Телохранитель гения

— … а потом я говорю директору «нет, его чуть не убил не я, а гравитация!», представляешь? — Серый смеется, почти смехом давится, довольный своей шуткой, а Олежа смотрит на него бесконечно долго и не понимает, что не так. Почему это происходит? Почему Серый ведет себя так… нормально, будто ничего и не было? — Серый! — не сдержавшись, рявкает, а потом в ужасе себе рот зажимает, передумав говорить. — Да? — Тот брови поднимает, останавливаясь и ласково глядя на парня. — Что такое, Олежа? «Что такое? Что такое?!» ревет внутри яростная обида, снаружи проступая лишь влагой в глазах. Олежа на Серого вновь смотрит, какую-то подсказку ищет, но не находит. — Почему? Почему ты себя так ведешь? — с горькой безысходностью спрашивает, уже не скрывая свои чувства. — Прошло два дня, я думал, мы поговорим об этом, но ты будто забыл! — Забыл что? — Серый хмурится — явно пытается понять, что происходит, и беспокоится из-за отчаяния Олежи. Сердце пропускает удар — ну не может же он действительно не помнить? — То, что произошло… — Воспоминания о сладком-сладком поцелуе щеки румянцем обжигают и мешают здраво мыслить, однако Олежа головой качает, морок сбрасывая, и упрямо на Серого продолжает смотреть, даже за руку его хватает. — Не притворяйся, что этого не было! Если не понравилось, то так и скажи! Я же тоже впервые такое чувствую! — Ты чего делаешь? — Серый уже выглядит напуганным, особенно когда Олежа в порыве странного чувства его плечи сжимает и за них встряхивает. — Ты о чем вообще? Остынь, приятель! — Зачем ты притворяешься? Для тебя это все шутки? Для меня нет! — Он Серого отпускает, но продолжает умоляюще на него глядеть. — Для меня это все было реальным, понимаешь? Так в чем дело? Почему ты ничего не хочешь объяснить? — Потому что я понятия не имею, что ты от меня хочешь! — Серый звучит устало, но в голосе то и дело обиженно-агрессивные нотки проскальзывают. — Ты в последнее время какой-то странный, — добавляет чуть мягче, — может, не стоит всю ночь рубиться в psp? В любом случае, пойдем. Виктория Викторовна не потерпит, если мы опоздаем на математику. Олежа смотрит на удаляющегося Серого и чувствует себя… пустым. Совершенно выжатым, так что даже и плакать уже не хочется. Внутри — лишь холодное непонимание происходящего. Неужели для Серого все это было игрой? Фальшью? Просто насмешкой? Неужели Серый просто попользовался им ради забавы, а теперь притворяется, делает вид, что ничего этого не было? Неужели ему просто плевать на чувства лучшего друга?.. Но ведь он никогда не умел притворяться, а сейчас его удивление было таким искренним, будто бы и не поддельным совсем… Внезапно ему становится так больно, что рука невольно ложится на грудь, туда, где сердце — а оно, кажется, и не бьется. Сломалось. Остановилось после осознания, что любовь не была взаимной. Что Олежа столько лет размышлял над своими чувствами и так сильно боялся признаться, а теперь это все оказалось напрасным. Да и не стоило ему никогда надеяться на хороший исход. Это ведь глупо. Олежа виноват сам — напридумывал себе чего-то, а теперь разочаровывается. А теперь вся жизнь, все семнадцать лет карточным домиком перед глазами сыплются и растворяются в пустоте. «Дурак, дурак!» отчаянно корит себя, мечтая укрыться в тесной комнатушке и вдоволь разреветься, расплакаться как девчонка, та самая, которой в дешевом бульварном романе отказали в любви. «Какая же ты тряпка… никчемная, не имеющая в жизни ничего, кроме любви, тряпка…» Еще одно осознание точно под дых ударяет, и Олежа даже на колени опускается, ослабев. У него ничего больше нет. Никакой надежды на светлое будущее. Был Серый — и с ним связаны все по-детски глупые мечты. А сейчас не осталось вообще ничего.

