Телохранитель гения

Олежа избегает Серого. Вот так, просто его игнорирует как можно чаще, больше его портфель до комнаты не доносит, даже на уроках перед Викторией Викторовной за него не заступается — молчит. Всеми силами показать хочет, что обижен и что мириться с таким отношением не собирается. А Серый… Серый тоже молчит. На изменившееся поведение Олежи не реагирует почти никак — разве что пара испытующих взглядов, брошенных на Олежу на перемене, выдает задумчивость и легкое беспокойство, но все-таки Серый его не трогает. И может, они просто недопоняли друг друга, может, Серый решил, что Олеже нужно время побыть одному и прийти в себя, может, они оба считали, что расстояние, возникшее между ними, потом скрепит их еще больше, толкнет в объятья друг друга сильнее и ощутимее, может, это действительно могло их связать навсегда, но… Вместо этого пропасть между ними растет все больше и больше. Потому что нельзя обрести мир, избегая жизни. Увы, никак. Олежа понимает, что херит все, что можно, своим поведением, но ничего делать с этим не хочет, да и гордость совсем не выключается, только обиду накапливает. Серому просто плевать. Он не хочет с ним общаться. Никогда не хотел. Наверное. Все двенадцать лет, что они вместе провели, были ложью и не более. Да, будет правильно убедить себя в этом. Пока Серый колледжи и вузы для поступления ищет, мечтая о светлом будущем, Олежа мирится с тем, что будущего у него никакого нет. И в тайне надеется, что что-то поменяется. Само, волшебным образом, по мановению невидимой руки судьбы. По щелчку пальцев. Каким же дураком он был.

***

— Ты будь с ним помягче, — хмуро заявляет мент, чье имя Олег даже не запомнил. Звякают ключи, которые он вставляет в замок, после чего вновь смотрит на Волкова. — По предварительным данным ему светит всего лишь за непреднамеренное убийство и покушение, а я и так рискую своей карьерой, впуская тебя сюда… — А я тебе плачу не за то, чтобы выслушивать от тебя напутствия, — жестко цедит Олег и кривится, едва ли пряча внутри клокочущую ярость. В голове мелькает осознание, что мент прав — кроме Леры больше никто не пострадал, всех удачно эвакуировали, разве что Юля сейчас ночует в больнице после легкого отравления в пожаре — но это чувство, как и все лишнее, Волков прячет глубоко в себе, замыкаясь. — Мне платишь не ты. — Скрип — дверь открывается, а мент равнодушно смотрит на мрачного Волкова. — А он. Взгляд на Сережу — тот устало стоит в двух метрах от них, не собираясь заходить внутрь камеры, но остановившись точно у зеркала Гезелла и всматриваясь через него на Игоря Грома, сидящего с отсутствующим видом. Разумовский слегка помятый, на щеке поблескивают две ссадины, да и бледность на лице кажется совсем уж нездоровой, но он все еще стоит и даже умудряется переживать, беспокоиться за происходящее, тогда как Олегу уже на все наплевать. — Пять минут, не более, — предупреждает мент, жестом приглашая зайти внутрь. — Больше он и не продержится, — еле слышно отвечает Волков, захлопывая за собой дверь. Он знает, он уверен, что продажный Хазин и Сережа сейчас стоят по ту сторону зеркала, в которое Олег всматривается мельком, уверяясь в том, видит перед собой не человека, а темного-темного дьявола. Это ему сейчас и нужно. Бесцеремонно прошествовав к столу, Волков опирается на него своими руками и глядит на безучастного Игоря Грома. Повисает тишина, длящаяся пару мгновений. — Я догадывался, что это ты, Гром. — Волков начинает издалека, не давая себе распалиться слишком сильно. — Еще с той встречи с журналистами. Когда вспомнил, что помимо всех людей у здания присутствует полиция, о которой ты сам мне рассказал. Кто еще может проникнуть в