Телохранитель гения

— И что заставило такого клоуна, как ты, пойти в армию по контракту? Олежа плечами ведет, чувствуя себя очень неуютно под цепким взглядом сильного мужчины. Тот смотрит так, будто и без слов видит все тайные мотивы Олежи, так что скрывать правду бессмысленно. — Надоело жалеть себя из-за того, что меня бросил… бросила девушка. Да, вот так это звучит логично. Признаваться в своей любви к Серому Олежа уж точно не будет — его пошлют нахер. Или отпиздят. Олеже и детдомовцев с их обидным прозвищем «педик» достаточно, а этот хмурый тип натурально может и кости ему переломать. — Сердце разбили, значит. — Мужик снова выглядит так, будто ему изначально было ясно, с какими убеждениями Олежа сюда явился. — И ты ищешь новую цель в жизни. «Ищу хоть какой-то смысл продолжать жить», мысленно поправляет, указав на правильность цитаты осторожным кивком. Мужик прищуривается, затем отчего-то смеется. — Ты мне нравишься. И по медицинским, и по физическим показаниям хорошо подготовлен. Через пять минут Олежа уже в руках контракт держит и медлит, прежде чем его подписать. Именно сейчас в голове столько сомнений — может, не стоит действовать так радикально, может, стоит отказаться, поступить в универ или ПТУ на крайняк, может, на работу устроиться, но не спускаться в самое адское пекло под названием «армия России», откуда не возвращаются прежними… Потом Олежа Серого вспоминает, и губы подрагивать от обиды начинают, а на душе так горько-горько становится, что дрожащая рука сама выводит на бумаге кривую подпись на смертном приговоре. Лицо Серого вспыхивает перед глазами как обидная насмешка, потому что в данном воспоминании Серый увлеченно целуется с той девицей. Олежа головой крутит и под вопросительным взглядом того самого мужика уходит прочь. Поздно думать о любви и невысказанных словах. Серому он не нужен, никогда и не был нужным. В армии он пригодится. Обретет новую цель и наконец-то вылечится от этой заразы, поразившей все чувства.

***

— Как ты? — Олег спрашивает это почти без эмоций, когда вдавливает педаль газа и машина плавно набирает скорость. — Ты же видел, как я едва дохромала до машины. — Юля откидывается на мягкую спинку кресла и прикрывает глаза, чуть улыбнувшись потрескавшимися губами. — Врачи говорят, что я еще легко отделалась. Олег прекрасно понимает ее состояние — Пчелкина едва ли не отравилась дымом в детской больнице, пока помогала эвакуировать детей, да и царапина рядом с нижней губой указывает на то, что физических увечий у нее гораздо больше, чем могло показаться. «И при этом она внесла неоценимый вклад в победу над Игорем», напоминает себе, пока черный Астон Мартин сворачивает влево и быстро едет к зданию с офисом «Вместе». Пожалуй, одна из вещей, которая нравится Волкову в Питере — то, что на правила дорожного движения здесь всем плевать, главное — никого не сбить, а так можно проезжать даже на красный светофор, чтобы быстрее добраться до Сережи. Все-таки не нужно было оставлять его одного на целый час… «Да ладно, что с ним случится, в конце концов?! Не маленький уже». «Ты его телохранитель, долбаеб. Ты обязан быть рядом по контракту». — Я, конечно, могу предположить, что ты так по-джентльменски забрал меня из больницы из-за добрых побуждений, но не хочу показаться наивной дурочкой. — Юля, приоткрыв глаза, смотрит на Волкова и не видит всех его отчаянных споров в голове. — Понятно же, что тебе что-то от меня нужно. Чем я могу в очередной раз помочь? Краешки губ Олега поднимаются вверх — Пчелкина, как обычно, весьма проницательна, что кажется даже слегка жутковатым. «Но она была права насчет Сережи. И Игоря победила. Ей можно верить… хотя