***

Зеленые стены детской городской больницы под номером два слегка давят на сознание, напоминая старое помещение детдома, когда Олег размеренно шагает по коридору сзади медсестры, увлеченно болтающей с Сережей и Юлей. В воздухе пахнет лекарствами и странной тоской, однако в уныние впасть окончательно невозможно — оно нарушается постоянными вспышками камер и тихим шепотом журналистов, пришедших на такое важное крупное мероприятие: посещение больницы Сергеем Разумовским. Олег мельком глядит прямо в камеру Исаевой, переводит взгляд на журналиста, тянущего микрофон прямо к лицу Сережи, перегибаясь через поставленные ограждения, и кривится — он хорошо помнит этого чудика с первого федерального канала. «Неужели Серый теперь настолько знаменит, что даже пропагандисты им заинтересовались?» с некой насмешкой думает он, выразительно качнув головой, когда проходит мимо этого самого выскочки. Разумовский всеми силами старается слушать медсестру и улыбаться врачу, провожающему их по коридору, но иногда все же отвлекается и бросает мимолетные взгляды на журналистов — ему явно не нравится такое повышенное внимание к себе и к происходящему, судя по кислому выражению лица. «Добрые дела должны совершаться в тайне, а не на камеры». — Когда я рассказала Даниле, что сюда приедет сам Сергей Разумовский, он настолько обрадовался, что у него чуть сердце не остановилось! — Медсестра натужно смеется, а Сережа бледнеет от такой шутки. — Мы его еле откачали… Поэтому ваш приход решили оставить в тайне для той части детей, которая до сих пор не в курсе вашего прихода. Надеюсь, вам можно будет контактировать с детьми, или ваш, — она поворачивается к Волкову, не очень одобрительно глядя на него, — телохранитель никому не позволяет вас касаться? Волков хмуро поправляет халат, который его заставили надеть на входе. «Ну поскандалил маленько, когда у меня попытались отобрать пистолет, чтобы детей не пугать, но зачем так смотреть, будто я виноват во всех болезнях у ребят?» думает он и игнорирует вопрос. — Все в порядке. — Сережа тоже поправляет мешковатый белый халат и расправляет под ним свой фиолетовый пиджак. — От детей нет никакой опасности, да и в любом случае я пришел сюда для того, чтобы пообщаться с ними, узнать их получше. — И вложиться в эту больницу, разумеется, — добавляет Пчелкина, похлопав Разумовского по плечу как старого приятеля. — Этот прекрасный молодой человек уже перевел два миллиона долларов на счет этого заведения, но нам бы хотелось не ограничиться такой суммой, если мы убедимся в необходимости. — Конечно, конечно, — кивает медсестра, не понятно на чей вопрос отвечая, — просто детей… детей слегка пугают охранники и пистолеты… — Это для их же безопасности, — миролюбиво разъясняет Пчелкина, вовремя скорчив любезную мину, когда Исаева наводит на нее свой объектив. — После инцидента с презентацией «Вместе» мы учли наши ошибки и пришли к выводу, что так будет лучше для всех. «Да она прирожденный оратор», отмечает Олег, когда они все останавливаются у двери, перед которой грозно стоит нанятый Олегом охранник. Наемники Волкова находятся в больнице повсюду, на каждом этаже, четко расставленные по своим позициям, и полиция оцепила это здание, но что-то подсказывает, будто этого никогда не будет достаточно и таинственный человек в капюшоне сейчас где-то рядом… — В первую очередь мы покажем вас детям, которым… гм, возможно, осталось не так долго, отчего мы хотим, чтобы их мечта — встреча с кумиром — осуществилась как можно скорее. Я так рада, что вы согласились к нам прийти, несмотря на всю ситуацию и все препятствия на вашем пути! — все-таки восхищенно выдыхает медсестра. — Вы такой святой человек, а в их глазах будете самым настоящим героем! — Ну что вы, — на щеках Сережи появляется искренний румянец, — я просто люблю детей и желаю им всего наилучшего. Мое присутствие здесь — меньшее, что я могу для