Телохранитель гения

Последний шанс Олежа решает дать Серому. Последнюю возможность поговорить нормально хочет использовать — экзамены на носу, да и восемнадцатилетие не за горами, Олежа совсем уже большой мальчик, без пяти минут взрослый, а взрослые разговаривают друг с другом, а не дуются и игнорируют людей. Хотя может и так делают. Кто их знает. У Олежи из знакомых взрослых — добрая Татьяна Михайловна, а она и мухи не обидит. Обиду и гордость глубоко внутрь запихать приходится — душа совершенно пустая, в ней даже осколков от битого сердца уже не осталось, поэтому заполнить ее надеждой, что это не конец, совершенно легко и просто. Олежа такой доверчивый. Такой наивный. Не хочет осознавать, что никому не нужен. Серый в столовой обнаруживается — очередное «политическое» собрание там собирает, на что-то агитирует, забравшись прямо на стол. Ему аплодируют, а какие-то девчонки даже на стол прямо к нему забраться собираются, когда Олежа слегка недоуменно в толпе застывает, не сумев вперед поближе протолкнуться. — Товарищи, — голос Серого мертвецки пьяный, но Олежа понятия не имеет, откуда у него алкоголь взялся, — товарищи, вместе мы сможем перевернуть этот мир! Вернее — ик! — сжечь его дотла, чтобы потом восстать из пепла, как — ик! — фениксы! Так давайте же не будем откладывать это на потом! Берите спички… берите керосин… и празднуйте! Празднуйте день очищения Питера! Ему хлопают, улюлюкают, над ним смеются — Олеже кажется, будто тут все находятся под белочкой, и только он один в здравом уме пребывает. Серый пошатывается, нелепо руки в стороны раздвигает, шагает вперед прямо со стола — Олежа машинально к нему рвется, но тело подхватывают остальные участники собрания и несут его на своих руках, пока Серый плотно на ноги не приземляется. «Да какого черта он творит? Что вообще опять за цирк устраивает?» — Давайте первым делом подожжем эту школу! Кабинет математ… — Серый кашляет, давится воздухом и пьяно смеется. — Вперед, вперед, вперед! Олежа в этой вакханалии участвовать не собирается — он упрямо вперед лезет, хочет до Серого дойти и забрать пьяное рыжее недоразумение отсюда, но толпа будто его пускать не хочет, только сгущается плотнее, Серого со всех сторон обступает. Олеже плохо от многочисленных голосов, от запаха алкоголя, от какого-то странного ужаса внутри, сердце бьется часто и много, в голове мысль пульсирует — «Серого надо выручать» — но все разбивается об одно следующее мгновение. Какая-то девушка из пьяной толпы все-таки вырывается вперед, набрасывается на Серого, виснет на его шее и целует его грязно, страстно и все так же пьяно. А Серый отвечает. Под всеобщее улюлюканье посильнее девицу обхватывает за талию, чуть ли на руки не поднимает, чтобы ее поцеловать, пока Олежу, кажется, поражает молния в самое сердце. И уже похер на золотую искру в глазах Серого, похер на его пьянство, похер на эту девицу, чье имя Олежа никогда потом не вспомнит — Серый прямо перед ним целует кого-то другого, ставя окончательную точку в… во всем. Олежа пятится, спотыкается, падает, руку болью пронзает, но на это сейчас наплевать — он отворачивается от Серого, вскакивает на ноги и бежит прочь. Даже слезы по щекам не размазывает, позволяет им свободно по коже струиться, так как сил сдерживать себя нет. Вот это конец. Самый настоящий. Пути назад уже нет и не будет.

