Телохранитель гения

Олежа голос слышит. Странный, донельзя знакомый, но какой-то очень далекий, будто за пару километров от него звучащий. Даже и не разобрать, что он там говорит. Какое-то слово. Очень знакомое. Такое же, как и сам голос. Вокруг все ослепительно белое, хотя Олеже кажется, будто веки его плотно закрыты и он непременно должен их разлепить. Ну же. Это несложно. Что происходит? И вновь этот голос… уже более четкий, все еще едва слышимый, но более близкий — к нему шагнуть хочется, чтобы еще больше расслышать свое собственное имя. Олежа. Олежа. Олежа. Олежа. И Олежа идет, идет куда-то вперед на этот самый голос, уже хорошо понимая, кому он принадлежит, и с каждым шагом ощущая себя больше, лучше, чувствуя каждую клеточку тела, ощущая странный подъем сил — он возвращается откуда-то, и яркий свет меркнет, и глаза наконец открываются… Веки тяжелые очень, просто неподъемные, но Олеже удается их раскрыть, и перед глазами обеспокоенное лицо Серого предстает. Красное, заплаканное любимое лицо. — Где… где я? — Господи! — Такая фраза от далеко неверующего человека смешна до невозможности, но смеяться Олеже больно почему-то — больно и тогда, когда Серый на него с объятьями кидается и живот несильно задевает. Сдавленный стон с разбитой губы срывается. — Жив! Очнулся! Олежа! Сюда! Скорее! — Жив? — уточняет словно. — Жив, — подтверждает, жар в груди от объятий ощущая, — жив… — Неужели не помнишь? Мы из кино шли, машину не заметили, я думал — все, помру сейчас! А ты меня оттолкнул, но… — взгляд виноватый ползет от лица Олежи к его животу, — но сам попал под колеса… — И отделался переломом шестого ребра с правой стороны, — завершает врач, в комнату вошедший, — так что, Волков, пора тебе отдохнуть. А тебе, — взгляд на Серого недобрый, странный, — принимать таблетки. — Таблетки? — Олежа бормочет, мало что соображая. Как-то больно в груди. Хочется обратно. В белую-белую спокойную гавань, где он гулял до того, как услышал голос… — Все хорошо, Олеж, это так, для профилактики, — успокаивает тот самый вызволивший его из объятий смерти голос, — тебе отдохнуть нужно… спи, родной. Родной… Усталый Олежа вновь глаза прикрывает, но понимает, что больше на том свете не окажется, потому что здесь, в этой странной больнице, есть голос, путеводной звездной указывающий правильную дорогу и сам не знающий, что только что возможно спас жизнь влюбленному человеку.

***

«Сообщения получены» — гласит весьма формальное сообщение от Алексея, пришедшее буквально через пять минут после отправки. Олегу слегка лестно думать, что политик ждал, когда он напишет. Может, не с просьбой о помощи, а наоборот, с предложением помочь. «На расшифровку потребуется время, но я направил их в руки лучших профессионалов. Могу ли я еще чем-то помочь?» «На данный момент этого будет достаточно. Спасибо.» Точка в конце подчеркивает сухость и резкость письма — правило «не общаться со старыми клиентами» было негласным, но сейчас он его нарушил. Вернее… нарушил еще тогда, когда не удалил номер Алексея из записной книжки. — Все в порядке? — доносится голос Сережи. Олег поднимает свой взгляд: Разумовский прекращает нервно расхаживать по офису и останавливается, заслоняя собой саму Венеру на картине. «Вот уж действительно рождение… рождение правды», думает Волков. Как хорошо, что они тут вдвоем— Юля ушла заниматься продвижением «Вместе», и сейчас они с Сережей совершенно одни, так что ничто не остановит Олега от раскрытия правды. — Удалось узнать что-то? — Что ты хочешь от меня узнать? — Волков действует осторожно, говорит общими фразами и не выдает свои действия, когда отключает ноутбук и кладет его под подушку — так, на всякий случай. — А вот мне бы хотелось поинтересоваться, почему, стоит мне только отойти от тебя на одну минуту, ты сразу влипаешь в неприятности. То пулю словишь, то смс получишь… — Так было всегда, верно? — Сережа