хорошо охраняемое здание, если не коп, которому все двери открыты? — Коп, — вдруг со смешком повторяет Игорь, выплевывая это слово прямо в лицо чуть растерявшемуся Олегу. — Сразу видно — за границей долго бывал. У нас в народе нас ментами величают. Легавыми. Или мусорами. Хотя это мы город от мусора очищаем. Волков чуть молчит, стараясь понять, какую стратегию выбирает Гром в этой странной хитроумной игре. Игорь смотрит на него настолько ровно, насколько позволяют еще слезящиеся после перцовки глаза. — Хочешь заставить меня поверить, что очищение Питера от мусора — и есть твоя мотивация убить Разумовского? Да я в жизни на это не поведусь. — Волков наклоняется прямо к уху Грома и понижает голос. — Я прекрасно понимаю, что кто-то заказал твои услуги, и мне нужно знать, кто это сделал. Гром вдруг смеется — отодвигается от Волкова, берет в руки пластиковую бутылку с водой, предоставленную ему полицией, и качает головой. Смех жуткий, пробирающий до мурашек, но при этом Игорь не выглядит душевнобольным или помешанным, его голова абсолютно чиста и он делает это по доброй воле — именно это больше всего раздражает Олега. Он не псих. Действовал в здравом рассудке. Кому-то помогал. Кому? И помогал ли? — Я убил маленькую девочку, Оле-е-ежа, — манерно тянет последнее слово, — случайно, конечно, ведь пуля предназначалась тебе, но все-таки убил — так ты думаешь, что после такого сможешь расколоть меня? Думаешь, я чего-то боюсь? Да мне терять нечего, парень, в отличие от тебя… хотя как можно говорить это тому, кто потерял самого себя? — Он шумно противно отхлебывает воду из бутылки и облизывает губы, наклоняясь к едва дышащему Волкову. — Ответь мне, каково это — знать, что пуля должна была угодить в тебя, а? Что это ты должен был умереть, а не невинный ребенок? Вспышка гнева затмевает все перед глазами вместе со вспышкой воспоминаний, а челюсть Грома встречается с кулаком Олега, который понимает: он больше не будет пытаться разговаривать. Подхватив стул, он в один прыжок достигает двери и подпирает ручку за мгновение до того, как с обратной стороны за нее начинают агрессивно дергать — Волков даже улавливает беспокойный голос Хазина, но не обращает на него внимания, возвращается к Грому, припавшему на пол и сплевывающему кровь, чтобы вновь посадить его на стул одним рывком и еще раз как следует вмазать. Рука — в кармане пальто, она игнорирует блокнот, пистолет и ручку, которую так хочется всадить в глаз Грома, хватает плотную тряпку, специально припасенную для таких случаев или для наложения жгута на рану; Олег отбирает бутылку из ослабевших рук Игоря, вжимает тряпку в его лицо и льет воду прямо на нее. Гром дергается — наручники, сковывающие руки, не позволяют ему избавить себя от такой пытки, а Волков хватает его за загривок и продолжает топить, не позволяя Игорю и вдоха сделать. — Кто твой заказчик?! — цедит громко и четко. — Твою мать, говори, кто тебя заказал! Еще пять секунд плотная струя воды ударяет в лицо дергающегося и извивающегося Игоря — Волков отпускает его на короткое мгновение, снимает тряпку и прямо ей с оглушительным хлопком заезжает по голове Грома. Тот кашляет, выплевывает воду и отчаянно пытается нормально вдохнуть, из его расширенных глаз льются слезы, а Олег равнодушно понимает, что ему плевать. Плевать и на непрекращающиеся стуки в дверь, плевать на голос Сережи за ней, плевать на то, что человек перед ним мучается и вот-вот может умереть. Его вновь настигло равнодушие — холодное, беспросветное, абсолютно безразличное и неживое. — Кто нанял тебя убить меня и Сережу? — вновь спрашивает он бесцветным тоном. — Говори! — Я-а-а… кха! — Губы Грома подрагивают в попытках сказать что-то