Телохранитель гения

— Я никуда не пойду без тебя. Серый шипит, упрямится, за одежду Олежи цепляется своими маленькими пальцами — действительно отпускать его не хочет. А Олежа улыбается. Очень фальшиво, неискренне, думая о том, что ему нужно контролировать свои эмоции лучше, улыбается и все пытается отцепить его руки от своей смятой черной футболки. — Не пойду! Понял меня? Ты идешь со мной! — Тебя они усыновляют, Серый, только тебя. — Всхлип сквозь эту фразу слишком явно слышится, и Олежа хмурится, помня, что он парень, мужик, а мужики не плачут, даже когда на душе вот так мерзко и невыносимо. — Одного ребенка. Умного, подающего надежды. — Я не хочу! Мне и тут хорошо! — Оба знают, что это ни черта не правда, но оба почему-то в это верят. В «Радуге» не может быть хорошо. Тут злые дети, избивающие друг друга ради последнего куска хлеба в голодные девяностые. Там… там же Серого ждет новая жизнь, хорошая школа, куда он пойдет в первый класс — говорят, его новые родители миллионеры… — Дурак ты, Серый! — Олежа знает, что нужно сделать, но заставить себя очень трудно. Можно же просто ударить. Не кулаком, а словом. Накричать на Серого сейчас, чтобы все связи между ними разорвать, и тот смог отпустить своего друга. — Иди вещи собирай! Они вот-вот приедут! Серый не слушает, снова упрямится. Олеже приходится руки его заломить и гневно от себя оттолкнуть, отвернуться, не видеть. Он знает, что нужно попрощаться, но в горле стоит ком. Не потому, что забирают не его — он и так понимает прекрасно, что драчливый заносчивый мальчишка уступает умному рыжему гению по всем фронтам. И даже не потому, что остается один. — Я тебя тут не оставлю! — вновь повторяет не так уверенно, скорее отчаянно. Трогает Олежу за плечо — и тот сбрасывает его пальцы, руки в кулаки сжимая. — Не оставлю… — Не тебе это решать. — Я не просил, чтобы меня отсюда забирали! Надо что-то сказать. Надо вымолвить «не твоя это вина». Попрощаться хотя бы, успеть сказать что-то ободряющее… Олежа молчит. Смотрит вперед, видит пустоту, которая застилается злыми слезами. Потом Серый уходит, но мир Олежи без Серого почему-то остается именно таким. Пока через неделю рыжую бестию не возвращают назад со словами, что больше к «Радуге» ни один взрослый за детьми не приедет. Олежа узнает от старших ребят, что Серого было не узнать, и вел он себя настолько плохо с первой минуты, что оставить его у себя просто не могли. Когда Олежа видит Серого снова, именно Серого, доброго, смеющегося, совсем не такого, какой он был у приемных родителей, он бежит к нему и в объятьях его стискивает крепко-крепко, при этом злобно говоря, какой он все-таки дурак беспросветный. Теперь точно его не отпустит.

