразличной. Но он вновь, будто не взирая внимания ни на приветствие, ни на последовавший за ним вопрос, медленно стал приближаться. Шаг, ещё один, будто бы он приручал испуганную и недоверчивую лань. — Стойте! — наконец резко сказала я, поджав губы, обида, захлестнувшая меня, сказалась влажностью на ресницах. — Зачем Вы здесь? — Я? — удивлённо и осторожно переспросил Манфред, словно бы прощупывая почву для дальнейшего разговора. — Не ждали меня? — Я была уверена, что больше никогда не увижу, а если и буду видеть, то крайне редко… — Почему же? — настойчиво потребовал ответ мужчина, сократив дистанцию ещё на один шаг. Он совсем близко, теперь я могла видеть его строгие и обеспокоенные светлые глаза. — Потому что… Вы… Я… — рассудок мой замолк, а голос, пропал из-за не долеченной болезни и разросшегося комка в горле. Я не могла более говорить, что-либо объяснять. Для меня уже было всё предрешено; он был моим самым близким другом среди лётчиков. Кто поддерживал в моменты печали и уныния. Но также он был и тем, к кому я питала симпатию большую, чем просто к другу, будучи неуверенной, что хладнокровный Рыцарь Воздуха примет её. Это слово так и сорвалось с кончика языка, оставшись висеть на грани слез и признания. Должно быть со стороны это выглядело ужасно: девушка, что стоит с поникшей головой, а потом и вовсе закрывает ладонями лицо, как ребёнок, который вот-вот заплачет. Напряжение, как и притяжение, вспыхнувшее так же нежданно, только увеличивалось, но я не могла ничего — ни говорить, ни дышать. Лишь когда внезапно подул лёгкий ледяной ветер, я ощутила, что плачу. Горячие соленые дорожки торопливо пачкали мои разрумянившиеся от чувств и холода щёки. Единственное слово, которое все же вырвалось из удушающего кокона слез, было «простите». Судорожное, дрожащее и до жути неправильное… Все ещё позорно прикрывая лицо ладонью, я развернувшись, припустила бежать в дом, оставив риттмайстера там же осмыслять моё поведение. Хлопнув входной дверью, я метнулась к зеркалу. Да-а, ну и видок был у меня — глаза, как и нос, и щеки покраснели. Нахмурившись на своё отражение, словно бы обозлившись, я довольно резко стёрла продолжающие литься слезы и терпеливо втянула тёплый, домашний воздух через нос. Самообладание понемногу возвращалось ко мне. Но… Что теперь подумает сам Риттмайстер? Сомнения, противные и горькие полезли в голову, когда я старалась привести себя в порядок. Продышалась, минуты две стояла, разглядывая своё недовольное лицо в зеркале, но, наконец, коротко вздохнув, ушла на кухню. Вскоре вернулся отец с братом. Ужин, как и разговоры за ним прошли для меня в неком тумане. Я всё не могла выкинуть этот инцидент из головы. Сославшись на усталость, я приняла душ и стала готовиться ко сну. Но как будто назло, проклятый не шёл, не смеживал веки сонливостью, заставляя беспокойно ворочаться в постели и вздыхать. В доме нашем погасли все огни, все, кроме одного, что горел в моей комнате. Высокий ночник с висевшим на алой ленте сердцем. В детстве я невольно ловила себя на мысли, что когда приходилось мучаться отсутствием сна, я могла смотреть на этот талисман и постепенно чувствовать, как хочется спать… Вот и сейчас я, задумчиво поджав губы, глядела на небольшое плоское стеклянное сердце. Простыни уже не казались мне такими горячими, воздух не был душным, а вместе с созерцанием пришла лёгкая приятная телу прохлада. И, поудобнее устроившись, я сомкнула веки, с облегчением вздохнув. Однако и тут мои сонные мысли потревожили. В дверь раздался стук. Я подскочила, в замешательстве смотря на последнюю. Плохая примета, ох, какая плохая… Стараясь утихомирить бурно завертевшиеся в голове мысли, я, спросила: — Кто там? — сомнение так и сквозило в моем испуганном голосе, однако, тут же рассеялось, когда я услышала по ту сторону учтивый мужской голос. — Не бойтесь, Варвара… — уверяюще произнёс кто-то. Я уже знала, кому принадлежал этот тон. — Позвольте войти? — Эм… Да. — конфузливо поспешила ответить я и, спрыгнув с кровати, подошла к двери. Рихтгофен стоял на пороге, в серо-голубой шинели с овечьим воротником и сверкающими пуговицами. — Надеюсь, я не сильно Вас потревожил? — спросил он, проскальзывая внутрь. Вновь огляделся, словно бы был в моей комнате впервые. Взгляд строгих глаз упал на комод, на открытые коробочки и лежащие на них пластины с таблетками, градусник и кружку остывшего чая с лимоном. Лётчик