или вдохнуть кислород. — Я… кха! Нет… — Неверный ответ. Тряпка возвращается на место, и туда же льется вода. Чем меньше сопротивления — тем более черствой становится душа Олега. — Я убью тебя, если не скажешь. Я тебя убью! Говори, кто за этим стоит! Вода кончается слишком стремительно — новый удар мокрой жесткой тряпкой по лицу мог бы опрокинуть слабого Игоря на пол, но наручники, прикрепленные к столу, лишь приводят к хрусту вывихнутых рук. Олег всаживает носок ботинка в бок чужого тела, подтягивает его к себе, вновь бьет наотмашь, зажав пальцами сонную артерию… В ушах — ультразвук, через который пробивается звук распахнувшейся двери, как через плотный слой тумана, в руках — странный тремор, в душе — сплошная тьма, переливающаяся чужой кровью, в голове — уже две белокурые девочки, не заслужившие этого дерьма… — Кто тебя нанял? Зачем ты это делал?! — ревет уже не своим голосом, встряхивая почти бессознательное тело. — Пусти его! Ты его убьешь! Олежа! — гремит прямо над ухом, а потом чужие руки неожиданно с силой поворачивают его голову. Олег встречается взглядом с перепуганным Сережей, очутившимся в комнате, и внезапно ощущает, как его отпускает. Как по щелчку пальцев возвращается прежняя чувствительность, прежние переживания. Руки расслабляются, но все еще не отпускают Игоря, и тогда Сережа пробует самостоятельно разжать пальцы Волкова, поспешно шепча: — Ну же, отпусти его, отпусти, хватит! Ты его убьешь! Олег моргает несколько раз, позволяя отодвинуть себя в сторону от окровавленного тела. Щелчок — Хазин в дверях держит пистолет и как-то агрессивно ругается на Волкова, который это не слышит, продолжая глядеть на нервного Сережу и на Грома. «Господи, что я натворил?» — Что ты натворил?! — вторит его мыслям Разумовский, настойчиво оттаскивая Олега в сторону. — О чем ты думал? Ты мог убить его! — Будто осознав, что Волков намеревался это сделать с самого начала, Сережа останавливается и с ужасом качает рыжей головой. — Ты себя вообще контролируешь? Что на тебя нашло?! Чем больше Олег возвращается в реальность, тем отчетливее видит свои руки по локоть в крови, но не понимает, фантомной или настоящей. Ему чудится хриплый смех Игоря — и тот имеет право смеяться, потому что Волков кругом виноват, кругом неправ, кругом ошибается… — Пойдем отсюда, — едва ли произносит он, взглянув на Сережу. — Пожалуйста, — он не помнит, когда в последний раз произносил это слово, да и Разумовский чувствует, что с его губ оно срывалось слишком давно, поэтому кивает, закусив губу. — Придурки! — Хазин вырастает перед ними и тычет пистолетом прямо в грудь Волкова. — Вы совсем охуели? Мне что теперь начальству говорить, а? Откуда по вашему у меня блять взялся полумертвый преступник? — Этого хватит, чтобы развить твою фантазию? — В лицо мента летят помятые пятитысячные купюры, которые Сережа бросает небрежным и неожиданно жестким жестом, пока второй рукой поддерживает Олега за спину. — Пропусти! Раз — они уже сидят в такси, а Олег, пришедший в себя, обнаруживает, что Разумовский пытается оттереть кровь с его костяшек, пока сам Волков с безучастным видом глядит в окно автомобиля на серый питерский дождь. Вздрогнув всем телом, он пытается высвободить руки, когда раны на коже начинают щипать — значит, все-таки это была не только кровь Игоря Грома — но Сережа вдруг не отпускает его, лишь качает головой и серьезным взглядом просит не дергаться. Олег, вздохнув, позволяет делать с собой все, что хочет, потому что сил сопротивляться уже нет. Они начинают появляться, когда взгляд натыкается на знакомую «Венеру» Боттичелли, и Волков осознает, что вновь очутился в офисе Разумовского. Пустота в грудной клетке, навевавшая