Телохранитель гения

Олежа смотрит, как учительница тетрадки Серого на мелкие кусочки разрывает, и в груди поднимается такая волна ярости, которую не удержать даже при большом желании. Серый стоит, постыдно голову опускает, чтобы слезы спрятать, пока математичка бросает бумажки на пол с гнусавой улыбкой, а все зашуганные ученики даже смеяться не думают, просто молча и со страхом наблюдают со стороны на эту картину. — Боттичелли… Хреначелли, Разумовский! Два тебе за работу на уроке! — шипит, как гадюка, разве что ядом не плюется, пусть и молнии глазами кидает. — Но как же… я же всю математику знаю, всю таблицу умножения могу… могу рассказать… — Взгляд Серого такой разочарованно-печальный, как у загнанного в угол лиса, и Олежа просто терпеть это не может, да и не имеет никакого желания. Сильный никогда не должен над слабым глумиться, а зловредная Виктория Викторовна в открытую над Серым надсмехается, перед всеми его унижает, высмеивает искусство… Олежа на ноги рывком вскакивает и будто бы со стороны свой голос слышит: — Хватит! Замолчите! Заткните свой поганый рот! Вы никакого права не имеете это говорить! Никакого! В классе — тишина слишком звенящая, лицо учительницы — чересчур багрово-красное, взгляд Серого — все еще влажный, но уже благодарный, а потом все вокруг взрывается цветными фейерверками. Олежа не знает, кто кричит больше, он или учительница, не знает, что дальше происходит, потому что успокаивается только в кабинете директора, где они оба вместе с Серым оказываются через десять минут. Выговор, угроза исключения — все мимо ушей пролетает за еще одним бесконечным спором об искусстве, где только один Олежа и участвует, потому как Серый скромно-угрюмо молчит и в сторону взгляд отводит. По коридору они хмурые и молчаливые идут, Серый в дрожащих руках остатки от тетрадки сжимает, а Олежа просто голову охлаждает, в порядок себя приводит. — Не стоило, — вдруг подает голос, Олежу за плечо хватая, — этот скандал устраивать… Она не стоит того. Да и мои рисунки тоже. — Как это не стоят? — действительно не понимает. — Еще как стоят! Это же Боттичелли! Ты сам мне все уши прожужжал про каждую мелкую деталь его картин! — Но это же не его картины, а мои… так, зарисовки, — совсем не выглядит уверенным, — не стоило мне их в тетрадке по математике набрасывать, перемены бы дождался и все… Теперь уже Олеже приходится схватить его за плечи и, чуть встряхнув, прямо в голубые глаза уставиться. Серый краснеет отчего-то, жалостливый взгляд отводит и губы нервно облизывает, когда Олежа горячо шепчет: — Наплюй на эту стерву! На всех наплюй! Ты — гений чистой красоты, Серый. Не прячь свои таланты из-за каких-то идиотов. Серый продолжает молчать, а Олежа, распаляясь, его к себе притягивает и обнимает, неуклюже, по-детски, потому что это первое их настоящее объятье, не утешительные тычки в плечо или похлопывания по лопаткам, а именно близкий физический контакт. И о боги, когда Серый обнимает его в ответ, олежино сердце бьется то ли в горле, то ли в пятках от несмелого удовольствия.