бы немного», понимает Волков, медленно поворачивая руль. — Мне нужен Игорь. Вернее, тот, кто за ним стоит. Гром не раскалывается — я пытался три раза добиться от него чего-то стоящего, а он не поддается. Хазин и так хочет запретить мне к нему приближаться, но деньги перекрывают его желания, однако время все равно подходит к концу. — Зубы проходятся по зубам с неприятным «клац!». — Все, чего мне удалось от него добиться — фраз по типу «не все обожают твоего любимого Серого». Любимого… — Олег почему-то хмурится, глядит на эту фразу под другим углом, но затем мотает головой. — Буду благодарен любой информации, которая поможет подобрать к нему подход. — А ты уверен, что за ним действительно стоит заказчик? — любопытствует Пчелкина, будто бы задумчиво почесав красные волосы. — Что он не действует в одиночку? — Мотива нет. Та ссора насчет общего проекта — не в счет. Хотя… Сережа мог чего-то и не заметить в его поведении и отношении к себе. Мог не все рассказать мне… — О да, это ему свойственно. — Юля вдруг ухмыляется. — Не замечать то, что происходит у него под носом. Хотя бы твои детские чувства к нему. — Расскажи мне об Игоре. — Волков игнорирует попытки Пчелкиной снова пробиться через его заново отстроенную броню. — О том, что мне может помочь. — Он учился с Сережей на одном курсе. Возможно, Разумовский тебе сможет рассказать больше, чем я, — замечает Юля. При мыслях о Сереже Олегу вновь становится тревожно. Не надо было уезжать, оставлять его одного, вдруг что-то случится… — Честное слово, я понятия не имею, отчего этот славный малый решил пойти по кривой дорожке. Видно, он реально имеет зуб на Сережу. Или… если твоя теория верна, тот, кто за ним стоит, мастерски им управляет. — В голове не укладывается, что такой умный человек, как Гром, может быть чьей-то марионеткой, — тихо бубнит Волков, качнув головой и тормозя машину. — Значит, он делает это почти осознанно. Помогает кому-то из знакомых? Но кому? — Насколько я помню, он довольно нелюдим после смерти отца, так что знакомых у него не должно быть слишком много. — Юля встречается взглядом с Олегом и жмет плечами. — Он сам когда-то мне об этом говорил, да и заметить это не трудно. Если хочешь, покопаюсь, поищу его друзей… — Я уже проверял, — кивает Волков, подъезжая к высотке. — Из последних знакомых — полицейские, некий Дима Дубин, Федор Прокопенко, заменяющий отца… а в МГУ он общался, помимо парочки шахматистов из клуба, с тобой и с Сережей. С Марго не контактировал. — Марго? — Пчелкина боязливо растирает плечи. — Почему ты о ней все еще вспоминаешь? Олег выключает машину и сухо вздыхает. — Не знаю. Возможно, есть что-то, что меня еще беспокоит… Могла ли она использовать Игоря, зная, что ее не будут подозревать, так как в прошлом она с ним не общалась? — Олег… Марго мертва. Волков, очнувшись будто, глядит на Юлю, которая тут же отворачивается и пытается спрятать свои истинные эмоции, пока с легким стоном боли вылезает из машины, однако Олег успевает увидеть ее грустные-грустные глаза, выражающие помимо мокрой печали странную суровость. Будто Пчелкина напоминает об этом не только Волкову, но и самой себе. Почему-то именно после жестких слов Юли Олег наконец-то это осознает. Марго действительно мертва. Может, в ее смерти не все так гладко, но девушки, некогда бывшей помощницы Сережи, больше нет, она не является каким-то анонимом, она просто стала никем… но может ли ее смерть как-то влиять на ситуацию? Мог ли Игорь мстить за бедную девушку, думая, что в ее смерти виноват Разумовский? Тревожность холодными льдинками колет сердце, когда Волков, поддерживая Юлю, поднимается на лифте к офису Сережи, и он не знает, с