слабо улыбается, переводит все в неуместную глуповатую шутку. Волнуется и выглядит чуть настороженным. Его белая футболка и черные узкие штаны создают нужный контраст — стоит только добавить две точки и получиться инь и янь. — С самого детства. Я попадаю в передряги, ты меня выручаешь… и разве не в этом состоит суть второго тарифа, который я выбрал? — чуть смелее добавляет. — В том, что ты всегда будешь рядом. — Да, именно в этом. — Олег, до этого сидящий в на вид расслабленной позе, плавно поднимается и расправляет черную футболку под пальто. — И это с самого начала не давало мне покоя… зачем тебе брать именно второй тариф? — Сережа открывает рот, потом почему-то краснеет, отводит взгляд, и тогда Олег лениво продолжает со странной ухмылкой. — А постоянные напоминания о прошлом… для того, чтобы меня отвлечь, верно? — Отвлечь от чего, Олеж? — Сережа выглядит так, будто и правда не понимает, куда все ведет. Олег жмет плечами. — Не знаю, может, от расследования? От попыток докопаться до правды? Да, это звучит резонно, не находишь? Учитывая ту сложную схему, которую ты провернул, тебе просто необходимо меня отвлечь. Вкрадчивые жесткие шаги вперед — Разумовский в ответ машинально пятится назад и чуть не врезается в стену своими лопатками. Олег больше не улыбается, когда останавливается в паре метров — такого расстояния будет весьма достаточно. — Но мне совершенно непонятно, зачем в таком случае нанимать именно меня. Лучшего из лучших телохранителей для гениальнейшего из гениальнейших людей. Может, дело в твоем эго? Ты думал, я ничего не пойму, не догадаюсь? — В голосе все чаще проскальзывает холодный металл. — Или это сантименты и воспоминания о прошлом взяли вверх, из-за чего ты и ошибся? — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — выдавливает практически одними губами. Олег старается не смотреть на него или смотреть, но не видеть это глубокое удивление, граничащее с оскорбленным разочарованием, на бледном лице. Потому что оно как-то не вяжется с тем, что сейчас в голове Волкова. Сережа никогда не был хорошим актером, он не может притворяться прямо сейчас… — Мне кажется, прекрасно понимаешь, дорогой Сергей Разумовский. Не зря же тебя гением называют. — Усмешка становится последним отголоском шутки, потому что в душе не остается ничего, кроме настоящей серьезности. — Это ты высылаешь себе сообщения. Не какой-то таинственный аноним. Ты. Все это время… это был ты. — Ты… ты с ума сошел? Сбрендил?! — Поддавшись вспышке ярости, Разумовский шагает в сторону, но Олег реагирует мгновенно — хватает его за плечи и толкает обратно в стену. — Какого черта?! — Я много читал и слышал о том, как дорога тебе твоя соцсеть. Дело всей твоей жизни, революция в свободе слова — о да, ты сильно привязался к своему детищу! — Волков, кажется, тоже начинает свирипеть, когда крепче впивается пальцами в плечи Сережи. — Настолько сильно, что пошел на такую грязную уловку, на черный пиар — нанятый киллер, опасность для твоей жизни, кто-то хочет заткнуть Сергея Разумовского, не позволить ему дать каждому шанс на выражение своего мнения в интернете! Признаюсь честно, я думал, что Юля тебя этому научила, что это была ее идея, но нет: ты — чертов собственник, Разумовский, и не позволил бы пожинать с кем-то все лавры. — Пусти меня! — Очередная попытка вырваться заканчивается неудачей, а эмоции на лице Сережи сменяются от гнева до настоящего ужаса. — Пусти, Олег! — Кто может быть гениальнее самого Разумовского, чтобы обойти его алгоритм фильтрации сообщений? Как киллер может проникнуть в полностью защищенное здание и знать, куда стрелять так, чтобы тебя не убить, но задеть пулей ради приличия и громких заголовков? Только ты, чертов эгоист, — буквально рычит эту фразу в лицо перепуганного Сережи, — только ты мог такое провернуть, никто больше. Не было нужно даже искать другого человека, способного провернуть