Телохранитель гения

Наверное, это крайне неудачный момент для серьезного-серьезного разговора с Серым, но не терпится Олеже поскорее это сделать — сил ждать уже нет. Ну и пусть Серый злой-презлой из-за учителя по информатике, который явно знает меньше, чем сам парень, ну и что, что никто не оценил его шутку — смененные на всех школьных компьютерах заставки на фотографию с подписью «Must die» — Олежа уверен практически на все сто процентов, что Серый к этому разговору готов. Может, ему стоит больше думать о чужих чувствах, а не только о своих… — Серый? — Касание плеча робкое, почти нежное, когда парень из класса информатики на перемене весь красный вылетает и явно злится на что-то, так что едва ли не спотыкается, когда Олежа его придерживает. — Чего тебе? — не слишком дружелюбно осведомляется, голову не поднимает, смотрит куда-то в пол и портфель крепко в руках сжимает, нервно пальцами по нему постукивая. Олежа вздрагивает, вновь с мыслями собирается, явно волнуясь. — П-поговорить хотел? — Мимо другие дети снуют, на уроки разбредаются, и их присутствие нервирует, отягощает — Олеже стыдно перед ними и перед самим собой за то, что он сейчас сказать собирается. — Серый, просто знай… я давно хочу это сказать, но не пойми меня неправильно… ну в общем… Серый вдруг голову поднимает, рукой длинные волосы назад зачесывая — его хмурое лицо разглаживается, становится заинтересованным, но при этом хищным до жути, может, из-за странного оттенка глаз, а может, Олежа просто волнуется слишком… — Что такое, Олежа? — ласково и мягко спрашивает, ресницами похлопав. — Что ты мне сказать хочешь? — Ты мне… я тебя… влюблен я в тебя, Серый! — все-таки выпаливает, выдавливает едва слышно и краснеет от кончиков ушей. — С пяти лет, наверное… двенадцать лет влюблен! Под землю хочется провалиться, спуститься к самому ее ядру, чтобы заживо сгореть — вот настолько дико неловко и стыдно Олеже. Серый молчит. Размышляет о чем-то. Потом внезапно вперед подается, лицо Олежи ладонями обхватывая и в глаза всматривается с хитрецой, подлянкой в прищуренном взгляде. — Нравлюсь тебе, значит? Правда-правда? — чуть наивно будто бы переспрашивает, пока онемевший Олежа от несмелого счастья пошевелиться не может. — Интересно… Кивнуть все-таки получается, потом Олежа хочет по сторонам посмотреть, чтобы не видеть истинных эмоций Серого и не разочароваться в себе, но чужие ладони цепко его голову на место возвращают — Серый подается вперед и целует его. Требовательно. Чуть мягко и неумело, а еще очень мокро — вот что запоминает Олежа, готовый грохнуться в обморок от непередаваемого счастья. Это взаимность. Разумеется, это взаимность. Серый тоже его любит, это невооруженным глазом видно, и чего же Олежа тогда боялся? Только он приходит в себя и неуклюже ответить на этот поцелуй пытается, Серый тут же отстраняется и губы вытирает с озорным пугающим блеском в глазах. — Мне пора, — без эмоций выдыхает и, скрыв свое лицо рыжими волосами, поспешно удаляется прочь. В мире вновь появляются звуки и посторонние люди, снующие мимо ошалевшего Олежи, который, раскрасневшись, вслед удаляющегося Серого смотрит и млеет, млеет от нахлынувшей радости вместе с долгожданным умиротворением. Он влюблен. В него влюблены взаимно. И, наверное, Серый просто чувств своих перепугался, поэтому так поспешно и убежал прочь. Но они обязательно это обсудят. Вновь признаются друг другу, миллионы раз это сделают — как в тех дурацких книжках, что Серый ему постоянно подсовывает. Все у них будет хорошо. Верно?