них сделать. «И все-таки ему стоит поучиться строить свою речь у Юли», резюмирует Волков, подавая знак наемнику. Тот молча сторонится, пропуская их в палату и тут же принимаясь вновь охранять дверь, задерживая всех журналистов — только Исаева успевает юркнуть в щель между стеной и дверью, прежде чем последняя захлопнется и отрежет их от всех остальных. Теперь в палате помимо детей присутствуют только они вчетвером, врач и медсестра, да и вряд ли кто может сюда проникнуть — Волков даже задумывается, смогли ли они окончательно раздавить вероятность очередного покушения на жизнь Разумовского таким способом. Ведь Олег рядом. Олег следит за всем, а за дверью — куча охранников. Да и Юля все еще здесь. Все еще готова последовать их плану… — Дети, знакомьтесь, — ласково произносит медсестра, когда любопытные пары глаз уставляются на гостей, — это Сергей Разумовский. Основатель «Вместе». И… его друзья. По палате разносится удивленный ропот, а потом дети как по команде срываются с места и подбегают ближе — рука Олега даже неосознанно ложится на пистолет, но он одергивает себя, продолжая смотреть, как их троицу обступают со всех сторон. — Сам Разумовский? Очуметь! — Не очуметь, а по-настоящему охуеть можно! — Данила! — возмущается медсестра, топнув ногой. — Следи за языком! Что твоя бабушка скажет, если я ей об этом расскажу? И вообще, дети, поспокойнее, не наседайте на гостя так сильно! — В-все в порядке! — не очень уверенно выдавливает Разумовский, тоже явно не ожидав, что к нему проявят такой огромный интерес. — Всем привет? — Откашлявшись, он присаживается на корточки и с готовностью обнимает какую-то темноволосую девочку, смело кинувшуюся с объятьями на гостя. — Ох, я даже не думал, что у меня здесь будет столько фанатов. Олег чуть настороженно смотрит, как Сережа, заранее приготовивший черный маркер, расписывается на чьих-то руках, футболках или листах бумаги, а с кем-то даже успевает сфотографироваться. Детям лет десять, не больше, они выглядят вялыми и действительно больными, но донельзя счастливыми сейчас, когда Разумовский старается уделить внимание каждому. «Онкология, значит», грустно думает Олег, стараясь запрятать лишние эмоции поглубже в себя вместе с воспоминаниями. «Значит, у большей части этих ребят не будет никакого будущего…» — А кто это? — спрашивает та бойкая девица, тыкнув в сторону улыбающейся Юли. — Я видел ее по телику! Она вместе с Сергеем! — Его девушка? — Да, точно, девушка! — Не совсем, — Юля тоже присаживается на корточки и обворожительно улыбается, — просто помогаю этому чудесному человеку, — ее язык легонько проходится по губам, — с рекламой «Вместе» и организовываю мероприятия вроде посещения этой больницы. А вот он, — внезапно ее рука указывает на Олега, — очень-очень близок Сергею. — Юля! — ахает Разумовский от такого наглого намека. Волков тоже едва ли не воздухом давится, когда ребята удивленно уставляются на него, и в их больших глазах читается смесь робости и даже страха. — Дети, давайте поговорим о вас, а не обо мне, — поспешно переводит тему, едва ли выкручиваясь из неловкой ситуации. Юля хмыкает и подмигивает Разумовскому после того, как он посылает ей уничтожающий взгляд. — В конце концов, я нахожусь здесь ради вас. Осмелев, он треплет девчушку по голове и улыбается — Олег видит на его лице если и не любовь к маленьким созданиям, то по крайней мере настоящую симпатию к окружающим его ребятам, искреннюю улыбку на губах и блестящие глаза. Наверное, он тоже сейчас вспоминает, что когда-то был точно таким же — маленьким, вечно болеющим и не знающим, что его ждет… — В это трудно поверить, но мы с вами схожи гораздо больше, чем вы можете представить, — чуть заговорщицки произносит он. — Дело даже не в том, что иногда я чувствую себя ребенком — слегка беспомощным, маленьким, ничего не умеющим — скорее наоборот: я вижу в вас самых настоящих взрослых