***

— Итак? — Гром оценивающе осматривает Волкова, который проделывает ровно то же самое с майором полиции. Ему даже на мгновение кажется, будто их взгляды сталкиваются в странном поединке, и они оба думают об одном и том же: подцепить как можно больше мелких деталей во внешности собеседника. Только вот Игорь наталкивается на преграду в виде закрытого черного пальто, в то время как Олег выигрывает и удовлетворяет свою потребность в применении дедукции. Старая твидовая кепка, явно доставшаяся от кого-то более старшего, розоватые синяки на костяшках пальцев, свежо блестящие от света люстры, шрамы на бровях, довольно любезный, но почему-то фальшивый взгляд… — Зачем я тут? Не хочу показаться грубым, но лучше спрошу прямо. — Ничего страшного, я не обидчивый, — мягко и лениво тянет, позволяя Грому поверить в его ложный образ человека доброго, расположенного к беседе. — К тому же, я тоже не люблю смол-ток, как говорят англичане. Дело в том, что Сергей Разумовский, находящийся прямо за этой стеной, — ленивый взмах руки на дверь, — очень мне интересен, однако сам Сергей скрывает кое-какие детали о своей учебе в институте, так что я бы хотел их восполнить с вашей помощью. — Вы с ним — любовники? Олег медленно выгибает бровь. Он, пусть подбирал выражения максимально аккуратно, все же дал прямую наводку на то, что является телохранителем гения, но Гром почему-то увидел совершенно не то, что хотелось бы Волкову. — Ты сделал этот вывод, потому что в университете у него были с кем-то отношения? — Зубы прикусывают кончик языка — вопрос явно стоило задать по-другому, а лучше и вообще эту тему не трогать, но почему-то Олег сказал именно это. Гром тоже слегка удивляется неопределенности ответа, но ведет плечами. — Не знаю. Не думаю. Серега всегда казался мне слишком замкнутым для отношений. Он находил общий язык с однокурсниками, в том числе и со мной, но и от одиночества, кажется, не скучал. — «Да, в этом весь Сережа», неосознанно вспоминает Олег, изогнув краешки губ в короткой улыбке. — Постоянно был занят своей соцсетью, потому слегка рассеянный, сонный, занятой… Что ж, это имело свои плоды, верно? Он у нас теперь звезда. — В усмешке кроется доля недовольства, поэтому Волков хмурится, вспоминая, что отношения Грома и Разумовского могут быть не такими уж и гладкими. — Значит, в целом Сергей был обычным студентом. Тогда почему между вами произошел конфликт насчет вашего совместного проекта? — Обычным студентом? — внезапно переспрашивает Гром с легким удивлением, откидывается на спинку кресла и мельком бросает взгляд на дверь — а не подслушивает ли сам Сережа их разговор. Олег тут же становится серьезным, уловив эту перемену настроения. — О нет-нет, я этого не говорил. Серега часто бывал… как бы немного не в себе, что раскрылось во время работы над нашим проектом. Дело даже не в личных качествах, не в том, что мне иногда казалось, будто нашу общую работу он хочет присвоить себе… просто иногда он становился более агрессивным, раздраженным, даже срывался на окружающих людях! — Гром хмурится, явно вспоминая это с нежеланием. — Не знаю, в чем дело. Наверное, стоит уточнить у тех, с кем он тогда общался — кажется, Пчелкина или кто-то в этом роде — они явно должны быть в курсе ситуации. «Юля? Да, она может что-то об этом знать… но могу ли я ей доверять?» спрашивает себя, чувствуя, как ниточки в полотне происходящих событий начинают плотнее переплетаться друг с другом. «Как знать, что она скажет правду? Как знать, что Игорь говорит правду прямо сейчас?» — Продолжай, — просит спокойно, почти без эмоций. — Мы разрабатывали робота, который… который… в общем, не важно, не особо помню. — Гром устало трет переносицу — кажется, не одному Олегу не нравится гулять по закоулком воспоминаний слишком долго. — И иногда мне казалось, что Серега разговаривает сам с собой, бубнит что-то себе под нос… В тот день, когда мы чуть не подрались, он тоже это делал, оттого я и запомнил. Сразу хочу сказать, что не хочу выставлять его виноватым в драке, мы оба вспылили, — приподняв руки, показывает, что как бы безоружен, и облизывает губы, — у меня было плохое настроение из-за ссоры с дядей Федором, у него было это странное поведение… Он как-то чересчур