***

— Значит, этот… Птица приходит, когда захочет, и задерживается, как ему вздумается? — Олег открывает от компьютера только для того, чтобы мигом оказаться у Сережи и забрать бутылку виски из его рук. Разумовский издает протестующий звук, но под серьезным взглядом Олега затихает, и позволяет убрать алкоголь обратно в шкаф. Чтение статей о раздвоении личности приходится отложить, потому что Волков ставит чайник кипятиться и заваривает чай. — Вроде того. Я постоянно пробую с ним договориться… он кажется мне отдельным человеком, но при этом является частью меня. Причем очень… очень большой частью. — Разумовский наблюдает за пузырьками в прозрачном чайнике и ежится. — Иногда Птица искажает мое мировосприятие в попытках захватить власть над телом, из-за чего я не могу адекватно контролировать свои действия, иногда… полностью вымещает меня из моего тела. — И ты не пробовал лечиться? Наблюдаться у психиатра? — Все разводят руками. Прописывают эти таблетки, — краем глаза можно заметить, как Сережа чуть кривится, — но помогают ли они на самом деле — загадка. Чаще всего мне кажется, что все зависит лишь от меня самого, если мне хватает сил подавлять влияние, я это делаю, если нет… просто сдаюсь. И как-то так получается, — опускает глаза, — что рядом с тобой у меня гораздо больше шансов его победить. Волков смотрит на свистящий чайник и чуть прикрывает глаза. В это все еще слишком трудно верить. Раздвоение личности, Птица, исчезающий, когда рядом есть Олег — все это чересчур фантастично. Нереально. Не поддается логике холодного рассудка, который все больше отступает на второй план, что так непривычно и даже неправильно… — Значит, сейчас ты его не чувствуешь? Сейчас он не с тобой? Олег снимает чайник с плиты и выразительно смотрит на Сережу. Сморщенный лоб, напряженный и слегка стеклянный взгляд голубых глаз — нет, Разумовский просто не может врать, он действительно углубляется в себя и ищет что-то внутри… — Я его не слышу. И не вижу, — наконец признается чуть облегченно. — Иногда ты рядом, но его недовольный голос все еще есть в моей голове, а сейчас… его нет. Совсем. «Можно ли избавиться от него навсегда?» задумывается Олег. «Если я подниму свои связи, найду лучших врачей и психиатров, да хоть к знахарке какой-нибудь пойду — этот Птица исчезнет?» Рука хватает чайник и тут же отдергивается — Олег шипит, когда горячая вода ошпаривает ладонь при неосторожном движении пальцев, а чайник едва ли не падает на пол. «Проклятье, вот что происходит, когда я отвлекаюсь!» раздраженно чертыхается про себя, все-таки заваривая чай. Сережа подскакивает, тут же метнувшись к холодильнику. — Нужно приложить лед! Или нет, давай я сейчас найду одну мазь… Волков молча с неким яростным упорством разливает чай на две чашки, стараясь игнорировать действия Разумовского, пока тот не оказывается слишком близко и не берет его пострадавшую ладонь с особой настойчивостью — Олег вздрагивает, но позволяет Сереже легкими касаниями втереть мазь в пострадавшую кожу. Хочется вырвать руку и наказать Разумовскому больше никогда ее не трогать, хочется самому «зализать» эту рану, но такое неожиданное проявление заботы рождает необычайную теплоту в солнечном сплетении. Когда об Олеге кто-то вообще заботился? Да и делал ли это не Сережа? В глазах странно щиплет — приходится моргнуть, чтобы избавиться от этой пелены и более четко видеть лицо Разумовского, с точностью перфекциониста завязавшего бинт поперек ладони. Его тонкие пальцы проходятся по ткани, проверяя что-то, потом более смело скользят вниз, к запястью, будто ребенок с детским любопытством пытается потрогать все, что находится близко к нему… Олег, испугавшись, осторожно убирает руку и отворачивается, не понимая своих эмоций. Пальцы более аккуратно цепляют чашку и передают ее Сереже, выглядящему слегка разочарованно. — Значит, Птица мог… убить Марго? — все-таки спрашивает о том, что на душе давно лежит. — Марго? — Разумовский