***

Он идет по чему-то белому, вдыхает что-то белое — все вокруг просто сияет этим цветом, который залезает через рот, нос, уши прямо в тело, обволакивает его всего и куда-то ведет; ноги сами двигаются, словно загипнотизированные чем-то, несут его вперед в неизвестность… Где он? Как здесь очутился? Да и кто он такой? Даже имя никак не вспомнить. И в теле почему-то необычайная легкость, воздушность, будто он не на Земле сейчас, а парит в небесах, по-настоящему летит… Все вокруг спокойное, мягкое, умиротворенное, но какой-то назойливый звук мешает продлить это мгновение истинного счастья, заедает в ушах, становится все громче и громче — можно почти различить странное слово, кажущееся отчего-то очень знакомым… Олежа. Оно впивается в голову острыми иголками и не дает оторваться от реальности окончательно — Волков хмурится, вновь овладевает своим фантомным телом и идет туда, откуда звучит это слово, не просто слово, а его имя, сказанное до боли родным голосом… Олежа, Олежа, Олежа, Олежа… Чем больше Сережа произносит это имя, тем больше Волков несется вперед, сам не зная зачем — просто тянется к невидимому Разумовскому всем телом, чувствуя, что так надо, что это будет правильно… Олег просыпается — просто резко вскакивает, принимает сидячее положение и осматривается по сторонам. Ах, вот отчего. Он же вообще впервые нормально спит. После такого долгого необычного сна приходит непривычная утренняя усталость и затекшие мышцы — Волкову приходится тщательно протереть глаза и через силу размять ноющую шею, прежде чем здраво оценить обстановку в комнате. Он находится на разложенном мягком диване, щурясь от первых лучей солнца, бьющих через панорамное окно, которое они просто не успели сделать матовым вчера… или сегодня… Олег морщится, кое-как вспоминая, что вообще произошло, а потом вздрагивает: рядом с ним, прямо на том же диване, лежит Сережа, свернувшийся калачиком, и вновь беспокойно произносящий имя Волкова. «Это уже было когда-то, верно? Такое чувство, будто его голос возвращает меня на этот свет», мельком думает Олег, рассматривая спящего Разумовского. Осознание, что между ними произошло, слишком невовремя появляется в мозгу; Волков глухо стонет в свои ладони и качает головой, на секунду утопив себя в собственном отрицании, которое ни к чему не приводит. Он даже не понимает, почему приходит в такой ужас — наверное, привычное поведение и выстроенный годами характер дает о себе знать, несмело напоминает, что такой поступок не присущ телохранителю, который, получается, переспал со своим боссом, черт бы его побрал. Телохранитель. Точно. Олега бросает от одной мысли к другой, когда он оборачивается с таким видом, будто его вот-вот настигнет смерть, но в офисе продолжают находиться только они двое — испуганный Волков и беспокойно спящий Разумовский, сжавшийся в маленький комочек. «Нельзя расслабляться, нельзя упускать его из виду, нельзя терять бдительность, нельзя…» проносится в голове у Олега, который срывается с места, прямо так, в одних трусах, и, метнувшись к своему пальто на полу, присаживается обратно на диван, уже имея при себе оружие. Паника чуть притупляется, когда пальцы находят пистолет. «Господи боже, и сколько я спал? Сколько времени провел не начеку? Твою мать, хреновый из меня телохранитель», отчаянно думает он, постепенно налаживая свое дыхание. Осознание, что все обошлось и никто не вздумал убить их с Разумовским во сне, пока они нежились в постели, наконец-то приходит в голову — Олег позволяет себе еще немного прикрыть глаза и откинуть голову назад. Над этим всем нужно подумать. Много поразмышлять. Все слишком усложнилось, стало неразрешимым… — Олежа! — вновь срывается с губ Разумовского еще громче, а его тело, находящееся рядом, начинает мелко подрагивать; Волков во все глаза уставляется на спящего мужчину, запутавшегося