***

— Только две недели? — Сережа хмурится, отрывается от изучения бумаг и глядит на бесстрастного Олега, ожидающего финальной подписи. Разумовский выглядит особенно официально в белой рубашке и черном пиджаке — цепкому взгляду Волкова непривычно подмечать эту некую строгость в его внешнем виде, хотя она, пожалуй, ему идет, пусть и вызывает дискомфорт: Сережа зажат, скован и выглядит скорее как ребенок, нацепивший папин пиджак. «А отца у него никогда не было», грустно вспоминает, величественно кивнув. — Да. Это первый срок. Две недели — столько времени мне должно хватить на то, чтобы разобраться с тем анонимом и угрозами в твой адрес. Затем будет возможность продления контракта до одного года, если мои услуги еще понадобятся. — Конечно! — Фраза звучит, возможно, уж слишком горячо и поспешно, даже слегка испуганно. Олег морщится, уже отказываясь игнорировать эти тонкие нотки, за которые так цепляется его слух. Сереже очень хочется, чтобы Волков остался подольше. И дело тут явно уже не в желании не упустить славного телохранителя. Голубые глаза вновь и вновь бегают по листу бумаги, считывая каждую букву текста по несколько раз и иногда скользя по диагонали. — Вроде бы все правильно… — Ты уверен насчет второго тарифа? — как можно строже напоминает, сдвинув брови на переносице. Стоило бы отказаться от этого, причем им обоим, но язык Олега почему-то не поворачивается, чтобы отшить Разумовского, поэтому он преданно всматривается в его лицо еще раз, мечтая увидеть хоть малейшее сомнение… но малиновым румянцем на щеках Сережи расцветает лишь большая уверенность. — Да. Я все обдумал и обговорил с агентами. — Он нервно откидывает волосы за плечи, косится на хмурых мужчин позади себя и терпеливо вздыхает. — Вот они… будут в твоем распоряжении, если понадобятся. Дрожащие пальцы стискивают ручку, оставляющую витиеватую линию в графе «подпись», после чего короткий вздох испускается с губ Волкова незаметно ото всех. Все, теперь у него нет возможности отказаться, придется терпеть и держать себя в руках не меньше двух недель… Внутри вспенивается волна гнева — Олег не понимает, почему ему вообще придется что-то терпеть и заставлять себя работать. «Так дело, блять, не пойдет», ругается про себя и поджимает губы. «Почему это происходит? Сережа тоже просто клиент. Мне не должно мешать никакое прошлое. Соберись, тряпка, соберись». — Отлично. Вы свободны, — с оттенком превосходства кивает в сторону мужчин за спиной Разумовского, — нам нужно обсудить дальнейшие действия. Охранники, переглянувшись, не очень довольно направляются к выходу, пока Сережа странно приосанивается и поправляет прическу рваными движениями. Бум! По столу дребезжит крохотная таблетка, которую Разумовский, волнуясь, случайно роняет, но тут же направляет в рот. — Тебе стоит разделить встречу с журналистами и посещение детдома на два разных дня. — Едва захлопывается дверь в офис Сережи, Олег мигом достает свой блокнот и пробегается взглядом по пунктам, которые выписал для себя в последний день. — С промежутком не меньше суток. — Но… но почему? — теряется на пару мгновений, потом берет себя в руки. — Мы уже согласовали все встречи, придется долго извиняться… — Советую перенести именно детскую больницу, чтобы дети точно не пострадали. — Олег старается не обращать внимания на возгласы Сережи и звучать как можно более убедительно. — Две крупные поездки за один день — очень заманчиво для таинственного анонима, так что лучше подстраховаться. Думаю, тебя поймут. Дальше: я обработал все данные о работниках компании и понял, что среди них подозрительных людей не обнаружено, однако тебе не стоит в ближайшее время контактировать с кем-то, кроме меня, слишком много. — Речь такая быстрая, поспешная, но при этом четкая, что Олег просто не дает обескураженному Сереже и слово вставить. — Единственное, с чем у меня возникли некоторые трудности — твоя учеба в университете, и, соответственно, Юлия Пчелкина, с которой я познакомился раньше. Ты должен