чем конкретно она связана. Дело в Юле? В рассуждениях о Марго? Или в Сереже, с которым он вот-вот увидится? В любом случае, что-то не так… — Как там Сережа? — будто прочитав мысли, сипит Пчелкина, с благодарностью принимая руку Олега, когда двери лифта отворяются, пропуская их на знакомый этаж. — Надеюсь, не сильно винит себя в произошедшем? — Не сильнее меня самого, — бубнит Волков, хмурясь, когда не обнаруживает Разумовского на привычном месте за компьютером. Страх вновь мелкими мурашками распространяется по телу. — Что за черт… — Привет, Марго! — Юля тем временем буднично здоровается с ИскИном, даже освободившись из хватки Волкова и шагая по офису самостоятельно. — Здравствуйте, Юлия, — отзывается металлический женский голос, пока Олег с долей паники рассматривает каждый угол помещения, словно надеется найти там уснувшего Сережу. — Марго, где Серый? — Он и не замечает, как привычно и обыденно обращается к искусственному интеллекту наравне с удивленной Пчелкиной. — Сергей находится в душевой, мистер Волков. Почти бегом Олег добирается до еще двери, ведущей в ванную — мозг рисует страшные картины, когда слух улавливает звук постоянно льющейся воды и тонкие всхлипы, доносящиеся приглушенно за запертой дверью, поэтому Волков почти с одного удара ноги выбивает дверь и врывается внутрь, чтобы машинально перехватить руку Разумовского, сжимающего ножницы. Суть происходящего доходит только спустя пару мгновений. Вот Серый — заплаканный, явно пьяный и едва ли что-то понимающий. Вот бутылка коньяка, выпитая до самого дна и валяющаяся рядом с душевой кабинкой. А вот волосы — рыжие-рыжие, с оттенком бронзы, разбросанные по всему полу, напрочь состриженные чуть ли не под корень, так что с головы Сережи свисают неровные патлы… Настолько пораженный увиденным, Волков не сразу реагирует, когда Разумовский одним движением высвобождает свою руку и хочет резануть снова — приходится одним точным ударом выбить опасные лезвия из пораненной ладони и крепко схватить Сережу за плечи. — Что… что тут происходит? — Кажется, Олег произносит это в унисон с Юлей, оказавшейся в дверях и изумленно уставившейся на открывшуюся перед глазами картину. Серый предпринимает отчаянную попытку выбраться — в нем чувствуется ранее не виданная сила, но Волков жестко сгребает его за плечи вновь и встряхивает. — Что ты натворил?! Какого блять хрена тут происходит?! Серый смотрит на него мутным взглядом, губы упрямо поджимает, еле хнычет, стараясь избавиться от Олега, а тот все безумно глядит то на рыжие пряди, образующие на полу нечто, похожее на птичье гнездо, то на оставшиеся на голове Разумовского волосы. Новая прическа чуть кривовата и явно сделана в состоянии аффекта, но куда больше Волкова пугают золотые проблески в голубых глазах Серого. — А тебе какое дело?! Ты ж плевать на меня хотел! — выговаривает прямо в лицо ошарашенного Олега, предпринимая очередную попытку освободиться. — Какая тебе разница, что я делаю со своими волосами? Какая тебе разница… Слова заканчиваются, когда он сильно отталкивает Волкова от себя, намереваясь вновь схватиться за ножницы и довести дело до конца. Юля зажимает себе рот, но не сдерживает испуганное «ах!», когда лезвия сверкают в свете люстры, а Серый в приступе безумства замахивается рукой. «Прости меня», только и успевает мелькнуть в голове Олега, когда он хладнокровно проворачивает единственное, что сейчас можно сделать — вывернуть запястье Разумовского, так что от сильной боли, последовавшей за неприятным хрустом хрящей, Сережа со стоном роняет холодное оружие и не вырывается, когда Волков крепко прижимает его спиной к своей груди. — Черт возьми, что ты натворил?! — шипит