шарахается в сторону, нервно отпивает чай. — Почему ты вообще так часто о ней вспоминаешь? — Неважно. То есть важно, но не для тебя в данный момент, — уклончиво отвечает Олег, тоже отхлебнув горячий напиток. — Я пытался узнать, как произошла та авария, в которой она погибла, но не смог дойти до истины, поэтому спрашиваю прямо. Тебе… Птице было выгодно убийство Марго? — Ты думаешь, я… он подстроил эту аварию? — Удивительно, как они оба стараются разграничить действия Сережи и его альтер-эго и как у обоих это получается с трудом. — Но зачем? Не понимаю. — Марго могла казаться конкурентом. Может, ему хотелось, чтобы ты… только вы двое занимались этой соцсетью. — Чай на губах и языке оставляет странную невкусную горечь — Волков и не вспомнит, как давно пил не кофе или минеральную воду. — Хорошо, если предположить, что он связывался с наемником с твоего телефона или через твой аккаунт, сообщения должны были сохраниться? — Я уже проверял, — чересчур быстро отзывается, грея обе ладони о теплую чашку. — Сразу, как только начал подозревать себя… ничего не нашел. Мне, как владельцу аккаунта и админу соцсети, доступна функция просмотра… гм, в общем, я могу посмотреть, когда я был онлайн, во сколько заходил на свою страницу и во сколько выходил, — разъясняет чуть понятнее и взволнованно, — и это время всегда совпадало со временем, когда я был в себе, в сознании. Могу доказать! Олег слегка удивляется такому рвению — он даже не успел попросить Разумовского сделать это — поэтому чуть обескураженно наблюдает за тем, как Сережа сам, метнувшись к компьютеру, отыскивает нужный раздел и выводит его на большой экран, показывая многочисленные даты, числа, цифры… «Хочет помочь. Действительно хочет помочь», будто бы нехотя осознает, вежливо кивая и уверяясь, что аккаунт в «Вместе» не является вариантом. А ведь было бы гораздо проще, не будь этой Птицы… — Сообщения на телефоне тоже пусты. Он мог их стереть, но я не знаю, стал бы он это делать, — признается Сережа, очутившись рядом и теперь всучивая свой телефон прямо в руки Волкова, едва ли не расплескавшего чай в очередной раз. Его странная настойчивость слегка настораживает, но Олег все-таки принимает мобильник и легонько скользит взглядом по отправленным Сережей смс. Юля, Шура — работник кафе на первом этаже Лахта-центра, еще пара рабочих из «Вместе», Игорь… «Игорь?» изумляется Волков, машинально тыкнув на знакомое имя. Это действительно оказывается Гром — Сережа писал ему после разговора с Волковым, видимо, что-то слышал, поэтому уточнил, зачем он приходил, но Игорь отвечал явно неохотно и лаконично… «Значит, они больше не общались». Волков не знает, почему чувствует эту странную смесь удовлетворения и некоторого разочарования — какая-то теория, возможно, не подтвердилась, но зато Гром и Разумовский больше не пересекались… — Мы не можем исключать вероятность, что дело не в Птице, — наконец заявляет, вручая телефон обратно. Сережа, поперхнувшись чаем, пьет его маленькими и быстрыми глоточками. — Так что все равно остаемся начеку, пока завтрашнее мероприятие не пройдет. — О да, следуем двойному тарифу, — слабо улыбается Сережа, нервно поправляя пряди волос. Олег смотрит на этот жест, осознавая, что Разумовский всегда теребит волосы, когда сильно волнуется. В этом есть что-то такое человеческое, обыденное и свойственное нормальным людям, но видеть это так непривычно. Есть у Волкова выдающие его привычки? Да вряд ли. Он же никогда не волнуется. Никогда… Пальцы чуть надавливают на веки, протирают глаза и помогают яснее взглянуть не только на мир, но и на всю ситуацию. Сделать это трудно — Олег уже слишком далек от рабочего состояния, которое было у него на момент первой встречи с Сережей, и сейчас в голову лезут всякие посторонние мысли о прошлом, том поцелуе — совершенно единственном в жизни Олега — крупной ссоре… — Олеж, — Сережа как мысли читает, робко шагает вперед и за плечо осторожно