рассказать мне о них все, как можно подробнее. Разумовский слегка поигрывается с баночкой от лекарств, прежде чем убирает ее обратно. «О его препаратах пока тоже нет информации», мельком отмечает Олег, «да и он сам что-то не горит желанием об этом говорить…» — Марго, сделай скан договора, — просит Сережа, коротко выдохнув. Листы бумаги протянуты Волкову, и он не очень довольно их забирает, сложив в блокнот. — Честно говоря, даже не знаю, что рассказывать. — Чуть хихикает, улыбнувшись краешками рта. — Учеба в МГУ далась мне довольно легко, но труднее было по ночам заниматься разработкой социальной сети… У меня был отличный преподаватель по информатике, который позволял оставаться после уроков и задавать все необходимые вопросы. Однокурсники… я особо с ними не общался. Был одинок, скажем так, пока не познакомился с Юлей и… Когда Сережа почему-то осекается, Олег только сейчас осознает, что слушает Разумовского чересчур… заинтересованно? Те детали, что он рассказывает, никак не относятся к делу, но Волков и не думает его прерывать. — Юля на журналистике училась, но иногда наши группы пересекались, поэтому в определенный период мы начали общаться больше, вместе обедали… Она помогала мне с историей, я — с биологией, а еще взламывал базу данных физрука, чтобы ее знакомым поставить пятерки и зачеты по нормативам, сама-то она девушка спортивная и умная… Волков оторопело моргает, все еще не понимая, почему так жадно вслушивается в речь тараторящего Разумовского, кажется, с удовольствием поддавшегося своим приятным воспоминаниям, и еще больше не понимая, почему не может его остановить. Сердце гулко трепещет, разгоняя по венам непривычное черное чувство с колючими шипами — кажется, его зовут ревностью? «Но какого хрена я его ревную? И к кому?» по-настоящему не понимает Олег, внезапно ощутив себя безвольной куклой. Такое непривычно ощущение беспомощности порождает за собой панику и снежным комом нарастает, нарастает, нарастает… Волков постоянно контролирует себя, свои эмоции и чувства, однако сейчас, когда Сережа разговаривает и вспоминает прошлое, физически не может это сделать. Университет, преподаватели, однокурсники — в мире Сережи было столько людей после Олега, столько новых лиц с разными характерами и разной степенью приближенности к Разумовскому… Волкова там не было. Не было целых десять лет. Все очень, очень поменялось. Эта мысль позволяет наконец прийти в себя и, покачивая головой, просипеть: — А ну-ка стоп! — Сережа послушно обрывает себя на полуфразе о каких-то спортивных мероприятиях на втором курсе и смотрит на Олега, почему-то раскрасневшись и едва переводя дыхание. — Мне… не нужны такие подробности. Я бы хотел, чтобы ты указал мне на тех, кто может быть потенциально опасен для тебя. И, в обязательном порядке, все контакты тех, с кем ты пересекался на учебе, и преподавателей, и студентов. Сережа чуть печально морщит лоб, размышляет, цокает языком. — Их всех можно найти в «Вместе». Они первые там зарегистрировались. — «А должен был зарегистрироваться ты», остается неозвученным, когда Разумовский подходит к компьютеру и пробегается по клавиатуре пальцами. — Имена, фотографии — там все есть, думаю, тебе их хватит. Мне нужно куда-то направить ссылки на их аккаунты? Олег отводит взгляд, окончательно приходя в себя, медлит, думает над ответом слишком тщательно. — Посмотрю с твоего компьютера, — как можно более небрежно выдавливает он, спрятав блокнот в карман пальто. Сережа послушно кивает, пододвигаясь на кресле в сторону, чтобы Волков очутился рядом и наклонился к экрану. — Если не замечу ничего подозрительного, то даже не понадобится прогонять их через базу данных… гм, одних моих знакомых. Стараясь сосредоточиться, Олег лишь иногда кивает, как бы давая Сереже сигнал переключать на страницу другого бывшего однокурсника. Острый взгляд считывает все нужные детали с фотографий — кто-то женился, судя по кольцу на пальце, кто-то мало пьет и оттого имеет круги под глазами, кто-то просто