такое, потому что он был ближе ко всем нам, чем я думал. Он был тобой. Разумовский прекращает попытки выбраться и перехватить ладони Волкова — он просто с отчаянием смотрит в его лицо и безмолвно молит «отпусти меня». Олегу становится противно от ситуации, Сережи, от самого себя; гадкое ощущение, будто он срывается на жертве, а не на настоящем ублюдке, разливается в грудной клетке с новой силой. — А ведь я до последнего не хотел верить во все твои «странности», о которых говорили буквально все вокруг, не хотел вспоминать и о тех, что сохранились в моей памяти, но когда сложил два и два… Марго помогала тебе разрабатывать соцсеть, а потом умерла, и с камер наблюдения в момент ее аварии стерты пять минут. Тебе ведь ни черта не стоит провернуть такое. — Он подавляет рвущийся наружу всхлип недоверия, когда осознает, что Сережа и не думает его разубеждать. — Ты в пятнадцать взломал сайт госуслуг, так что замести следы — проще пареной репы для такого влиятельного умного программиста, да? Ты убил свою помощницу, только чтобы в одиночку стоять во главе этой соцсети? Поэтому ты о ней никогда не вспоминаешь, хотя и назвал свой ИскИн в ее честь? Черт возьми! Он впечатывает Сережу в стену последний раз и отпускает, стряхнув руками так, будто надеется отмыться от неприятных прикосновений к Разумовскому. На глаза наворачиваются злые слезы от несправедливости происходящего. Он уже не контролирует себя. — И что дальше? Ты бы и Юлю убил, а, маньяк сраный? Да мне было бы на это похуй, понимаешь? — Рука машет в сторону двери резко и истерично, пока Олег даже не смотрит на Разумовского. — Похуй на все, что ты делаешь, только я не нанимался работать телохранителем киллера, телохранителем настоящего убийцы. Я завязал с этим пять блядских лет назад, а ты, — палец тыкает в сторону сжавшегося Сережи, — просто меня обманул… а я, идиот, повелся. Волков почти задыхается, а офис Разумовского, все картины и статуи в нем расплываются перед глазами неясным фоном. Так невыносимо горько осознавать, что человек, с которым столько всего связано, прогнил до основания. Точно так же, как и сам Олег — он уже давно стал черствым куском сухарика, черным угольком, который все еще намеревается загореться вновь, но все покатилось к чертям. Бежал от прошлого — и приплыл к нему обратно. Только уже не к счастливым детдомовским воспоминаниям, а к убийствам. К рукам по локоть в крови. К беспросветной тьме. — Это… это был не я, — тихо произносит Сережа сквозь короткий всхлип. Олег смотрит в потолок и уныло-истерично смеется без звука. Руки чешутся. Ему просто необходимо кого-то убить сейчас. — Это был не я! — уже более уверенно, но на грани истерики. Разумовский силится сделать пару шагов навстречу, но замечает злобный болезненный взгляд Волкова и останавливается на месте, подрагивая всем телом. — Кто? — Олег не хочет слышать ответ. Он спрашивает это так, ради приличия, наверное, потому что сейчас ему хочется лишь взвыть раненным волком из-за несправедливости происходящего. Его Серый… нет, его Серого больше нет. А может, никогда и не было. Он уже не знает, что реально. — Это… это все он! Взмах руки — Волков от неожиданности даже следит за этим жестом, с неким удивлением гадая, куда Разумовский хочет указать, но… его пальцы, сложенные пистолетом, застывают в миллиметре от виска Сережи. Секунда проходит в молчаливом оцепенении. Сережа глядит на Олега так, будто только что реально объяснил происходящее, а Волков продолжает смотреть на него, не мигая и ничего не понимая. Это какая-то шутка. Он издевается. Уже без знака вопроса. — Что? — Голова чуть склоняется вправо, будто рассматривание Сережи, явно пребывающего не в себе, с такого ракурса поможет лучше его понять. Олег надеялся, что его подозрения не подтвердятся, но это произошло, однако Разумовский не выглядит побежденным, обескураженным или злым, он… он нервничает и