на ухо мычащему Разумовскому. — Ты с ума сошел! — Он сошел с ума, — оцепенев, подтверждает Юля, невидящим взглядом смотрящая перед собой. Разумовский дергается — Олег крепче сжимает руки поперек его груди и ставит свои ноги так, чтобы у Серого не было и шанса шагнуть в сторону. Впрочем, тот почему-то внезапно расслабляется, почти полностью обмякнув в объятьях Волкова. Его глаза закатываются — странный припадок безумия неожиданно заканчивается и уступает место бессознательности, в которую проваливается Сережа, и лишь его губы продолжают еле слышно шептать «никому, никому не нужен, никому…» Волков подтягивает к себе его тяжелое тело, с отвращением чуя запах спиртного. «Была ли это белочка или же Птица?» размышляет он, грязно выругавшись. — Юля, помоги мне здесь все убрать, — сухо просит, перехватывая Сережу и стараясь не смотреть на натуральное гнездо из его отрезанных волос. — Юля! — рявкает, не сдержавшись, когда девушка никак не реагирует на его слова, продолжая стоять в оцепенении. Пчелкина моргает, странно воззрившись на Олега, но все-таки молча кивает. Волков относит Разумовского на диван, осторожно кладя его на мягкие подушки. Тот, кажется, совсем провалился в царство забвения — Олег точно помнит, как когда-то давно, еще в детдоме, он выпил так много, что заснул где-то на крыше здания и чуть не свалился с него, а сам Волков едва ли успел его поймать перед свободным падением вниз… Волков смаргивает пелену воспоминаний и на негнущихся ногах идет в душевую. Пчелкина пытается подмести разбросанные прядки волос и с помощью фиолетовой тряпки выкинуть их в урну, но ее движения кажутся Олегу странными, отрывистыми, перенапряженными, она словно пребывает сейчас не здесь, а прячется глубоко в своих мыслях и переживаниях. Опустившись на колени, Волков хочет помочь Юле, однако она вздрагивает всем телом, приходя в себя, и качает головой — мол, сама справлюсь. — Он с ума сошел, — негромко, но твердо повторяет она, выбрасывая новую порцию рыжих волос. Олег смотрит на пряди, и в груди становится как-то горько, досадно. У Серого всю жизнь были длинные волосы, а теперь вместо них — ничего, и в этом виноват именно Волков… — Он… он просто не в себе, понимаешь? Окончательно свихнулся. После всего произошедшего… просто поехала крыша. «Не говори так», хочет возразить, но не смеет врать себе самому. — Следующее мероприятие для продвижения «Вместе» планировалось через пять дней в Москве, но теперь… теперь я даже не знаю, может, стоит все отменить? — Голос Пчелкиной подрагивает в неподдельной тревоге. — Он не может выступать в таком состоянии, он… он не должен это делать! — И что ты предлагаешь? — Даже не знает, спрашивает ли с настоящим интересом или машинально грубо, отрицая реальность. — Да хотя бы врачу его показать! Какому-нибудь иностранцу, раз сеансы, на которые он перестал ходить полгода назад, с русскими терапевтами не имеют успеха, как и таблетки, которые он ест пачками! — Юля понижает свой голос до разъяренного шепота, пока отчаянно возится с мусором на полу. — Или, не знаю, в больницу его положить! Олеж, он психически не здоров, и ты сам это понимаешь, — умоляюще восклицает, тронув Волкова за плечо, — с этим нужно что-то делать… Волков смотрит в сторону, активно стараясь разворошить свои мысли и заставить себя думать, но все идеи разбегаются по уголкам мозга. «Юля права. Он нездоров. Ему нужна помощь. Это все из-за меня. Я ему нужен» — отрывки предложений никак не складываются в нужную цепочку умозаключений, и всегда холодный рассудок дает сбой, потому что чувство в грудной клетке перекрывает все здравые предложения и упорно заявляет об одном… — Я… я помогу ему