резко пошутил о моем отце, поэтому я ему хорошенько врезал. — О твоем отце? — Он… умер, когда мне было пять, поэтому я жил у дяди Федора. — Лицо Грома становится каменным, и он холодно глядит на изумленного Олега. — А тебе чего? Какое тебе дело до этого? «Никакого, за тем исключением, что Сережа бы никогда… никогда бы не пошутил о чьих-то родителях, потому что своих не имеет», думает Олег, уставившись в пустоту. Серьезно? Разумовский — и шутка про умерших родственников? Это звучит бредово. Неестественно. Неправильно. «Но ведь он мог поменяться… он точно поменялся за это время», не очень уверенно пытается себя убедить. «Но даже для изменившегося Сережи это… чересчур. Уж слишком». — Мы быстро уладили конфликт — никому из нас не был нужен повод лишиться стипендии или вылететь из универа, — как ни в чем не бывало продолжает Игорь, пройдясь языком по губе. — Но с тех пор я старался пересекаться с ним как можно реже. Просто парень… не в моем вкусе, так скажем. Не в смысле романтических отношений, не пойми меня неправильно… — Мы с ним не встречаемся, — слегка устало заверяет Волков, черкнув в блокноте пару строк. — Но я тебя услышал. — Так что за подробностями студенческой жизни Разумовского тебе стоит обратиться к кому-то другому. — Гром поднимается с кресла, чуть запахивает свою куртку и протягивает Волкову руку, прощаясь. — После его успеха с соцсетью… наверняка найдутся сплетники, которым есть, что сказать. — А почему тебя нет в «Вместе»? — Олег отвечает на рукопожатие с вновь напускной любезностью, даже улыбается во все зубы, пока провожает Игоря за дверь. — Не люблю все эти новомодные технологии, — чуть консервативно ворчит Гром, так же вежливо кивая. Он все еще создает странное впечатление противоречивого и скрытного человека — Волков не может понять, почему испытывает к нему легкую неприязнь. — У меня из гаджетов — Нокиа, которой по ощущениям лет двадцать. — Но ты же учился вместе с Сережей на кафедре… — Не все, выучившись, понимают, что эта направленность им подходит, — с неким философским оттенком замечает, — я же теперь полицейским стал, вот это мне нравится, а после работы с роботами, кодами понял, что жизнь они не упрощают, только хаос сеют. Если какой-нибудь злоумышленник воспользуется его творением, — кивок в сторону двери, за которой сидит Сережа, — остальным может не поздоровиться, а потом мне, как менту, придется это разгребать. Едва уловимая дрожь проходит по телу Олега — Гром, осознанно или нет, бьет прямо в яблочко. Это уже происходит. Какой-то злоумышленник уже пользуется брешью в твердой броне и достает Сережу… — В общем, если понадоблюсь, можешь найти меня на мероприятии Сергея. — Он чуть кривится, а Олег поднимает брови. — Дядя Федор… то есть, майор Прокопенко сообщил, что кто-то из отдела будет охранять здание снаружи и на входе. Патрулировать улицу, так скажем. Вероятнее всего, это буду делать я. — Тогда я обязательно вышлю все инструкции, которые тебе пригодятся, — заверяет Олег, с недоверием отнесясь к такому совпадению. Проводив Игоря и пообещав связаться с ним в случае необходимости, Волков подходит к злосчастной двери и слегка приоткрывает ее, чтобы убедиться — Разумовский все еще на месте и какой-нибудь высококлассный невидимый киллер не успел перерезать ему горло за время отсутствия Волкова, поэтому даже испытывает долю облегчения, когда обнаруживает Сережу за своим столом. Его поза странная, пожалуй, даже причудливая — на поджатых к груди коленках покоится подбородок, зубы крепко сжимают высунутый от усердия язык, пока пальцы, едва ли скрываемые рукавами фиолетового свитера, бегают по клавиатуре, наверняка печатая очередной код… Сережа выглядит по-домашнему, уютно, расслабленно — такой внешний вид и особенно его знакомый свитер, который Волков непременно узнает, уж никак не вяжется с Разумовским, описанным Игорем Громом. Ну не видит в нем Олег того, кто может так злостно пошутить и тем более прославиться как «странный парень, не в себе»… «Серый, Серый, что же с тобой происходит?» грустно думает Олег, впервые за долгое время обратившись к Сереже по этому имени. Пусть и мысленно, но из-за этого в груди трескается многолетний лед, растапливаясь теплой нежностью в грудной клетке.