порывисто развернулся, с тревогой в глазах осматривая мою уставшую фигуру. — Что случилось? — неконтролируемо вырвался командный тон, когда он подошёл к постели и склонился надо мной. Его рука взметнулась к моему лбу и совсем невесомо прижалась, проверяя наличие температуры, которая от переживаний вновь поползла вверх. Посмотрев на одеяло, а затем снова на меня, Манфред все же присел на самый краешек постели, накрывая мою ладошку своей. — Не уследила, — коротко ответила я, пожав плечами и отвела на мгновение взор в сторону двери. Истинную причину своей болезни риттмайстера я назвать, к сожалению, так и не осмелилась. — простудилась. Но ничего, скоро… Скоро я встану на ноги… — Варвара, — не дали мне договорить; Риттмайстер присел на постель, с извечной грустью во взгляде осматривая мои краснеющие щёки. — скажите честно. Я ведь знаю причину Вашего неважного состояния. Знаю, Вы злитесь; Вы вправе делать это. Но, на то были причины, навестить Вас я никак не мог. Лётчик извинялся, со странной для него горячностью, вновь и вновь, рассказывая об одиночестве прошедших дней, о том, насколько ему надоели сумрачные пасмурные дни… А я лежала и просто слушала, наслаждаясь звуком его голоса. Тоска и непреодолимое желание, глубоко сидевшие во мне, порывались вылиться наружу. Мне… хотелось его. Недосягаемого, серьезного, со стальным взглядом и такой странной, почти что строгой «отцовской» обеспокоенностью. Его присутствие разжигало меня, заставляя желать большего и откровенного. — Я ведь догадывался, что Вы не простите мне такого. — Почему? — удивлённо повис мой вопрос в воздухе, когда я снова посмотрела на его мягко очерченный оранжевым светом лампы профиль. — Письма. Это не деловой интерес интеллектуальным собеседником. Здесь нечто другое. Будто бы Вы привязались ко мне… — замолчал, словно бы подбирал слова, — Пишешь письмо и думаешь, обрадуется ли она, получив его, посмеётся ли вместе с тобой над очередным случаем на службе… Разозлится, когда не навестишь её в течение недели. — А может так оно и есть, эта привязанность? — риторический вопрос, ответ на который и так понятен, но Рихтгофен все ещё сидит и сосредоточенно смотрит на свои сцепленные руки. В ту ночь он остался со мной. Предложение устроиться рядом он вежливо отклонил, во многом из-за того, чтобы я не мучилась внезапным желанием, которое не назвал, но которое и так было известно. На следующий день он снова улетел.

***

— Помните ту ночь? — хмыкнув, я посильнее натянула на плечи пуховое одеяло. — Вы остались, а утром улетели. — Ну сколько можно Вам объяснять? — протянул Манфред, поворачиваясь ко мне. — Командира нет — работа стоит. А Лотару постоянно доверять я не могу. Он хоть и прекрасный лётчик, но, увы, не стратег. К тому же я потом вернулся! — Вы заставляли меня пить клюквенный морс. Литрами! — не скрою, я любила, да что уж там, обожала такое лечение. Но когда оно повторяется уже вторую неделю, увольте! — Поверьте мне, — включилось убеждение, — это гораздо лучше, чем видеть, как Вы кривитесь от вкуса лекарств. Я, знаете ли, сам противник насильного лечения. Его большие холодные глаза сверкнули хитростью, когда он, развернувшись ко мне, усмехнулся. — О, эту историю я знаю вдоль и поперёк! — махнула рукой, выбираясь из тёплого кокона одеяла. — Все старания медсестры были напрасны. — Ох, ужасная женщина… — раздраженно кинул улан, — везде хвостом за мной ходила. Осторожнее, это нельзя, то нельзя. «Вы испачкаете бинты!» Что вспоминать ушедшее, учитывая то, чем всё кончилось… Взор его снова похолодел, он опустил голову, стукнул каблуком по полу. Рука его по привычке полезла в карман военных брюк. — Третий час. — объяснил он, захлопывая крышку брегета. — Останьтесь! — с готовностью отозвалась я, тронув риттмайстера за рукав. — Пожалуйста. Я очень прошу! В голове всплыла картинка маленькой девочки, что просит у мамы нарядную фарфоровую куклу. Я буквально почувствовала, как щёки значительно потеплели. — Вы просите… — тон, приводящий в некий трепет, гордо вздернутый подбородок. — Что ж, останусь. Но только до того момента, как Вы уснёте. На то уже была причина. Очень уж нравилось Рихтгофен поддерживать странную томительную игру. — Боевые или патрульные вылеты никто не отменял. — В четвёртый час утра, конечно. — иронично пыхнула я, покачав головой. Тем не менее летчик остался, а наутро вновь взмыл в бездонное голубое, солнечное небо.