супергероев, которые уже в таком возрасте сражаются против болезни. Да-да, супергероев, потому что, как говорит моя хорошая знакомая, супергерой — это тот, кто победил суперзлодея. А суперзлодеем не обязательно может быть человек. — Они с Юлей переглядываются, и Пчелкина отвечает ему натянутой улыбкой. «Интересно, Юля писала ему эту речь или нет?» легонько шутит про себя Олег, наблюдая, с каким рвением дети впитывают в себя эти слова. — Это может быть плохое самочувствие, отсутствие сил и даже рак… — И мы справимся с ним? — неуверенно спрашивает рыжеволосая девочка. — Правда справимся? Олег видит, как Сережа нервно облизывает губы — сейчас начнет врать, от того и волнуется. Но по-другому ничего не сделаешь. — Разумеется. — Разумовский звучит почти правдиво. — Но только не в одиночку — я здесь для того, чтобы вам помочь, потому что со всеми неприятностями легче справиться в команде. Вместе. — Пальцами он изображает символ «пацифик», и дети завороженно повторяют за ним символ социальной сети. — Но не будем о грустном! Давайте помечтаем! Мне не терпится узнать вас получше. Как вас зовут? Кем вы мечтаете стать? — Я хочу быть программистом! Как вы! — с гордостью заявляет Данила, бойко ударив себя в грудь. — Хочу работать на вас! Или, — чуть побледнев, он заходится кашлем, но старается выпрямиться и гордо произнести, — или свою компанию открыть! Стать гением! — А я — в актрисы пойду! — обрадованно вторит темноволосая девочка. — Хочу играть в кино! Сниматься в боевиках! Как Лара Крофт! — А я книгу напишу! Обязательно! Через десять лет все прилавки будут красоваться золотой надписью «Лилия Романова»! — А я… хочу стать врачом. Этот голосок доносится сзади и звучит совсем тихо, однако Олег слышит его самым первым — потому что он звучит до жути знакомо. Холодок пробегается по спине, когда Волков поворачивается и уставляется на девочку, единственную лежащую в постели и не вставшую на ноги при встрече с Сережей. С последней встречи с Олегом ее лицо стало еще более бледным и осунувшимся, голубые глаза посерели, а редкие-редкие белокурые волосы разметались по подушке, но Волков ее узнает, узнает так отчетливо, что внутри все надрывается. «Как же ее… Лера! Точно! Лера Макарова! Она была в «Радуге»…» вспоминает он, кажется, перестав дышать. Нет-нет, этого не может быть. Она же не выглядела такой больной, как сейчас. Всего лишь кашляла немного… Сережа тоже обращает на нее внимание — опускает на пол другую девочку, которую до этого держал в своих объятьях, и неровной походкой направляется к кровати. Лера пытается привстать на локтях, но силы, видимо, совсем покидают ее тело, поэтому ей остается лишь улыбаться, когда Разумовский присаживается на краешек ее койки и серьезно всматривается в ее лицо. — И каким же… каким врачом ты хочешь стать? — Его голос подрагивает, да и Олегу трудно сдержать свои эмоции. Весь мир перед глазами будто покачивается, дрожит, вращается… «Нет, она поправится, должна поправиться!» вопит мысленно, сам не зная отчего. «У нее будет будущее, обязательно будет, не как в прошлый раз…» — Не знаю, — Лера улыбается потрескавшимися губами и сухо-сухо кашляет, — может, офтальмологом, может патологоанатомом — чтобы как… как в том самом сериале… работать вместе с детективом… просто хочу помогать людям… но… Кашель, вновь разрезающий тишину в палате, бьет по ушам Олега сильнее, чем обычно, и кажется таким булькающим, будто Макарова непременно выплюнет свои легкие. Волков прикрывает глаза, но картина отпечатывается на обратной стороне век, а противные внутренние демоны тут же вырываются на волю, воспользовавшись случаем, начинают рисовать ее еще более яркой, кровавой, детальной… — Но этот рак… рак легких вряд ли поможет мне в этом… он так быстро прогрессировал и так поздно был обнаружен. — Лера, кажется, всхлипывает — или этот звук донесся со стороны Сережи? А может, самого Олега? Или Юли, прикрывшей