Close But No Cigar

      — Это оно?       Сёко недоверчиво посмотрела на убитое временем здание, раскинувшееся перед ними. Ему точно не меньше века и горело оно явно не один раз, если судить по въевшейся в стены копоти. Но оно вовсе не выглядело таким ветхим, как показалось на первый взгляд: новый водоотвод, тяжёлые кованые двери с причудливыми узорами без следов ржавчины, решётки на окнах с хорошими креплениями и сами окна, полностью покрытые чёрной краской. За этим местом и территорией явно хорошо следили, хоть охраны или работников нигде не было видно.       — Да, мы на месте, — Нанами постучал дверным молоточком в виде морды цилиня и сразу же подставил удостоверение под небольшое закрытое окошко внизу двери.       — Здесь не очень-то приветливая обстановочка, — Годжо недовольно сморщил свой обгоревший и просто многострадальный нос. — Много посетителей бывает в таком безрадостном месте?       — Достаточно. И для развлечений, и для торговли. Просто в это время ещё никого нет. Пока не стемнеет, они не начнут работу, потому я и привёл вас сейчас: будет достаточно времени, чтобы договориться.       — А вы тут никак частый гость, шериф?       Их разговор прервал сначала хлопок заслонки того самого смотрового окошка, а затем и скрип замков. Вскоре одна из дверных створок приоткрылась, а на пороге появилась молодая девушка в одном только пеньюаре, через который во всех подробностях можно было рассмотреть её тело: крепкое и весьма соблазнительное, если бы не уродливые шрамы, пересекающие его в самых неожиданных местах.       — Мы ещё не открыты, господин полицейский, — работница заведения манерно надула пухлые губы, словно ей действительно жаль. — Или вы по личному делу?       — Я к хозяину.       — Вы просто поболтать или поразвлечься? — она игриво подмигнула шерифу. — Нам тут недавно новые смазки привезли.       — Махито, пожалуйста, проведи нас в кабинет, — Нанами и близко не разделял её наигранного веселья, отвечая ледяным тоном.       — «Нас»? А кого это вы тут ещё привели? — Махито сразу же повисла на его плече, пытаясь заглянуть через него.       Она была лёгкой, но крайне назойливой особой, которая ради собственного интереса могла очень далеко пойти. Заметив незнакомцев в сопровождении шерифа, она сразу же потеряла к нему интерес и выбежала во двор босиком. Невзрачные серые волосы, собранные в хвосты, хлестнули его по плечу.       — Господин полицейский, как так можно? Привести такого красавчика и не показать сразу, — работница борделя обратила внимание на Годжо, обнимая его за шею так по-свойски, будто они всю жизнь знакомы. — Они теперь будут с нами работать?       Сёко замерла от этой картины, едва ли не раскрыв рот. Такая бестактность встречалась ей только один раз в жизни, и её счастливый обладатель как раз стоял перед ней. Похоже, Годжо тоже опешил от подобного напора, но совсем ненадолго, потому что внимание ему явно польстило. Он сразу же заулыбался, приобнимая девушку за талию.       — Махито, не испытывай моё терпение, — шериф отодвинул полу куртки, демонстрируя кобуру со служебным пистолетом. — Отведи нас к хозяину.       — С вами совсем не весело, господин полицейский, — она притворно вздохнула, но резко посерьёзнела, отстраняясь от гостя. — Хозяин сейчас занят, но, думаю, для вас сделает исключение.       Махито кивнула в приглашающем жесте.       — Эй, подожди, — Годжо окликнул её и рукой обрисовал своё лицо в воздухе. — Откуда такая замечательная вышивка?       — Правда замечательная? — она игриво подмигнула ему и манерно надула губы. — А вот тот нехороший дядя полицейский говорит, что я некрасивая. А оставил мне эти шрамы другой нехороший дядя, такой с татуировками на лице. Ему не понравилось, что я не приняла какого-то там его подручного. Он был грубый, некрасивый и плохо со мной обращался, но меня всё равно заставили. Ещё и порезали всё тело и лицо. Первые несколько недель болело просто ужасно.       Махито демонстративно шмыгнула носом, делая вид, что вот-вот заплачет, и вернулась в здание, уводя посетителей за собой. В просторном холле было почти темно: горела только одинокая лампа накаливания под потолком, да и то неярко. В коридорах пусто и даже прохладно по сравнению со зноем, что остался снаружи. Всё из-за мрамора, которым выложены пол и огромная лестница. Бордель был словно чьё-то заброшенное поместье, где должны были обитать призраки, но вместо этого поселились жрицы любви.       