его трогает, так, будто боится поранить, — знаешь, я… я столько раз думал над тем, что сделал не так тогда, каким образом сподвигнул тебя пойти в армию, и каждый раз задумывался о Птице, которого иногда не контролировал, будучи нестабильным подростком, а сейчас, сейчас ты сам согласился, что это был не я… Нет, хватит. Волков пробует уйти в сторону, и тогда Сережа с запалом действует настойчивее — теперь обе его руки на плечах Олега лежат, а сам он вперед чуть наклоняется и требовательно в глаза вглядывается — прямо как сам Волков делал в детстве, когда хотел Серого успокоить. — Что бы тогда ни произошло, что бы я и он тогда ни сотворили вместе… прости меня. Пожалуйста. — В голубой радужке самое настоящее отчаяние написано, а Олежа просто не знает, что сказать, да и в сухом горле все слова застревают в любом случае. Противоречие между уже не новыми эмоциями и желанием вновь стать бесчувственной машиной сейчас совсем небольшое и не такое уж неприятное, однако все еще скребущееся, как кошки, на душе. — Если бы я мог вернуться туда и все исправить, я бы непременно это сделал. Я бы все изменил. Настучал бы себе по голове, перестал бы быть таким идиотом, начал бы замечать очевидное, начал бы ценить тебя так, как ты этого заслуживал… заслуживаешь даже сейчас. Все бы поменялось. «Но уже ничего не может измениться», смутно осознает Олег, вздрагивает — пальцы Сережи слишком смело и одновременно с этим боязненно скользят по легкой щетине на острых скулах Волкова. «Ничего, ничего уже нельзя поменять, понимаешь? Уже поздно» — Прости меня, — как заведенный повторяет, словно является заевшей пластинкой, — прости, я не знаю, сколько раз мне нужно извиниться, чтобы ты понял, что я испытываю, да наверное, всей бесконечности для этого не хватит, но я хочу все же попытаться наладить хотя бы то, что мы имеем сейчас… Олежа честно хочет возразить, высказать то, о чем думает, сказать, что ему ничего уже не нужно, что это нужно было тому семнадцатилетнему разбитому парню — но не может. Потому что чувствует себя как раз-таки тем самым подростком — вновь влюбленным и вновь надеющимся на шанс получить счастье… Цветок нежности, проросший сквозь твердый черный асфальт, под который Олежа некогда закатал все свои чувства, упрямо растет вверх, но подавляется после легкого скрежета металла, едва ли доносящегося до острого слуха Волкова. Пистолет все еще за пазухой. В кармане пальто — все еще блокнот с тремя простейшими правилами, которые ну никак нельзя нарушить. В прошлом — все еще такая тьма, наполняющая Волкова, и нельзя допустить, чтобы она коснулась Разумовского. — Серы… Сереж, — Олежа все же перехватывает его пальцы, делает это аккуратно, почти нежно, потому что все-таки спугнуть их обоих не желает, — на данный момент твои извинения мне не нужны. Сейчас нужно… чтобы ты был в безопасности. — Спустившись ниже, ладони гладят тонкие запястья Разумовского и не спешат их отпускать, а под подушечками пальцев, надавивших на выступающие синие вены, чувствуется бешеный ритм сердца. — Особенно если она все-таки исходит не от тебя, а извне. И я хочу сделать все, что потребуется, для того, чтобы тебя защитить. «Это моя работа», добавляет мысленно, но не высказывает вслух — знает, что тогда между ними появится огромная пропасть. — Завтра в больнице будет много людей, детей в частности, и нам необходимо хорошо подготовиться. — Последние осторожные касания — и Олег все-таки отпускает Сережу, но все еще слишком близко к нему стоит, будто бы даже его дыхание на своем лице почувствовать может. — Наемник нагрянет, я уверен, и у меня уже есть план, как его поймать, однако нам потребуется помощь еще одного человека… и поездка в ту самую больницу, чтобы я изучил все этажи. — Хорошо. — Сережа медленно несколько раз кивает, и черты его становятся чуть более жесткими, но колеблющимися, словно он тщетно старается настроиться на нужную волну. — И кем же будет этот третий человек?