***

— Я договорился с охраной насчет завтрашнего мероприятия, — лениво тянет Олег, чуть оторвавшись от экрана компьютера. Кажется, после прочтения стольких желтушных статей их заголовки видны даже в воздухе, и черные буквы с именем Разумовского сейчас пляшут вокруг рыжей головы Сережи, запахивающего свой халат с легким интересом. — Три охранника помимо меня будут за кулисами, еще двое у входа в здание, трое патрулируют на каждом этаже, всех на входе конкретно так обыскивают… — Ладно. — Сережа просто кивает, присаживаясь на диван и слегка демонстративно зевая. Олег, чуть развязно раскинувшийся в кресле, слегка поднимает брови. «Ладно, эта желтая пресса права по крайней мере насчет его рассеянности… интересно, что еще из прочитанного — правда?» — Это все? Ты вот так относишься к своей безопасности? «Ладно»? — Я все равно не смыслю ничего в искусстве «телохранения». — Сережа чуть улыбается и ложится на бок, подложив под щеку свою ладонь и теперь смотря на Волкова с горизонтальной оси. — К тому же, у меня есть ты. А тебе я доверяю. Взгляд внимательно останавливается на постукивающем по подушке Сережином пальце. «Да нет, волнуется, просто хочет казаться сильнее, чем он есть», усмехается Олег, «в этом весь Сережа…» — Насколько я понял план здания, сцена находится в центре всего здания-колодца. Прямо как дворы в Питере. — размеренно продолжает Волков, краем глаза просматривая последнюю статью о Сергее Разумовском, найденную в интернете. На этой странице какая-то девушка проводит самые настоящие расследования о жизни гения и почему-то утверждает, что он встречался с Марго — пусть это и звучит забавно, но все остальные факты о Сереже звучат крайне убедительно, позволяя почерпнуть информацию о привычках Разумовского, любимых кофейнях, фильмах, театральных постановках… — Поэтому я не смогу незаметно от публики находиться к тебе ближе, чем на десять метров. Придется надеть на тебя бронежилет и вооружить чем-нибудь. Не пистолетом, нет, пистолетов у нас будет предостаточно, дадим тебе что-то попроще. — Что например? — Сережа смотрит куда-то в сторону и снова зевает, так что у Олега закрадываются некие подозрения. — Чем ты умеешь пользоваться? Метать ножи? Может, электрошокером пользоваться? Случаи близкого контакта с потенциальным киллером исключены, но и риск оружия дальнего поражения сводится к минимуму — мы понятия не имеем, как таинственный аноним попробует напасть на тебя, да и являешься ли ты вообще его целью, поэтому, обезопасив все пути наступления, мы сможем по максимуму предотвратить потери. — Насладившись изумленным лицом Сережи, Волков чуть шире разводит ноги, принимая удобную позу, и продолжает. — Аноним хочет раздавить тебя. Раскрыть всем твой секрет насчет «Вместе». Он может и не покушаться на твою жизнь раньше времени, зато вывести из строя презентацию или покуситься на важного журналиста, который пишет обычно негативные рецензии, чтобы подставить тебя… Слишком много возможностей, понимаешь? — А я-то думал, что самое страшное в завтрашнем мероприятии — говорить с людьми и отвечать на вопросы журналистов, — невнятно шутит Разумовский, погрустнев. Олег долго-долго смотрит на него, пытаясь понять, что творится в этой светлой рыжей голове. Сережа укладывается поудобнее, тянется, пребывая в своих мыслях, потом почему-то хмурится: — Ты так и будешь здесь сидеть? — Что? — Волков отвлекается от своих сожалений. — О чем ты? Я твой телохранитель, или кто? — То есть тебе обязательно смотреть, как я сплю? Олег хмуро смотрит на диван и подушку под головой Сережи, оглядывает его халат, под которым скрыты просторные штаны и домашняя футболка, переводит взгляд на часы — и правда, почти полвторого ночи. За бесконечным поиском информации время пролетает мгновенно. — Ты собрался спать прямо здесь? — Волков вспоминает, что в последние дни Сережа толком и не ночевал — постоянно помогал Волкову в изучении здания, работников, потайных выходов, лифтов, а если и дремал, то всего лишь прикорнув за работой у компьютера — поэтому сейчас у него действительно выдался первый шанс нормально отдохнуть, и кто ж знал, что он делает это тут, у себя в офисе. — Я думал, тебя придется подвезти до дома… какой-нибудь шикарной виллы или дорогущей квартиры в центре Питера. — Не хочу тратить свое драгоценное время на поездки по питерским пробкам. — Сережа зевает, прикрыв рот рукой, а потом хихикает. — А что, я похож на мажора, имеющего кучу недвижимости, а? От такого вопроса Олег чуть прибалдевает, но все же растягивает губы в усмешке, позволяя себе посмеяться над ситуацией и самим собой. Он многое