в своих длинных рыжих волосах, и не знает, что делать — Сереже явно снится какой-то кошмар, повторяющийся уже который раз, но вновь вызывающий неприятные эмоции, отчего он зовет Олега… Аккуратное осторожное касание пальцев — Волков жмет на плечо Серого, чуть-чуть толкает его, не зная, что сделать еще, потом, осмелев, полностью кладет ладонь на его руку; Разумовский вздрагивает последний раз и неожиданно замирает, затихнув, даже его сбивчивое дыхание, полное полувсхлипов, приходит в норму и становится размеренным. «Опять Птица?» думает Олег, вспомнив слова Серого о том, что он отступает в присутствии Волкова. Это навевает новые мысли — Олег еще несколько минут смотрит на спящего Разумовского, думая над сложившейся ситуацией. Нужно сделать все правильно. Логично и последовательно… черт возьми, как он может рассуждать в таком ключе о чувствах к единственному близкому человеку? Олег накрывается своим пальто, когда его пальцы привычно скользят в нужный карман, подцепляя кожаный блокнот. Десятки страниц, исписанные мыслями, к которым сейчас так не хочется возвращаться, перелистываются и возвращают Волкова к самому главному. «Ни на миг не упускать его из вида. Ни на секунду не терять бдительность. Не влюбляться» — три предложения плюют ему в лицо своей насмешкой — Волков прикрывает глаза, качает головой, а потом перечеркивает последние два слова несколько раз, и карандаш, соскользнув, с издевкой обводит это предложение в круг. Надо ж было так вляпаться. Еще пару секунд Олег тратит на невыраженные сожаления и рефлексию, после чего осторожно отстраняется от Сережи и поднимается на ноги. Устало разминает плечи, потягивается — в голове тут же вспыхивают все моменты этой ночи, отчего щеки сами покрываются румянцем. «Ну почему подростковые мечты не могли сбыться в подростковом возрасте?» глухо стонет Волков про себя, тихо шагая в сторону другой комнаты — кажется, где-то там находился душ, где можно будет привести себя в порядок… Капли воды, пусть и холодные, ничуть не спасают от мыслей и воспоминаний, от которых тело Олега начинает пылать против его воли, однако нахождение в одиночестве все-таки чуть отрезвляет. Накинув на себя те же самые вещи, в которых он был вечером, Волков вытирает мокрые волосы полотенцем, слегка их укладывает, и, когда возвращается в комнату, тут же встречается взглядом с Сережей. Не спящим, разумеется — такая догадка мелькала в голове ранее, но теперь Олег по-настоящему убеждается, что от того прикосновения Разумовский проснулся. — Думал, ты совсем окончательно сбежал, — нарушает неловкое молчание Сережа еще более неловкой шуткой, стараясь пригладить взъерошенные волосы. — Расстроился. Потом понял, что ты не уйдешь хотя бы из-за контракта… — Нам надо поговорить. — Олег не хочет выслушивать эти нервные шутки со стороны Разумовского, а сердце, настоящее сердце, в груди противно ноет от осознания, что он должен сказать. — Обсудить все это. Сережа кивает, тряхнув волосами, потом хмурится и вновь криво улыбается. Его лицо выглядит едва сонным, скорее изнеможенным кошмарами и от того бледным, но все-таки счастливым. — Когда ты так говоришь, мне кажется, ни к чему хорошему это не приведет. — В этом я с тобой солидарен, но скорее по поводу… нас. Да, он все-таки решился на это. Обратной дороги нет. — Что? — Сережа непонимающе наблюдает, как Олег подходит ближе и осторожно присаживается на самый краешек кровати, стараясь не смотреть на обнаженную грудь Разумовского. — В каком это еще смысле? Все же наоборот… хорошо, наконец-то правильно, так, как должно быть… — Серый, — осекается, поправляет себя, — Сереж, это наоборот неправильно. И уж тем более не так, как все должно быть. — Ты… ты просто не привык, — он вдруг облегченно выдыхает и качает головой, — да, я понимаю, ты столько лет не был в отношениях, что тебе трудно