рот двумя ладонями? — Ничего страшного! — Макарова пробует улыбнуться. — Только Лешку жалко. Он останется в детдоме совсем один. — Не останется. — Разумовскому удается произнести это почти сухо и твердо. — Обещаю. Он… он не будет один. Сейчас он не решается подбодрить девочку обещанием о светлом будущем. Олег жмурится, качает головой, пытаясь прогнать туманные воспоминания, корит себя за то, что пришел сюда. «Я это исправлю. У меня еще есть деньги. У Сережи еще есть деньги. Я ее спасу. Смогу же. Хотя бы один раз не ошибусь». — Потому что… потому что мистер Волков его заберет? Вздрогнув, Олег понимает, что Лера смотрит сейчас прямо на него. Все смотрят — даже Юля разлепляет веки и мокрыми глазами глядит на Волкова, не мигая. — Ч-что? — только и выдавливает он. Сережа, сам не свой, смотрит куда-то сквозь него. — М-мистер Волков. Так вас… Татьяна Михайловна звала, я помню. Вы каждый год… каждый год приходили к нам, к Лешке. Вы его заберете? Олег внезапно ощущает себя таким бессильным перед происходящем, что открывает рот, но не выдавливает ни звука. Что он может сказать? Отказать, разочаровать болеющую девочку? Надавать пустых обещаний? А может, открыть правду, так и сказать «я — профессиональный известный наемный киллер, и на моих руках была кровь ребенка, ты уверена, что хочешь, чтобы я усыновил твоего брата»? Волков вздрагивает снова, но через секунду осознает, что дрожит вовсе не сам — это пол внезапно идет ходуном, так что кто-то из детей, неловко взмахнув руками, приземляется на пятую точку. Повисает тишина; пол вновь дрожит, шатается, пока Олег вслушивается и старается понять, что происходит. «Наемник где-то здесь? Что происходит?» не понимает Олег, резко вытянув руку вперед. — Без паники! Все прижмитесь к стене и сядьте на пол! — успевает произнести до того, как оглушается звуком взрыва. Ноги теряют точку опоры, и Волков летит куда-то вниз — вместе с Сережей, какими-то детьми, одной из медсестер… Олег приземляется почти на ноги, делает кувырок, вскакивает; руки тут же выхватывают пистолет и наводят его на сгустившийся воздух, но там никого не оказывается. Взгляд наверх — со второго этажа на него в некоем ужасе смотрит Юля, прижимая к себе ребенка, которого успела поймать перед падением. «Он не просто решил напасть, он… он устроил взрыв!» осознает Волков, все еще держа пистолет перед собой и как можно скорее оглядываясь, когда стена впереди буквально лопается, и его отбрасывает ударной волной назад. Жар опаляет щеки, дышать становится труднее — Волков кое-как поднимается, вновь приходя в себя, вглядывается в пространство, мутное из-за пыли и дыма — кажется, замечает рыжую макушку Сережи, пытающегося подняться или поднять какого-то ребенка, направляется к нему… — Уходите! Все! — рявкает как можно громче, чтобы его услышали и этажом выше. — Эвакуируйтесь! Чуть не споткнувшись о какого-то кашляющего ребенка, он берет его на руки и хочет вручить медсестре, но та без памяти лежит под небольшими обломками бетона, поэтому Волков, зажимая себе рот рукавом, наклоняется и бьет ее по щекам, пытаясь привести в сознание. «Дети, нужно спасти детей, ну же. Вставай!» думает он, видя, как девушка едва ли шевелится. Несмотря на жар, из-за которого хочется сбросить темное пальто, в затылке пробегает холодок — поддавшись этому чувству, Олег молниеносно разворачивается и успевает заметить дуло пистолета прямо у своего лица, прежде чем пригибается. Грохочет выстрел. Подсечка — человек в капюшоне спотыкается о ногу чудом избежавшего смерти Олега, но удерживается на ногах, когда Волков набрасывается на него с новой силой. Плачущий ребенок остается где-то далеко позади, когда Волков полностью сосредотачивается на сопернике перед собой и старается держаться на ногах, когда нападает — делает выпад вперед, пытаясь достать его правой рукой, а в левую хитрым маневром перебрасывает пистолет и стреляет. «Хоть