Махито отвела их наверх по этой самой лестнице и остановилась возле ещё одной мрачной двери. Она коротко постучала дверным молоточком — такой же был снаружи — и вошла, не дожидаясь ответа. Эта комната уже не вписывалась в общую гнетущую атмосферу и, можно сказать, была вполне уютной. Пол из тёмного дерева, золотистые шёлковые обои с узорами из ярких цветков и пёстрых птиц, огромные резные ширмы, напольный ковёр, на котором расположился круглый стол для гостей, и плетёные кресла вокруг него. Они будто на мгновение перенеслись в Китай, где большинство приличных интерьеров выглядело так же.       — Мастер, к вам пришёл шериф и его люди, — громко объявила девушка, остановившись неподалёку от входа.       — Проведи их и принеси чай. Я освобожусь через несколько минут, — с другого конца комнаты, прямо из-за ширмы, раздался спокойный голос хозяина заведения.       Несмотря на преграду, его вполне хорошо можно было рассмотреть. Незнакомец сидел в таком же плетёном кресле к ним спиной, копошась в ящиках высокого столика. На том же столике стояла бронзовая курильница для благовоний. Видимо, запах сандала и розы исходил от неё. Хозяин борделя был одет в чёрный чеонгсам с вышитым на спине красным драконом — знаком местной Триады. Наверняка и по происхождению к ним близок, раз заигрывает со стилем в таком городе. Его смольные волосы были собраны на макушке с помощью нефритовых шпилек. Можно было заметить и несколько седых прядей в этом чёрном полотне.       — Если ты пришёл по поводу денег, Кенто, то условия не изменились. Я обо всём помню и предоставлю плату в первый день нового месяца, — он снова заговорил, хотя его мягкий и бархатный голос и близко не вязался с той сединой, что скрывалась в волосах.       — Я не за деньгами, ваши договоры с Рёменом меня не касаются, — спокойно ответил шериф, усаживаясь в одно из кресел за столом и откидываясь на спинку. — Я привёл к тебе клиентов по другой части.       Рядом с ним села Сёко. Она чувствовала себя здесь как рыба без воды. Ещё бы, ей впервые в жизни довелось побывать в борделе, пусть и в нерабочее время. Годжо же продолжил наворачивать круги по помещению, рассматривая вычурный интерьер.       — По другой части? — хозяин заведения тихо рассмеялся, продолжая заниматься своими делами. — И по какой же? Я должен буду переспать с ними или продать что-нибудь?       — Это мы хотим здесь продавать, — Годжо отскочил в сторону от массивной вазы с пионами, случайно задев её рукой. — Говорят, вы можете помочь наладить поставки опиума на эту территорию.       — Опиума? — от веселья в голосе не осталось и следа, а вместо него пришло напряжение и настороженность.       Хозяин борделя поднялся со своего места и вышел из-за ширмы, наконец-то рассматривая гостей. Он вовсе не был стар, несмотря на проседь в смольных волосах. Наоборот же, примерно одного возраста и с шерифом, и с посетителями. Только в его чёрных глазах на пару мгновений показался испуг.       — Опи… Сугуру? — Годжо уставился на него так, что даже за верхней рамкой оправы его «авиаторов» можно было увидеть кончики пушистых белых ресниц.       — Вы знакомы? — Нанами окинул обоих спокойным взглядом, словно и подозревал об этом.       — Зна… — Гето не успел ответить, как тут же по комнате разнёсся громкий хлопок.       Он замер в полной тишине, ощущая, как по щеке расползается невыносимый жар. Что ж, это было вполне ожидаемо.       — Объяснись, — не было больше ни веселья, ни игривости — Годжо смотрел на него так, будто готов убить на месте, но великодушно обошёлся одной лишь пощёчиной.       — Мне нечего тебе объяснять, Сатору, — он спокойно отнёсся к этому небольшому инциденту, прикладывая пальцы к уголку губ, чтобы проверить наличие крови.       — Тебя четыре года считали мёртвым! А у тебя не нашлось даже пары центов, чтобы позвонить мне или отправить письмо? Четыре ёбаных года от тебя ни слова не было слышно!       — Ты сказал мне «можешь не возвращаться», и я воспользовался твоим предложением, — Сугуру посмотрел на подушечки собственных пальцев — крови не было. — Считаешь это несправедливым?       — Ты смеёшься надо мной? Как это может оправдать твои действия? — Сатору понемногу начинал закипать. Внутри бушевала ярость и злоба, но он пока не давал им выхода.       — Оправдало бы, если б я того захотел, — Гето мягко улыбнулся, убирая руку от лица. — Но я не собираюсь ни оправдываться перед тобой, ни объяснять, почему я так поступил. Тебе не стоит забивать свою хорошенькую голову подобной информацией.       — «Подобной информацией»?! Да где ты, мать твою, был всё это время? — Годжо схватил его за горло, вдавливая пальцы под нижнюю челюсть. — Здесь? Принимал клиентов и радовался жизни?       Годжо почувствовал резко вспыхнувшую ненависть где-то в глубине себя. Ему хотелось стереть эту улыбку с лица Гето, заставить его пожалеть, но что-то в этой улыбке было не так. Что-то уже было не таким, как раньше, словно перед ним не живой человек стоит, а одна только оболочка. И эта оболочка выводила из себя ещё больше. Она была настолько фальшивой, что хотелось сломать её здесь и сейчас. Но Годжо не был уверен в том, что хочет видеть то, что окажется под ней.       Сугуру изменился. За все эти четыре года он сильно изменился, и Годжо эти изменения совершенно не нравились. Перед ним больше не было того человека, которого он любил. Думал ли он, что Гето когда-нибудь предаст все свои принципы и пойдёт по наклонной? Нет. Да он от себя мог ожидать чего-то подобного, но только не от него. Не от того чёртового моралиста, который даже в работе старался по максимуму обходиться без жертв.       И что теперь? Они стоят друг против друга посреди комнаты в блядском борделе, будучи в полной боевой готовности к тому, чтобы разнести здесь всё. Годжо не обманывался на этот счёт: если бы Гето действительно хотел освободиться из захвата, он бы уже это сделал.       — Возможно, — тот по-прежнему улыбался в своей манере, не предпринимая никаких попыток к освобождению. — А если и так, что с того? Не я пустил под откос наши отношения своими постоянными загулами.       — Ты тоже был хорош, Сугуру. На тебе и женщины, и мужчины висли. Похоже, это место вполне тебя заслуживает, — Годжо криво усмехнулся, сильнее сдавив его горло пальцами.       Его слов вполне хватило, чтоб добиться нужной провокации, — Гето с лёгкостью вывернулся из захвата, едва не выбив ему локтевой сустав в обратную сторону, и завёл эту руку ему за спину, прижимаясь сзади и приставляя к горлу одну из тех шпилек, которые ещё не так давно удерживали волосы в причёске. Прямиком к сонной артерии — он не любил долгие убийства.       Для Годжо это послужило своеобразным спусковым крючком. Он резко ударил головой назад, надеясь попасть более низкому Гето хотя бы в лоб, и перехватил свободной рукой злосчастную шпильку, выпутываясь из далеко не самых радушных объятий. Он бьёт первым, не давая опомниться, прямо по лицу, стремясь и стереть фальшивую улыбку, и испортить весьма привлекательные черты. Тот в долгу не остаётся, пуская в ход уже ноги. Китайское платье с разрезами от бедра прекрасно позволяет развернуться, совершенно не сковывая движения. Гето бьёт его в голову, отбрасывая на те самые резные ширмы у своего стола.       Дерево жалобно хрустит под натиском почти двухметрового тела и ломается, впиваясь щепками в кожу. Годжо успевает достать свой револьвер, но неудачное падение мешает вовремя прицелиться, а потому он очень быстро лишается своего оружия. Гето ногой выбивает этот самый Миротворец, со всей силы ударяя по запястью. Попади он немного выше — переломал бы все пальцы. Годжо шипит от боли и хватает его за лодыжку, чтобы вывернуть, но пальцы скользят по шёлковой ткани зауженных штанов, и получается только уронить на себя.       Сёко молча щёлкает зажигалкой, поджигая сигарету. Ей абсолютно плевать, что они в помещении. У неё попросту дрожат руки из-за всего, что сейчас развернулось перед ней. И дело не только в вернувшемся из мёртвых друге. Её трясёт от одной мысли о том, что она может потерять их обоих. Но не сейчас: эти двое никогда не дрались до смерти, хоть и частенько ломали всё вокруг себя. Она не впервые видела подобное и понимала, что им просто необходимо решить все вопросы сначала между собой.       