представить себя с кем-то, но уверяю, что я чувствую практически то же самое, и… — Сережа! — гневно останавливает его, игнорируя некую долю правды в чужих словах. — Хватит! Дело вовсе не в этом! — А в чем тогда? — Разумовский осторожно хватает ладонь Олега, с помощью которой он опирался на диван, хочет переплести их пальцы. — Если ты все еще считаешь себя монстром, убийцей и всем прочим, то… я, как видишь, ничем не лучше тебя. Наверное, это и делает из нас идеальную пару. И этой самой паре пора отпустить свое прошлое… — Вот именно, Сереж. — Волков наконец находит в себе силы вставить пару слов в эту вдохновляющую речь, и от этого становится как-то противно. Господи, Разумовский буквально признается ему в любви. Говорит, что они — идеальная пара. Спустя столько лет осознает, что им нужно было быть вместе с самого начала. А Олег… Олег сейчас собирается это все похерить. — Пора отпустить это прошлое, потому что я жил им слишком долго. И дело не только в той девочке, Марго, всех убийствах, в которых я так виноват… Дело в самом детстве. В «Радуге». В тебе, наконец. — Во мне?.. — Как-то так получилось, что эта череда событий началась именно с тебя. Мне не хочется тебя ни в чем обвинять и уж тем более злиться — я потратил на это десять лет своей жизни и не собираюсь больше тратить ни секунды — однако осознаю, что, чтобы жить дальше, нужно отпустить самое начало. — С губ Сережи улыбка уходит окончательно. — То, что произошло ночью… я позволил себе забыться, стать прежним, но это больше не может повториться. Я совсем другой человек. Я хочу отпустить прежнего себя. — Олеж… нет, Олеж, ты все неверно понял. — Нервный смешок срывается с губ, которые Сережа начинает закусывать в перерыве между предложениями и словами. — Отпустить нужно то, что тянет на дно, все переживания и страхи, с которыми мы можем справиться вместе, а в том, чтобы стать тем, кто ты есть, нет ничего плохого… — Я поменялся, Сереж. — Олег высвобождает свою руку и упрямо глядит на отказывающегося воспринимать его слова Разумовского. — Я прошу тебя это понять. Перед тобой сидит не тот Олежа, который ушел в армию много лет назад. Я не собираюсь отказываться от того, кем я стал, ради тебя. Да и ты уже не тот Серый, которого я так сильно… — Он не договаривает фразу, потому что ему становится настолько больно, что боль вытесняет все правильные слова. Сережа только качает головой и шепчет «нет-нет-нет», постепенно утрачивая и намек на счастье в голубых глазах. — Олеж, все же было так хорошо, зачем ты это делаешь… — Мы сейчас друг друга почти не знаем и держимся только за то, что между нами было когда-то давно. Хочешь, напомню, что именно? Я был влюблен в тебя во время всего пребывания в детдоме, а ты игнорировал это, и мне похуй, почему, будь то твои собственные сомнения, страхи, будь то банальная наивность — она оттолкнула нас друг от друга. Все кончилось. — Он видит, что эти слова ударяют по Сереже пощечиной, хлесткой и болезненной, сам не может справиться с омерзением от своих слов, но упорно гнет свою линию. — Даже если бы не было Птицы, ничего бы не поменялось. Да я и не хочу ничего менять. Так что будет лучше, если мы перестанем держаться за ту пору и будем двигаться дальше друг без друга. В грудной клетке холодно и тоскливо — тот огонек, зажегшийся темной ночью, стремительно гаснет и потухает, возвращая прежнюю морозную пустоту. Олег собственными руками загоняет себя в прежнюю клетку, едва ли осознавая свои действия. — Нет не перестанем! — вдруг горячо возражает Сережа, хлопнув ладонью по дивану. — Нет не будем! Я не хочу этого, ясно? Я хочу тебя, хочу быть с тобой, как надо было с самого начала, понимаешь? И ты тоже этого хочешь! Почему ты так не хочешь признаться себе в этом? — Не веди себя как ребенок! — бросает Олег, скривив губы. — Пора бы давно осознать, что