бы Юля и Серый следовали плану… пусть это сейчас так проблематично», успевает задуматься он напоследок, прежде чем получает ощутимый удар в лицо — человек в капюшоне уворачивается от лихой пули и нападает в ответ. В его руке мелькает чека, и Олег замечает это довольно поздно, но умудряется в последний момент отбить кинутую гранату пистолетом аккурат в сторону окна — новый взрыв бьет в спину так, что Волков падает на живот и противно кривится от боли. «Твою блядскую мамашу… у него настоящие бомбы. Этот мудак принес с собой бомбы!» стонет про себя, пытаясь подняться, невзирая на боль во всем теле. Человек в капюшоне почему-то наступает прямо на него — он не тратит выигранное время на поиск Разумовского, почему-то решая покончить именно с Волковым. Дети в панике отползают к стенам, кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то лежит без сознания, но Волков, едва ли пришедший в себя, полностью концентрируется на человеке перед собой. Вдох. У соперника преимущество, лицо скрыто платком или маской, он не вдыхает эти ядовитые пары дыма, лучше подготовлен, вооружен, но слабые места имеются… Волков стреляет ему по плечам и ногам — так, чтобы не было смертельного исхода — откатывается в сторону при ответном выстреле, поднимается на ноги, не решается кинуться навстречу, чтобы не угодить под огонь. Дым разъедает глаза и легкие, Олег решается на отчаянный шаг — кувырок по земле мимо ребенка, низкий прыжок пружиной по прямой, точно в живот противника, выстрел прямо где-то над ухом… Силы внезапно покидают тело, но Волков утягивает человека за собой на пол и придавливает сверху. Тот, кажется, осознав свою ошибку в выборе цели, нечленораздельно ревет и старается сбросить Волкова с себя. Олег перехватывает его руку с пистолетом, заводит ее в потолок, подальше от себя — вслед за новым выстрелом сверху падает штукатурка вместе с небольшими кусками потолка, один из которых несильно бьет в макушку… Выдох. Олег распахивает глаза от осознания, что его сосредоточенность и координация улетучиваются из-за нехватки кислорода, и человек этим пользуется — их позиция меняется чересчур быстро, и вот уже спина Волкова встречается с полом, а чужие пальцы выбивают пистолет из его руки и душат, вдавливаются в шею. «Но как… черт возьми, как?» хрипит воспаленное сознание, пока картина перед глазами расплывается от слез и удушения. Попытка бить коленом в спину и достать руками до лица, скрытого под маской, не увенчивается успехом, а сил все меньше, меньше, меньше… Волков не успевает подумать хоть о чем-то напоследок — хотя бы о Сереже, о детдоме или о тех делах, которые он успел натворить — потому что человек в капюшоне внезапно слезает с него, и Волкову приходится прийти в себя. Рядом с наемником стоит испуганный Сережа. В его руках — окровавленный нож или скальпель, который он еще раз втыкает в спину киллера с непрекращающимся изумлением и золотой злобой в глазах… Наемник с рыком бросается на Разумовского, а Олег пытается за пять секунд войти в нормальное состояние, не упуская их из виду. Все происходит быстро, но при этом чересчур медленно и отрывисто: вот все еще потрясенный Сережа отклоняется назад, когда человек бросается на него с кулаками, вот Сережа машет ножом в воздухе, но не попадает, вот Сережа едва ли не спотыкается обо что-то, вот Сережа слишком поспешно и смело бросается вперед, когда наемник хочет поднять с пола пистолет… Олег бросается наперерез и закрывает Разумовского собой, почти интуитивно — вновь эта дурацкая ошибка, просчет, ведь можно было кинуться на киллера и выбить оружие прямо из его руки, но все внутри вскипело и заставило шагнуть правее, закрыть Сережу собой… И вот момент истины, встреча лицом к лицу со своей фатальной неудачи, а может, и не неудача вовсе, а всего лишь неверный шаг — дуло пистолета смотрит в лицо Олега, на котором отражается гримаса муки; его рука машинально