уныние и безысходность, начинает расползаться по всему телу, и Олег, упорно пытающийся не потопить себя в этом море прошлых ошибок, внезапно ощущает себя морально слабым, никчемным ребенком, который будто впервые увидел смерть и не может прийти в себя. Упадок сил заставляет задрожать от нахлынувшей беспомощности — Олег будто в лихорадке вцепляется пальцами в волосы и тянет за них изо всех сил, пытаясь вытянуть вместе с ними те самые воспоминания, навсегда от них избавиться… Лера. Лера Макарова. А как звали ту девочку? Он уже и не помнит. Забыл самое важное. Обещал всегда помнить, но забыл. Идиот. Настоящий уебок. — Выпей. Давай же. Требовательный голос Сережи раздается над ухом; Олег переводит пустой взгляд на бокал, наполовину полный крепкого виски, машинально берет его дрожащей рукой, но потом душевная агония с хлопком разрывается, выплескивая перенапряжение, и стакан летит прямо в стену. Волков не знает, что звучит громче — звон разбившегося стекла или рык, рвущийся наружу прямо из грудной клетки, когда он начинает отмерять шагами всю комнату, не зная, куда себя деть. — Какого черта? — рявкает Разумовский не своим голосом. — Что с тобой такое? Где твоя холодность, не позволяющая так срываться и глупить? Это слегка приводит в чувство — осознание, что не только у него самого сейчас сдают нервы. «Он же думает, что это все из-за него. Или из-за Птицы, или из-за того, что кто-то другой заказал у Игоря убийство», думает Волков, прикрывая воспаленные веки. «А это все из-за меня. Меня. Только меня». Его буквально распирает истеричным смехом, сорвавшемся с губ легким смешком — господи, какой же он слабый, ему же действительно хочется обо всем рассказать и перестать копить эту черную злобу в себе. — То есть ты думал, что мне будет плевать на смерть ребенка? Что я настолько черствый, что даже это меня не возьмет? Ошибаешься. — Он видит, как Сережа, в отличие от него самого, залпом осушает бокал и вытирает губы. — Один раз взяло, возьмет и снова. Это так работает. Даже в идеальной броне есть брешь, даже у Ахиллеса есть его слабая пята… — И почему твоей пятой является именно это? — допытывается Сережа. — Смерть ребенка? Когда это уже происходило? Ты уже не успевал спасти какую-то девочку? Вот теперь Олег смеется — глухо, срываясь, запрокинув голову назад и глядя в серый потолок. — Хорошего же ты обо мне мнения, Серый. Не спас… у меня тогда не было цели кого-либо спасти. Только убить. Вновь звон — теперь стакан разбивается случайно, выпав из дрожащей руки Разумовского. Волков сжимает зубы, уговаривая себя не продолжать. Он не может говорить об этом. Не может позволить кому-либо взглянуть прямо в черные глаза своих демонов. — Что… я не понимаю… — Ты все прекрасно понял. — У тех самых чертиков в душе стратегия иная — они сами дергают за развязанный язык, сами льют эти безжалостные слова из чуть приоткрытых сухих губ. — Думаешь, я после армии сразу телохранителем стал? Да ни черта! Пять лет работал наемником. Пять лет… убивал, кого меня просили убить. — Голос начинает его подводить. — И если в армии душа лишь слегка поломалась, то, будучи наемником, я окончательно ее проебал. Повелся на деньги — продал за них душу, обменял на какой-то тлеющий уголь, понимаешь? Фантомные черные ладони берут его голову и поворачивают в сторону мертвенно-бледного Разумовского. — Да и не нужна была душа в такой работе. Жалость тоже не нужна, даже разум не нужен — только холодный расчет своих будущих действий, анализ противника и язык за зубами. Думать над чужой судьбой нельзя, задавать лишние вопросы нельзя, зато можно рубить много бабок, забываться в этом драйве, становиться адреналиновым наркоманом и уже более охотно