выглядит раздолбаем или наоборот прилежным, с прилизанной прической и круглыми очками… Олег запоминает тех, кто выглядит слегка странно или не публикует на странице слишком много информации, иногда просит приблизить фотографии или рассказать пару фактов об этом человеке, пару раз вносит заметки в свой блокнот, пока Разумовский быстро пытается найти профиль еще одного учащегося в МГУ. Работа не занимает дольше часа: Олег даже не успевает устать, да и сам Сережа сидит смирно, помогает процессу, пусть и нервничает слегка, кусает свой высунутый язык, будто от усердия, и бровями шевелит, иногда удивляясь какой-то информации о знакомых, а его голубые глаза блестят странной радостью… Ну вот. Волков опять думает о совершенно посторонних вещах, отчего даже проглядывает пару потенциальных «анонимов». «Сосредоточься», думает он, «перестань коситься на него краем глаза, хватит». Сережа сидит рядом, в полуметре от него, такой сосредоточенный, задумчивый и даже слегка веселый, будто специально двигается ближе на противно скрипящем кресле на колесиках… — Это все? — осведомляется Олег вслух, отстраняясь, чтобы дать себе отдышаться. Флегматичный кивок служит ему ответом. — Не забывай, что в твоих интересах осведомить меня обо всех потенциальных угрозах. — Это все, с кем я как-либо пересекался. — Испарина, выступившая на лбу Сережи, тут же смахивается его ладонью. — Честное слово, у меня был лишь один инцидент за все четыре курса, но он был улажен… — Что за инцидент? — Олег тут же прищуривается. — Когда он был? — Да так, неважно, — Разумовский поспешно отмахивается, — всего лишь-то повздорили с коллегой по проекту, дело чуть не дошло до драки… — Как зовут твоего противника? — Олег не понимает, почему Сережа пытается отмахнуться от такого происшествия. — Игорь Гром, — нехотя все-таки проговаривает Разумовский, — у него нет аккаунта в «Вместе», но, если тебе захочется его найти, можешь пойти в полицию… вроде как он довольно известен. «Блестяще», думает Олег, пометив это имя в блокноте. Улик и предположений становится все больше, значит, на этапе отсеивания ненужной информации работа пойдет быстрее. Странно, но это работает. Чем меньше подозреваемых, тем больше приходится копаться в каждом из них, в то время как сейчас есть возможность отсеивать их пачками. — Почему ты пишешь все в блокноте? — вдруг уточняет Разумовский. Олег быстро поднимает взгляд — переплетая пальцы в замке, Сережа ставит на них свой подбородок и с любопытством косится на бумагу в руках Волкова. — Почему бы… не знаю, не хранить это в электронном виде? Или это с детдома привычка осталась? На секунду Волков возвращается в прошлое, когда Сережа постоянно рисовал в тетрадках, а сам Олег пародировал его и тоже носил с собой блокнот, чертя разные несуразицы, но так же быстро выныривает из этого омута, не успев погрузиться в него с головой. Теперь у него не остается сомнений, что Разумовский специально дергает за ниточки, ведущие к прошлому, поэтому лицо Волкова становится каменным и суровым. — Почему ты ничего не упомянул о Пчелкиной, м? — довольно жестко осведомляется, скрещивая руки на груди. — Или о Марго? Почему ни слова о них не было сказано, хотя они — твои хорошие знакомые? — У Юли нет аккаунта в «Вместе». — Взгляд голубых глаз становится печальнее, Сережа смотрит в сторону, будто чего-то устыдившись. — Был, но потом она его удалила… это она поведала тебе о Марго? Ужасная ситуация, конечно, девушка подавала надежды, но так рано погибла… они с Пчелкиной были хорошими подругами. Думаю, информацию о них можно будет найти в МГУ или у меня, они же тут официально числились как сотрудницы… «Он хорошо относится к Марго», думает напряженно, «Марго была хорошей помощницей, сотрудницей… что же за беда с ее смертью? Да и смерть ли это вовсе?» — Слушай, — Сережа вдруг встает, подходит ближе, неловко топчется на месте, и его рука с поспешной горячностью ложится на плечо Волкова, — насчет Юли и того, что она проболталась о моих рассказах о тебе… я