надавливает на затылок Сережи, заставляя пригнуться вместе с собой же — а вдруг успеют? — но шанс такой катастрофически маленький… Пуля шевелит волосы на макушке, чуть рассекая кожу, но врезаясь в противоположную от наемника стену — Волков, прижав Разумовского к полу, едва ли осознает, что он смог уцелеть, прежде чем раздается оглушительный хлопок. Поворот головы — глаза встречаются с Юлей Пчелкиной, отвесившей киллеру оглушительный шлепок ладонью прямо по затылку. Наемник покачивается, оборачивается, почему-то мгновенно растерявшись; Пчелкина, встретившись взглядом с лицом Волкова, с потрясенным выражением лица шагает назад, но потом более уверенно производит резкое движение рукой. Пшык! Преступник хватается за лицо и глухо стонет, а Юля сжимает перцовый баллончик и оторопело шагает назад, спотыкается, почти падает, но Волков успевает завладеть ситуацией: секундная заминка позволяет броситься вперед, опрокинуть наемника на землю, вжать его лицо в землю, сосредоточиться… Сил с каждой секундой все меньше и меньше, дым душит, гарь заползает в глаза, перед которыми все расплывается, кажется, пальцы, сдернувшие с мужчины капюшон и вцепившиеся в загривок, чтобы пододвинуть киллера поближе и применить удушающий захват, совсем не слушаются, ослабевают; Волков заставляет себя дожать до конца, пока мычащий человек вяло сопротивляется такому напору. В какой-то момент все заканчивается — тело в руках Олега обмякает, сползает еще ниже, а сам Волков, смаргивая черные круги перед глазами, кое-как поднимается на ноги. Кашляет, едва ли не давится дымом, но упорно подходит ближе к бессознательному телу и срывает с него маску, плотно закрывавшую почти все лицо. — Ну здравствуй… Игорь Гром. — Олег проговаривает это почти без удивления, скорее с усталой брезгливостью. Потом поворачивается на подкашивающихся ногах к Юле, кривится от боли, помогая ей подняться, мельком глядит на Разумовского, вновь переводит взгляд на тело Грома… Все закончилось? На данный момент все действительно подошло к концу. Не без ссадин и синяков, не без опасности для жизни, но зато без жертв… Странное чувство в груди распространяет мурашки по всему телу, а в горле встает комок, от которого хочется вывернуть желудок наизнанку — Олег сглатывает через усилие, понимая, что нужно выбираться как можно скорее. Скоро сюда придут охранники и помогут вывести оставшихся детей; да и то здесь осталось всего пара ребят и, кажется, все остальные успели выбежать, спрятаться, хотя Юля сейчас берет в охапку двух мальчиков и рвется к двери, а Разумовский падает на колени перед девочкой… Сердце пропускает удар. — Ч-что? — переспрашивает Волков, мотнув головой — уши застилает противный ультразвук. — Она… она не дышит, Олег! — Разумовский поворачивается к нему с безумным выражением лица, чуть черного от копоти. Его рыжие волосы кажутся самым настоящим пламенем, обвивающим его самого и белокурую Леру, которую он сжимает в своих объятьях. — Нет-нет, только не это… Волков преодолевает расстояние между ними за долю секунды через слои дыма и туман в голове, падает на колени, не веря в происходящее. Ну вот же такое же маленькое бледное личико Леры, спокойное, сильное, только глазки прикрыты, а в левом виске — аккуратная маленькая красная дырочка… Олег чувствует, что мир теряет свои краски, становится черно-белым, и только алая-алая кровь, вытекающая из виска убитой Макаровой, выделяется на общем фоне. Почему-то внезапно становится плевать на пожар, огонь, дым, других детей и всю больницу, становится плевать даже на самого себя — Олег просто смотрит на Леру в оцепенении и понимает, что уже видел эту картину. И тоже был ее частью. Ее причиной. Ее гибелью. Демоны, которые вечно копошатся внутри, вылезают наружу и завладевают сознанием. Последнее, что запоминает Олег — болезненно отчаяние в голубых глазах Сережи, потом чернота поглощает его целиком и полностью.