рисковать своей жизнью… да какой жизнью, когда в ней никого и ничего нет? Только вот проебался я — был лучшим из лучших только на словах, а на деле, оказывается, переживал за тех, кто погиб от моей руки. За ту девочку… Перед Олегом сейчас находится не Сережа — перед ним лежат окровавленные тела с пулями в висках, а рядом с ними на коленках стоит маленькая белокурая девочка, зовя папу и маму, пока в голове Волкова крутится приказ «убить всех из семьи Рубинштейна». Розовые щеки и ясные голубые глаза, заставляющие руку, сжимающую пистолет, задрожать впервые за четыре года работы наемником, пока в голове разливается четкое осознание «я не могу ее убить», а в груди бьется сердце — оказывается, оно все еще там. — Я сделал это. Все равно выстрелил. Только после этого понял, что у девочки впереди была вся жизнь, ведь она была чистым невинным ребенком, не заслужившим такое дерьмо. Вспомнил детдом, эту блядскую Радугу, вспомнил тебя и себя в детстве — разве мы не были такими же, лишившимися родителей и мечтающими о счастливой жизни? — Олег чувствует кровь на лице — нет, не кровь, а слезы, свободно текущие по щекам. Он все еще умеет плакать? Не забыл, как это делается? — Вспомнил так хорошо, что завязал с этим всем, начал подбирать честных клиентов, даже в Радугу начал ездить, вот только этот грех — кровь обычной девочки — никакими деньгами и средствами не отмыть, благотворительность не поможет. Воздух в легких кончается, а когда он пытается вдохнуть — слышит собственный всхлип, режущий по ушам. — Это сделал я. Никто иной. Я. Не какая-то Птица, ни какой-то заставивший меня провернуть это человек — только я. Я спустил крючок. Я ее убил. И сейчас кровь Леры тоже на моих руках. — Волков пытается вытереть слезы и заглушить рыдания смехом. — Бежал от прошлого, бежал, и в итоге вновь к нему вернулся. Вновь Радуга, вновь смерть ребенка, вновь ты… Когда он вспоминает о Разумовском сквозь пелену отчаянной боли, Сережа стоит рядом — совсем близко, в одном метре от Олега, тоже с мокрыми глазами и щеками, тоже с болью в душе и теле, но при этом без капли отвращения и ужаса на лице. Это почему-то ломает Олега еще сильнее. Лучше бы Разумовский обозвал его монстром, подтвердил его худшие опасения, отвернулся, ударил, обозвал или убил — Волков готов руки в стороны расставить и подставить грудь и голову под последнюю смертельную пулю, умереть от рук самого родного человека, потому что он это заслуживает — а Сережа лишь рядом стоит, преданно в глаза вглядывается, и на его лице лишь жалость вместе с каким-то прощением написана. Вот и встретились они, два одиночества, с перебитыми сердцами и жизненным опытом — что дальше? Олегу хреново и больно, очень больно, когда Сережа его обнимает и крепко-крепко сжимает своими руками, которые сильнее вонзают шипы в искалеченное тело — и отстраниться нельзя, и стоять так тоже невыносимо, потому что каждое касание и все эти объятья слишком непривычно нежные, жалеющие, что как целебная мазь работает. Наверное, поэтому Волков отвечает, в плечо Разумовского носом утыкается и его талию в ответ руками обвивает, потому что рана должна пощипать, поболеть, а потом скукожиться и засохнуть, исчезнуть без следа. От признания совсем не легче — и кто только придумал, что на душе полегчает, если поделиться всем, что на ней лежит? — даже тяжелее, потому что на месте Сережи Олег бы видел самого настоящего дьявольского монстра, не считающегося с чужими жизнями, черствого, убогого, невыносимо отвратительного и правильно горящего в очистительном пламени. Пламени, зажегшегося во вспыхнувшем с новой силой сердце. — Я виноват, я так виноват, — бессвязно шепчет-бубнит в фиолетовый пиджак, пахнущий