твои собственные желания расходятся с желаниями других и что иногда такое случается — люди просто не любят в ответ. — Он даже не осознает, что когда-то и сам был в похожей ситуации, когда поднимается с дивана и накидывает на себя неизменное черное пальто, закрывающее тело непробиваемым панцирем. — Я все еще твой телохранитель, и мне нужно работать. — Нет, это ты ведешь себя как ребенок — уходишь от разговора, прикрываешься более важными делами! — Голос Разумовского начинает опасно срываться; Олег оборачивается к нему и проверяет, не изменился ли цвет его глаз. — Да и к черту твою работу! Плевать на то, что ты телохранитель! Мы можем закончить это прямо сейчас, ты ведь можешь перестать им быть, перестать подставлять себя навстречу пулям, просто остаться здесь, со мной! — Я не хочу переставать, — холодно и почти флегматично произносит Волков, пожав плечами. — В этом и вся фишка. Я людей не убиваю — только спасаю — и это уже стало наркотиком, без которого не прожить. И тебя я должен спасать, — он вспоминает все нападения Игоря, и в голове щелкает правильная мысль, — а у меня никак не получается сделать это нормально, потому что мне постоянно мешали мои прошлые чувства к тебе. «Не говори, что их больше нет, пожалуйста», читается в оскорбленном-ужасающемся взгляде Сережи, режущим, как острый нож. Разумовский взбешен, расстроен, разгневан и растерян одновременно, и такая адская смесь противоположных чувств выражается на его лице сплошной болью. — Сантименты в такой работе — вещь лишняя, — вот и все, что у него получается выдавить, — и это еще одна причина, по которой нам нужно это прекратить. Наш контракт скоро подойдет к концу, — и сам не верит в то, что говорит, — и я закончу работу, когда окончательно разберусь с Игорем и его заказчиком, однако останусь еще на некоторое время, пока не буду убежден, что тебе не угрожаешь ты сам… — Да пошел ты со своей жалостью! — Разумовский, взорвавшись, вскакивает на ноги и сжимает кулаки. Его тело кажется слабым и хрупким — Олег опять задумывается, что за ним так или иначе приходится приглядывать, и это идет вразрез с его планами когда-нибудь покинуть этот город навсегда. — Пошел ты со своей мнимой заботой! Птица тебя беспокоит, да?! Да не нужно мне твое беспокойство! Я и сам справлюсь! Плевать, что тебя не будет рядом! Это все походит на бред — и слова Сережи, и сложившаяся ситуация, и чувства Олега, не знающего, как поступить более правильно. Возможно, стоит послушать сердце и извиниться, пока не поздно, на секунду отключить мозги и добрые побуждения, сказать что-то ласковое, чтобы не разрушить все неосторожным словом, как когда-то это уже происходило с ними… — Это все? — сухо осведомляется он. Ноги, кажется, шагают в пропасть, из которой уже не выбраться. Олег успевает среагировать, когда полуодетый Сережа оказывается близко и замахивается — машинально перехватывает его руку в сантиметрах от своего лица. Глаза Разумовского, полные злых слез, расширяются, а золотая вспышка гаснет в них почти мгновенно, когда приоткрытые губы мелко подрагивают в попытках что-то сказать — зоркий взгляд Волкова видит это все, понимает это все, и от этого становится безумно горько. Что же они творят. Что же он сам творит. Это ни черта не просто. Над этим надо думать и думать, а не решать все спонтанно и мгновенно… Чуть сжав запястье перепуганного и злого Сережи, Олег медленно убирает его руку от своего лица, отворачивается и глухо произносит: — Займусь работой. Вернусь чуть позже. Ему кажется, что в спину летит непроизнесенное «можешь вообще сюда больше не возвращаться», и из-за этого чувства ему окончательно становится плохо — когда дверь в офис «Вместе» хлопает, скрывая его от жгучего взгляда Разумовского, Волков прислоняется к стене и закрывает глаза, тщетно пытаясь убедить себя в правильности своих действий.