справиться с этим. — Что? — Пчелкина, воззрившись на него так, будто Волков только что ее сильно оскорбил, хлопает ресницами. — В каком это смысле? Ему нужен профессионал, нужно лечение… — Прежде всего он одинок. — «Настолько сильно, что создал себе воображаемого друга». — А он не должен быть один. Никогда. — Неужели ты считаешь, что можешь изменить его состояние сам? — звучит непонимающе. — Неужели ты хочешь тратить свои силы на это? Олег обещает себе, что сейчас он сомневается в последний раз. Ведь можно действительно уйти. Отдалиться, как он собирался сделать это раньше, прекратить это все, оставить Серого наедине с собой и не встревать в его ссоры со второй личностью… Но ведь Птица его боится. Значит, его Серому без Олега никак. Значит, и он заслуживает второго шанса — точно так же, как и сам Волков. — Видишь ли, я его телохранитель. — Волков криво улыбается, поднимается на ноги и наконец-то чувствует, что поступает правильно. — А это включает в себя не только оберегание тела, но и его души. Всегда включало. А я даже это и не осознавал. Сережа приходит в себя минут через пять, когда Пчелкина и Волков вместе расправляются с душевой и молча пьют чай уже в самом офисе — открывает глаза, с легким стоном принимает сидячее положение и хватается за голову, после чего вздрагивает — явно обнаруживает недостаток волос. — О нет, — срывается с его губ, — нет-нет-нет… Олег молча смотрит на него, подмечая, что тот не так уж и плохо выглядит с короткими прядями, но самое главное — глаза его определенно голубые. Взглядом показав Юле и дальше сидеть молча, Волков неторопливо подходит к дивану и присаживается на него в метре от Сережи. — Помнишь, что произошло? — без предисловий уточняет, протягивая Разумовскому крепкий чай. Тот послушно принимает чашку, делая жадный поспешный глоток и чуть не подавившись горячим напитком — изо рта стекает тонкая струйка по подбородку. — Помню… помню, как напился, а потом все… — Сережа боязливо смотрит на Олега, даже не замечая Юлю. Его пальцы — в рыжих волосах, он щупает их так, будто надеется, что ему кажется, что его главная гордость все еще с ним. — Господи, только не это… Олегу так безумно жаль, будто он действительно виноват в происходящем. Он смотрит на сдерживающего слезы Сережу, разбитого, изнеможенного Серого с большими голубыми глазами, и теперь точно обещает себе, что такое не повторится. Что он не уйдет опять. Что он не бросит Серого снова. Что он останется с ним — столько, сколько нужно. И плевать, что последние обещания у него так себе получается сдерживать. — Я… я никого из вас не ранил? — Разумовский подавляет всхлип, в котором звучит слишком много ненависти к себе. Олег думает о ножницах и готов благодарить бога, в которого не верит, за то, что пострадали лишь волосы Серого, а не он сам. — Я ведь мог… уверен, я мог что-то вам сделать… — Все в порядке. Сейчас все в полном порядке, — негромко говорит, вновь подталкивая чашку с чаем к губам Разумовского. Тот послушно пьет — не имеет сил сопротивляться. — Нам удалось тебя остановить. Это «нам» почему-то не звучит так, будто включает в себя Юлю Пчелкину, которая продолжает стоять и молча наблюдать за ними сзади. Это «нам» — о Сером и Олеже, которые сейчас вместе утихомирили Птицу. Только о них. Сережа прячет взгляд настолько стыдливо, что у него не хватает смелости даже попросить прощения, но Олегу это и не нужно, потому что он сам сейчас ничего не может вымолвить. Хотя хочет, хочет сказать так много… Вместо этого получается лишь осторожно сжать пальцы Серого в своей ладони и осторожно понимающе кивнуть, засунув свою гордость куда подальше. Они с этим справятся. Обязательно вместе.