позволяет себе в последнее время, даже чересчур многое. Кажется, за эти четыре дня он стал совсем другим человеком, и это не может не нервировать. — Я не знаю, как сильно ты изменился за время моего отсутствия, — осторожно отвечает, тщательно обдумывая каждое слово. — Так что да, возможно, деньги тебя испортили и превратили в карикатурного миллиардера, унижающего бедных и непомнящего, что сам когда-то был именно таким. Сережа моргает — кажется, действительно устал, но цепляется за возможность поговорить с Олегом как можно дольше. Несмотря на все попытки со стороны Волкова держать дистанцию, продолжает тянуться навстречу и ждать, пока Олег будет делать то же самое. «Целеустремленный… да, в нем это было всегда», тепло думает, закрывая вкладки на своем компьютере. — Мне кажется, я не особо поменялся. И тем более, делаю все это ради простых людей, прекрасно помня, что мой путь можно описать фразеологизмом «из грязи в князи». Жаль, что ты такого плохого обо мне мнения, — притворно-обиженно вздыхает и даже театрально переворачивается на другой бок. Олег в его рыжую макушку всматривается, внезапно ощущая сильное желание потрогать эти волосы — ведь наверняка они мягкие, шелковистые, а еще такие длинные, их можно в красивые косы заплести, как они когда-то в детдоме делали… — То есть ты вообще спать не будешь? — Голова Разумовского поворачивается лишь наполовину, позволяя оценить профиль с горделивым носом и острым подбородком. — Так и будешь тут сидеть… наблюдать? — Я привык дремать с открытыми глазами, — успокаивает его, игнорируя чересчур беспокойные нотки в усталом голосе Сережи, — и засыпать на пять-десять минут. Ты же не забыл, что выбрал второй тариф? Пребывание во сне — самое опасное состояние человека, потому что делает его уязвимым и слабым, значит, мне нужно в это время быть начеку. Быть рядом. — Ну да, — шепчет полусонно, укладываясь на подушках, — хорошо… будет странно спать и знать, что кто-то за тобой наблюдает, но мне не впервой… Олег чутко прислушивается к его рваным вздохам, становящимся спокойнее, умиротвореннее, тише, следит за тем, как Сережа ворочается и хмурится во сне, и отчего-то ему становится стыдно и неловко наблюдать за таким незащищенным, слабым Разумовским. Чувство, будто он снова является подростком, подсматривающим за девчонками в душе, кажется катастрофическим и слишком жарким, потому что горячее смущение опаляет щеки едва заметным румянцем. Он не первый раз сторожит сон клиента, ему даже приходилось мириться с тем, что некоторые из прошлых заказчиков любят спать нагишом, но картина Сережи, кутающегося во сне в свой халат и поджимающего к груди коленки, кажется откровеннее всех предыдущих. Да потому что Разумовский не является обычным клиентом, сколько бы Олег себя в этом не убеждал. Он — гораздо больше, гораздо ближе очередного заказчика, гораздо важнее всех прочих людей, и кажется, попытки скрыть от себя эту правду уже бессмысленны, потому что непременно проваливаются. Олег смотрит на спящего Сережу и уже даже не хочет проклинать тот день, когда согласился быть его телохранителем. Пальцы залезают в карман пальто, достают неизменный блокнот, в котором прибавилось количество исписанных страниц, а взгляд с неким сожалением уставляется на три главных правила его работы. «Ни на миг не упускать его из вида. Ни на секунду не терять бдительность. Никогда не привязываться». Ластик на кончике карандаша стирает последнее предложение и, спустя несколько секунд размышлений, записывает «никогда не влюбляться» вместо третьего правила. Еще пара мгновений — и грифель оставляет три жирные параллельные линии под последним словом, подчеркивая его необходимую важность. «Это правило не нарушить будет легко», не очень убедительно проносится в голове, пока Волков пару секунд впитывает в себя поменявшиеся устои, чтобы потом пролистнуть дальше. Сережа изредка ворочается и что-то невнятно шепчет во сне, пока Олег вновь погружается в улики, считывает имена, названия, адреса, заметки… Линии ведутся от одного факта к другому, минуя нарисованные знаки вопроса — неопределенности, пробелы в расследовании. Потом Волков все-таки возвращается к началу и всматривается в сообщения от анонима, в точности восстановленные по памяти даже с тем же самым шрифтом и некоторыми выделенными буквами… Это шифр, точно какой-то шифр. Дело не только в цифрах в конце каждого абзаца, здесь точно скрыто какое-то послание, намек, подсказка, Олег это нутром чует, но всевозможные типы шифрования, которые он знает, сюда не подходят… Остается только пробовать дальше. Или попросить у кого-то помощи.