***

Офис маркетингового отдела «Вместе» Олег изучал только на плане здания и по фотографиям, поэтому слегка по-другому представлял это место — сейчас же перед ним предстает довольно уютное помещение с ровно расставленными квадратными столами, на которых красуются стопки бумаги и мониторы компьютеров; вся комната выглядит идеально, ровно, аккуратно, но этот перфекционизм не выглядит строго-официально и разбавляется улыбающимися расслабленными работниками в свободной одежде, активно работающими над чем-то. Юлю они с Сережей обнаруживают, когда ее красная макушка двигается между столами, а звонкий голос раздает рекомендации — в пиджаке и белоснежной рубашке только Пчелкина и выглядит формально, даже ее обычно веселое лицо приобретает требовательные черты. — Пост в «Вместе» о завтрашнем мероприятии напишет Исаева, фотографии тебе перешлет Чайкина, которая будет присутствовать на мероприятии. — Женский голос тоже звучит довольно строго — Олег даже слегка приподнимает брови, видя, как мастерски Юля переключается с одного дела на другое: то допишет строчку на чьем-то компьютере, то укажет пальцем на ошибку, то просто удовлетворительно кивнет, и при этом успевает не отрываться от чтения книги, которую держат слегка подрагивающие руки. — Завтра важный день, поэтому сегодня выжимаем себя по максимуму, девушки! — Девушки? — Волков и правда убеждается, что весь коллектив состоит из женщин. — Почему только девушки? — на всякий случай уточняет у Сережи, смущенно потирающего локоть. — Я дал Юле полную свободу, когда сделал ее начальницей, если так можно это назвать, маркетингового отдела, поэтому это полностью ее инициатива. — Он жмет плечами и машет рукой, когда Юля наконец их замечает. — Результат от этого не становится менее эффективным, а Юле, наверное, так комфортнее. Понимаешь, был случай, когда на нее напал какой-то мент… Марго весь вечер ее чаем отпаивала после этого, настолько Пчелкина перепугалась, тогда они и подружились. А еще с тех пор Юля не особо доверяет мужчинам и всегда носит с собой перцовку… — Но тебе верит? — Олег улыбается краешком губ. — Ему верю, — подтверждает Пчелкина, ответив Волкову такой же улыбкой, когда оказывается рядом с мужчинами и ожидающе на них уставляется. Ее пальцы постукивают по толстому переплету книги, на котором заостряется внимание Олега. — Иначе бы не стала на него работать. Но кому, как не тебе, Олежа, это понять, да? Их переглядки короткие, но понимающие — оба вспоминают их последний разговор и решают не посвящать Сережу в его содержание. «А ведь Юля была права насчет него», осознает Олег. «Насчет его странностей… значит, я могу довериться ей на какое-то время. Только сейчас. Не больше». — Завтра нам понадобится твоя помощь, — все-таки выговаривает Волков. — Тебе нужно принять участие в моем плане. — Как грубо, — Юля поджимает губы, не одобряя такой тон, на секунду отворачивается, проверяя, что работа в офисе идет полным ходом, и наконец вновь смотрит на хмурого Олега, — я, конечно, помогу, чем смогу, но не считаю быть обязанной играть по твоему сценарию и жертвовать собой. — Я бы тоже не хотел подвергать ее излишней опасности, — замечает Сережа слегка взволнованно. — Может, все-таки позвать кого-то другого? — В излишней опеке я тоже не нуждаюсь, — мягко замечает Пчелкина. — Кого-то другого позвать не получится, — решительно пресекает все споры Олег. — Мне всего лишь нужно, чтобы Юля сопровождала тебя на завтрашнем мероприятии. Если… когда наемник придет, жизни многих детей будут подвергнуты опасности, но по моим расчетам никто не пострадает, если вы оба будете действовать слаженно и сообща. — Волков чуть задерживает дыхание. — В этот раз нужно будет не только обезопасить всех и предотвратить смерти. В этот раз я хочу поймать того наемника. Юля и Сережа переглядываются с таким видом, что Олегу даже становится обидно. — Надеюсь, мне вручат два пистолета, только применять их я буду не на себе, — наконец разряжает обстановку с помощью легкой шутки Юля и взмахивает книгой. Волков все-таки считывает название «Темные аллеи» Бунина и недоуменно жмет плечами. — Ты же читал их в десятом классе, помнишь? — уточняет Сережа. — «Кавказ». Муж застреливается из двух пистолетов. Поэтому Юля так и… — Да, я понял, — обрывает его Олег, поморщившись. — Нет, никаких пистолетов… перцовку можно будет взять, максимум электрошокер или нож. Желательно взять наемника живым и не слишком сильно его поранить. При взгляде на Сережу становится ясно, что такая идея ему не нравится — Олег и сам вспоминает, как тот таинственный человек в капюшоне едва не всадил пулю ему в голову, и внутри начинает кипеть едва ли подавленная ярость. «Больше никаких промахов. Никаких пуль. Даже если этого киллера нанял Птица, даже если Сереже никогда ничего не угрожало… я в этом буду убежден до самого конца. Пойму, что является настоящей правдой». — План таков…