чего-то боится. — Ты ведь понимаешь, что происходит, ты должен понять! — Кончик пальца стучит по виску сильно и отрывисто, будто хочет пробить нежную тонкую кожу насквозь. Голубые глаза застилаются отчаянием, и босые ступни делают еще несколько шагов по холодному полу в сторону неподвижного Олега. — Это все он, тот, кто существует в моей голове и появляется, когда захочет, когда… когда я совершенно одинок. Это так трудно объяснить, но ведь ты это все и так прекрасно знаешь, Олеж, ты видел, что со мной происходит с самого начала! Сережа закрывает глаза, и еще пару мгновений офис наполняет мрачная тишина. Олег молчит. Все еще молчит, не желая и не имея возможности выдавить ни звука. — Я называю его Птицей, — почти безжизненно продолжает Сережа. — Потому что рисунки в тетрадках по математике приобретали очертания ворон, когда я был не в себе. Он… он со мной с самого детства. Мне приходилось защищать себя еще раньше, до того, как у меня появился ты, и потому он возник у меня в голове… потом начал отделяться и превратился в нечто обособленное, чужое и, главное, злое. Возродился из моей боли и стал моей обратной стороной золотой медали. — Олег неосознанно распахивает глаза, вспоминая золотые блики в голубой радужке. — Я говорил с Птицей, пытался его обуздать, контролировать, но он понимал меня слишком хорошо и, бывало, перехватывал контроль над телом. Иногда я видел свои действия со стороны, а иногда даже не помнил, что творил, потому что он чертовски силен. — Я… я не верю тебе, — срывается с губ прежде, чем Олег вообще осознает происходящее. Сережа его не слышит. — Но дело всегда было в том, что он проснулся во мне из-за глухого одиночества. Я всегда был один. Всегда. А потом… потом у меня появился ты. — Зрительный контакт они оба разрывают через пять секунд: Олег — от невыносимого безумия в глазах Разумовского, а Сережа — от порыва стыда. — Ты всегда был рядом, всегда защищал меня, и потому Птица стал мне не нужен… Он сопротивлялся этому, особенно в подростковом возрасте, но у меня почти всегда получалось запереть его в голове, пока ты был со мной. — Голос ломается, становится хриплым и звучит еще более убито. — Только потом ты ушел, и у меня вновь никого не осталось. И он упивался этим, а я был слишком слаб, чтобы бороться с ним, поэтому… поэтому даже «Вместе» придумал он для своих целей — посеять хаос, навести беспорядок с помощью главного оружия цифровой эпохи: Интернета. Я направлял все это в нужное русло, но не мог уследить за всем. Олега качает из стороны в сторону, словно он находится на корабле, попавшем в шторм — шторм, состоящий из эмоций, которые волной смывают его за борт и топят в непонимании, сомнении. Это звучит бредово, дурацки, совершенно невнятно, Сережа просто хочет оправдаться и делает это так нелепо… Но он действительно видел его золотые глаза, его странности, все видели его Птицу, когда он высвобождался и когда Разумовский был сам не свой… Щелк! В мозгу ломается последний барьер от одного простого осознания — тогда это тоже был Птица. Не Сережа, который притворялся, что не помнит всего, что между ними произошло. — Все это время… это был не ты. — Волков чуть осознаннее глядит на задыхающегося Разумовского, но видит не его, а отголоски ошибок прошлого — рыжего подростка, удивленно спрашивающего «о чем ты вообще говоришь?» и влюбленного паренька на своем месте, чья жизнь рушится карточным домиком от банальной невзаимности. — Ты действительно не понимал, о чем я тогда говорил. — Я догадывался, что в какой-то момент Птица тебя обидел и поэтому ты решил уйти в армию, но… я должен был тебя остановить и признаться тогда. Все было бы иначе. Я… он бы не успел наворотить столько проблем. А теперь слишком поздно все исправлять. Олегу кажется, что он сейчас взорвется — слишком до ужаса мучительный этот контраст боли за себя, переживаний тех самых моментов вновь и вновь и