гарью, слезами и кровью и только покрепче талию Сережи сжимает, — я блять больше так не могу… Кажется, смерть — единственный способ избавиться от этой боли, разом выплеснувшейся наружу, хотя Олег постоянно пытался избавиться от мыслей, что смерть искупит все его грехи и сотрет ластиком все ошибки… Когда Сережа на секунду отрывается, однако затем берет его лицо в свои ладони, большими пальцами по щекам слезы размазывая-вытирая, и лбом ко лбу Олега прислоняется, эти мысли проходят уже навсегда. Разумовский касается лбом его лба, глаза так близко, чужое дыхание на губах чувствуется, чужие слезы за щеках ощущаются — ну прямо как тогда — и от этого крышу сносит окончательно. Да вот же он, Сережа, второй способ под названием «жить дальше», прямо здесь, рядом, сейчас… Почему все их поцелуи выходят какими-то мокрыми и горькими? Даже сейчас, когда губы сталкиваются невнятно и смазано, но зато по-настоящему, на языке все еще чувствуется невыраженная печаль с тонким привкусом наслаждения. Это так реально. Это реальный Серый — уже не Птица — это реально его губы, которые отрываются на секунду, то ли испугавшись, то ли желая побольше воздуха забрать, а потом снова приникают и уже совсем не отпускают. В этом поцелуе кроется спасение, утоление жажды, освобождение от ржавых оков, которые падают на землю и в ней же растворяются… Олежа совсем целоваться не умеет, поэтому Серый все сам делает, настырно и глубоко-отчаянно целуется, будто побольше хочет урвать от момента, руки на шею и волосы перемещает, еще ближе становится, так что тела воедино сливаются… Такой неожиданно уверенный в себе, сильный, храбрый, настойчивый — одним словом настоящий и совсем не такой нежно-застенчивый, каким когда-то в детстве его маленький влюбленный Олежа представлял. Он берет все, что хочет, и отдает себя в ответ — а на данный момент им только и нужны они оба, целиком и без остатка. Его губы желанные слишком сильно, тело изумительно прекрасное, будто полностью подходящее под подростковые фантазии Олежи, который все берет и берет, совсем себя не сдерживая. Границы стерты, цепи сброшены, удавка на шее расслабилась и спала, а блокнот вместе с пальто валяется где-то в углу, далеко от мягкого дивана — да и плевать, что Олежа сейчас ничего не контролирует, даже самого себя не может обуздать, потому что контроль сейчас не важен. Важен только Серый и их общее наслаждение друг другом, поделенное пополам. Настоящее. Не ложное. Реальное — но Олежа так боится, что это все иллюзией окажется, что постоянно подушечками пальцев трогает все тело Серого и хрипло-хрипло просит: — Смотри на меня. Смотри прямо на меня. Я хочу видеть, что это ты. Что это точно ты, а не он. И Серый смотрит. Его глаза чуть красные, подпухшие, иногда закатывающиеся, когда пальцы на ногах поджимаются от удовольствия, но чисто голубые, как океан после штиля. Может, где-то глубоко-глубоко и сокрыто пиратское золото, но сейчас его не видно совсем. Исполнение давнего-давнего желания открывает душу нараспашку. Они оба такие беззащитные и очень крепко переплетенные, но так доверяют друг другу, что ничего не боятся. Ни непривычной близости, ни отсутствия контроля, ни темноты за панорамным окном, открывающим вид на ночной Петербург и звезды в небе — впервые за этот месяц в городе ясно даже ночью, и луна мягко баюкает Олежу и Серого в объятьях своего тусклого света. Усталость быстро дает о себе знать, но поцелуи происходят даже сквозь нее — вот так, еще немного, еще чуть-чуть их не хватает, а потом все… ах, но от губ Серого просто невозможно оторваться. Они оба заслужили этой долгой минуты покоя, разделенной на двоих. Но как же хочется, чтобы она длилась не только этой ночью…