бы хотел пояснить, что там не было ничего… — Мне плевать. — Олег удивляется тому, как внезапно резко и сухо звучит металлом его голос. — Мне абсолютно все равно, что ты ей обо мне говорил, потому что это никак не относится к делу. Он ведет плечом, сбрасывая руку Разумовского, и для Сережи это будто становится пощечиной — он отшатывается и пятится несколькими шагами, а Волков даже немного сожалеет, что ему приходится быть настолько грубым. Резкость и жестокость — все еще не то холодное равнодушие, к которому он пытается вернуться, но они хотя бы позволяют держать самого себя в узде и не поддаваться сантиментам. — Ну да, — Сережа почти шепчет, — дело… это все только дело. Смотреть друг на друга — то же самое, что сражаться испытующими взглядами, чтобы разгадать мысли собеседника и вывести его на чистую воду. Олегу необходимо побыть одному, но контракт сковал его обязательством никогда не отходить от Сережи. «Черт бы побрал второй тариф… я уже нарушаю все свои правила», кипятится и еще больше мрачнеет. — Мне нужно время, чтобы кое с кем связаться… один человек из МI-6, — уклончиво протягивает, оправив на себе черное пальто. — Тебе стоит… побыть в компании тех, кому ты доверяешь. Временно. Буквально полчаса. Мне этого хватит. — Отлично. — Кажется, Сережа тоже хочет взять перерыв между ними, сделать небольшую паузу. — Я вновь буду у Юли. Завтра мы должны разрекламировать «Вместе», чтобы привлечь внимание аудитории к презентации обновления, мне лучше присутствовать на утверждении финального результата… — Да, я отлично помню твое расписание. Они расстаются, не прощаясь, и от этого напряжение в сгустившемся воздухе так и не исчезает после ухода Разумовского. «Он как-то… слишком доверяет Юле, о которой я до сих пор ничего не знаю», хмуро размышляет Волков, схватив мобильник и быстро набирая нужный номер. — Соло, мне нужно, чтобы ты нарыл для меня информацию об одном человеке, — без лишних приветствий разъясняет, едва работник МI-6 берет трубку. — Сможешь сделать это? — Нарыть? О! Отыскать, йеп? — Иностранец радуется своим успехам в русском языке, поэтому звучит оптимистично. — Значит, тебя все-таки завербовали? Занят ты новым клайент? — Занят, — Олег возводит глаза к потолку, осознавая, что никогда не сможет научить Соло разговаривать нормально, — мне нужно видео одной аварии, в которую попала Марго… еще не успел выяснить ее фамилию, но она училась вместе с Разумовским в одной группе в МГУ. И, — делает паузу, размышляя, стоит ли говорить это, — если в последнее время, скажем, последний год были замечены следы какой-либо ее активности… я должен знать. — Ноу проблем, мой дорогой френд, — бодро отвечает, так что Олег чувствует, что на другом конце провода ему отсалютывают, прямо как в армии. — Придется копать, но за пару дней все будет готово. — Ты уж постарайся сделать все побыстрее, Соло. — «Пару дней… тогда уже отгремит презентация «Вместе», а о Марго ничего не будет известно», хлопает себя по лбу с раздосадованным выражением лица. — Пока не стало поздно. Сбросив звонок, Олег некоторое время сидит в тишине, позволяя спокойствию угомонить душевный шторм и достигая умиротворения. В ушах начинает звенеть, и расслабленный Волков отмахивается от этого чувства, выкрадывая у работы еще пару секунд на отдых. Голова действительно проясняется, помогая здраво оценить ситуацию. Таблетки, таблетки, таблетки… От чего лечится Сережа? Что с ним происходит? Что происходит с самим Волковым? Аноним, который обходит защиту Сережи, что значит, является умнее его самого… Марго Шредингера, то ли живая, то ли все-таки мертвая… Так много зацепок, даже не понятно, за какую браться первую, в которую сторону идти… Олег открывает глаза и глубоко вздыхает, задерживает дыхание — методика, позволяющая собраться окончательно и направить себя в нужное русло, работает всегда. Он знает, с кем нужно поговорить в первую очередь, и очень надеется, что будет копаться в прошлом Сережи не потому, что все еще что-то чувствует.