страха за Сережу. Что он пережил… что пережил сам Олег… Их судьбы и жизни такие поломанные, перекошенные каким-то жалким внутренним «я»… — Я не знаю точно, отправлял ли я те смс самому себе и нанял ли того киллера, чтобы убить себя самого. — Разумовский опирается на стену левой ладонью, словно ему просто необходимо найти то, на что можно положиться сейчас. — Я правда не знаю, но вполне в это верю… он бы мог это сделать. Ты… ты был прав насчет алгоритма фильтрации и того, что тот аноним знает слишком многое. Именно по этим же причинам я сам подозревал его, отчего и нанял именно тебя. Сережа всхлипывает, уже не скрывая свои слезы, делает шаг навстречу, протягивает руки, но оступается — Олег тоже машинально падает на колени вместе с ним и хватает его за ладони, удержав ослабевшее тело над каменным полом. — Когда ты рядом, Птицы нет. Он боится тебя, боится твоего присутствия, я не знаю! Чертовы таблетки не помогали в полную силу, а благодаря тебе мне становилось лучше. — Сережа дико вцепляется в пальто Волкова, будто боится, что тот сейчас обязательно уйдет. — Когда ты отправился в армию, я старался глушить твое отсутствие новыми знакомствами, всякими связями, новыми друзьями, но ничего не помогало, никто не мог заменить тебя, потому я и сделал все, что можно, чтобы ты стал моим телохранителем. Это так подло, но я будто знал — ты обязательно явишься ко мне, увидев, как поменялась «Радуга». Я не думал о тебе, о твоих чувствах, лишь понимал, что после произошедшего в детдоме ты не захочешь меня видеть, если это не будет связано с твоей работой… — Двойной тариф, — как-то отстраненно бормочет Олег, все еще держа руки Сережи своими ладонями, — я всегда рядом… всегда с тобой. — П-пожалуйста, — Разумовский слепо вперед тянется, в волосах своих же путается и слезы смаргивает, когда с губ срывается эта мольба, — пожалуйста, будь… будь рядом и дальше. Не уходи. Мрачная безнадежность в его голосе кроет второй волной и душит за горло холодными руками безысходности. Волков сгорает и тонет, наверное, впервые чувствуя так много всего за всю жизнь. Боль утихает, перерастает в неприятный зуд в затылке, потрясение все еще звенит в ушах ультразвуком, а ярость медленно сливается с печальной жалостью — ему жалко себя, Сережу, потраченные нервы и упущенный шанс на нормальную жизнь, ведь всего этого могло бы не произойти… Волков не знает, верить ли ему в происходящее или нет. Столько сомнений одолевают голову, а в груди просто стучит сердце, разгоняясь все больше и больше. Уже не такой холодный рассудок буквально умоляет взять себя в руки и отстраниться, но… Проблема в том, что Олегу не хочется это делать, зато очень-очень хочется, чтобы слова Сережи были правдивы. Чтобы существовала какая-то глупая злая Птица, а его Серый был таким, каким Волков всегда его помнил. Тем, кто сейчас уже натурально прижимается всем телом к Олегу и обнимает его, боясь отпустить, боясь, что он уйдет… — Я пойму, если ты не останешься, я тебя на все четыре стороны отпущу, Олеж, — шепчет исступленно куда-то в плечо или шею, — я все пойму, ты имеешь право, но пожалуйста, не оставляй меня одного… Волков думает о Марго, о Юле, о том, сколько всего еще мог натворить этот Птица и сколько всего ему еще придется раскрыть, чтобы разобраться в этом всем… Потом сдается — только на сегодня — и его руки несмело скользят по футболке Сережи, обнимая его в ответ. Легонько, совсем немножко, чтобы не пресечь границы дозволенного, не позволить себе лишнего, но все равно по-родному мягко и тепло, так что хочется заплакать. В прошлом было столько всего черного, изрезанного и страшного, но эти объятья напоминают — у него всегда был лучик света, которого он неизменно звал Серым и который был таковым в черно-белом мире маленького Волкова. Ну а все остальное… он подумает об этом завтра. Впервые отложит то, что может сделать прямо сейчас, на новый день…