Два вокалиста

– Ты был хорош, – хрипло говорит Макс, торопливо расстегивая пуговицы Жениной рубашки. – А ты был еще лучше, – отвечает Егоров. Самосват для него – по-прежнему кумир. – Теперь-то нам никто не помешает, – в глазах Макса горит неприкрытое вожделение. – Никто, – эхом отзывается Женя. Перед концертом Юрон едва не застал их, ворвавшись в гримерку, когда любовники только успели набросить сорванные в порыве страсти рубашки. К счастью, лидер «Эпидемии» был слишком увлечен предстоящим концертом, и не заметил ни полуобнаженных торсов вокалистов, ни того, что волосы их находятся в полном беспорядке, ни подозрительно сбившегося дыхания, ни предательской дрожи в торопливо застегивавших пуговицы руках. Впрочем, руки их Мелисову были даром не нужны – лишь бы голос был на месте. Теперь же, пока остальные пакуют инструменты, времени у них полно, и грех этим не воспользоваться, потому Макс затягивает Женю в поцелуй не жадный и страстный, каким Егоров впивался в губы кумира перед концертом, а медленный, нежный, смакующий. Чуткие руки звукорежиссера неторопливо изучают тело любовника – длинные пальцы пробегают по острым ключицам, стройному, но рельефному торсу, по-кошачьи выгнутой спине. Самосват делает то же самое, что делал с ним Егоров перед концертом – но не торопливо и импульсивно, как делал это Женя, слишком долго скрывавший свои, как он думал, безответные чувства, а вдумчиво и внимательно. О да, Самосват определенно лучше владеет собой. Егоров отдается его неожиданно умелым рукам, впитывая невесомые, будто дразнящие прикосновения. Ему кажется, что он плавится в объятиях кумира, но даже если от него не останется ничего, кроме лужицы расплавленного золота в цвет волос – несколько счастливых минут наедине с Максом того стоят. Самосват прижимает Егорова к стене и спускается ниже, предоставляя любовнику кусать зацелованные губы в малоуспешных попытках подавить рвущиеся из груди стоны. – Не двигайся, – хрипло выдыхает Макс, и это звучит почти как приказ. Женя послушно замирает, прижавшись обнаженной спиной к прохладной шероховатой стене. Тело отчаянно требует разрядки, но Егоров безропотно отдает инициативу в руки Самосвата, позволяя любовнику делать с собой все что вздумается. Макс нарочно двигается медленно – целует бьющуюся жилку на Жениной шее, яремную впадину, крепкие плечи, оставляет горячие дорожки поцелуев на груди и руках любовника, дразняще проводит языком по медовой косичке мягких волосков, сбегающей вниз от пупка и теряющейся за поясом брюк, и вновь поднимается выше – легонько прикусывает затвердевшие соски, пробегает пальцами по позвоночнику, с наслаждением чувствуя, как Егоров содрогается от желания в его руках. Наконец, когда возбуждение становится для Жени почти болезненным, Самосват добирается до ремня сценических кожаных брюк, которые Егоров не успел еще сменить на привычные джинсы. В брюках давно уже мучительно тесно, но Макс не торопится избавлять любовника от этого «плена». Звукорежиссер коротко сжимает сквозь плотную кожу напряженный член Егорова, и тот глухо стонет, запрокинув голову и кусая пересохшие губы: Жене кажется, что он готов кончить от одного лишь прикосновения кумира. Самосват сильнее вжимает его в стену, прижимается всем телом, так что Егоров ощущает пахом его каменный стояк, опаляет горячим дыханием шею и легонько прикусывает мочку уха, а потом рывком закидывает Женину ногу себе на бедро, другой рукой сжимает его ягодицу с такой силой, что становится ясно, каким напряжением воли он сдерживает собственное нетерпение, и медленно начинает двигаться. У Егорова перехватывает дыхание от незнакомых ощущений: в этом соприкосновении плоти с плотью сквозь ткань есть нечто невероятно возбуждающее – оно каждый миг заставляет желать большего, прижиматься теснее, двигаться быстрее, и в то же время приятно оттягивает финал, позволяя наслаждаться друг другом куда дольше, чем кажется возможным. Женя впивается пальцами в спину Макса, не заботясь о том, что оставит на коже любовника недвусмысленные следы – Егорову даже нравится эта идея: будто таким образом он заявляет свои права на Самосвата. От этой мысли голова кружится едва ли не сильнее, чем от долгожданной близости, – Жене до сих пор не до конца верится, что теперь они принадлежат друг другу. Раскрепощаясь все больше с каждым движением, вокалист «Эпидемии» развратно проводит языком по шее своего предшественника, трется щекой о его бороду, точно ищущий ласки кот, с наслаждением оставляет засос во впадинке за ухом, не в силах даже самому себе признаться, делает ли это просто в порыве страсти, или же из собственнического желания и правда оставить на теле Самосвата следы своего присутствия. Макс тихонько хмыкает, почти срываясь на стон –похоже, он легко догадывается о безрассудном намерении любовника, и, судя по всему, ничего не имеет против. Женя, ободренный тем, что его не останавливают разумными словами о вопросах, которые всенепременно возникнут у группы к ни грамма не смахивающим на аллергию алым пятнам на шее их бывшего фронмена, вновь засасывает кожу на шее Самосвата, сильнее и дольше, и на сей раз тот все-таки стонет, глухо и протяжно. Смакуя каждое движение, каждое прикосновение, каждый поцелуй в этой восхитительной замедленной близости, вокалисты постепенно ускоряются, ощущая приближение пика. Их движения настолько согласованны, что можно подумать, будто они читают мысли друг друга, и оба безгранично наслаждаются этим волшебным взаимопониманием. За миг до финала музыканты находят губы друг друга, соприкасаются языками, крепче смыкают объятия, точно желая не просто излиться, но слиться воедино, – и наконец синхронно содрогаются, сцеловывая стоны с искусанных губ, от обжигающе-ледяной волны оргазма, столь мощного, что, кажется, удовольствие пронизывает обоих до самых кончиков пальцев. С чувством приятной опустошенности вокалисты разваливаются на том самом узком диванчике, что послужил им любовным ложем перед концертом. Они медленно распивают подаренный фанатами кофейный ликер и ведут неспешную беседу о связавшей их музыке. Самосват расслабленно перебирает отливающие золотом кудри устроившего голову на его коленях возлюбленного, когда в гримерку заглядывает Ларс. Да, кажется, они слегка увлеклись, решив, что могут забыть о времени… Но меньше всего им сейчас хочется вскакивать, объясняться и делать вид, что между ними ничего не было, а потому вокалисты, не меняя своей компрометирующей позы, показывают себя гостеприимными хозяевами гримерки и радушно предлагают Мамонтову ликер.