Сёко машинально протягивает пачку сигарет сидящему рядом шерифу, но чувствует только тёплое прикосновение. Тот кладёт свою широкую ладонь на её угловатое плечо и поглаживает почти ласково. Почти…       Она слабо вздрагивает и смотрит на него совершенно потерянным взглядом, по-глупому хлопая ресницами.       — Тебя так сильно впечатлила эта ситуация? — спокойный голос Нанами выводит её из прострации, но почему-то не до конца.       — Нет, — Сёко мотает головой так, что её каштановый хвост бьёт её по щекам. — Мне стыдно за них обоих. Им уже по тридцать, а ума так и не прибавилось. До серьёзных увечий не дойдёт, но, пока не разнесут тут всё, не успокоятся. Хотя, похоже, ты и сам не удивлён.       — Да, можно и так сказать, — с тем же спокойствием отвечает шериф.       Вот только спокойствие быстро даёт трещину, стоит взгляду зацепиться за хромающие движения Гето. Он хорошо использовал свои боевые навыки, но даже так его скорость и точность были не на высоте. Если бы Годжо приложил чуточку больше усилий, не распыляясь на эмоции, то смог бы запросто сломить сопротивление.       Нанами глубоко вдохнул, погружаясь в собственные мысли. Шериф лично видел, что происходило с бывшим наёмником тогда.       Он помнил тот день наизусть даже четыре года спустя.       То самое зрелище, за которое аморальные ублюдки готовы отдать целое состояние: Рёмен Сукуна в очередной раз истязал свою добычу. К столбу для привязи лошадей руками кверху был привязан молодой мужчина, предположительно азиат. И это не было большой редкостью: банда Двуликого Демона частенько делила неугодных с местными Триадами. Китайцам такое полудобровольное сотрудничество не льстило, но деньги решали абсолютно любые разногласия.       Деньги или жестокое наказание. Как сейчас, например.       Провинившийся уже несколько дней висел под солнцем, и только сейчас Сукуна счёл нужным снизойти до него. У него была всего одна цель: добить сучонка мучительнее, чем это сделает смерть от обезвоживания. Сукуна пришёл с кнутом для дрессировки лошадей, потому что сейчас он будет перевоспитывать животное. Нанами же нужен был ему в качестве зрителя и уборщика. Сукуна безмерно «доверяет» ему и доверит любое грязное дело, а Нанами будет выполнять, потому что такое доверие хуже смерти. Поэтому шерифу приходится наблюдать, как кнут со свистом оставляет вдоль спины багровую полосу, по которой через пару минут проступают капли крови. Приложи Сукуна немного больше силы — кожа бы разошлась до костей. Азиат отозвался только едва слышным стоном и упёрся лбом в столб.       Этот несчастный был вполне себе симпатичным, насколько Нанами мог его разглядеть: высокий и тело крепкое — явно от постоянных тренировок; и как он только позволил себя связать? Его длинные чёрные волосы свисали на лицо; лицо, которое ещё несколько дней назад можно было назвать красивым — тут была своя странная азиатская красота — до того, как его украсили многочисленные гематомы от бесконечных побоев. Нанами помнит, что первые дни его волосы ещё можно было сравнить с шёлковым полотном, но сейчас они больше напоминали свалявшуюся шерсть. Азиат отличался от всех, кого Сукуна видел, поэтому не спешил убивать, нет… Сукуна получает удовольствие от процесса, разрушая что-то красивое. Словно это его личные тёрки с Богом о том, кто более компетентный специалист: Всевышний в умении создавать или Сукуна в умении разрушать. Ведь даже Мегуми не стал для него исключением.       Только Сукуна никогда не упадёт перед Богом на колени: Сукуна найдёт его на Небесах и с хрустом свернёт старческую шею.       Новый удар прошёлся ровно вдоль хребта аж до самой линии роста волос, вырывая несколько тонких прядей. Кожа вспорота, но кровь с трудом вытекала на поверхность — настолько организм был обезвожен. Сукуна не стал дожидаться реакции и хлестнул сразу несколько раз. Он даже не пытался задавать вопросы — ему нахуй не нужны эти ответы. Нанами поправляет шляпу, зная: если бы Сукуна действительно хотел разговорить эту дрянь, то прибегнул бы к совершенно другим методам допроса. Ему был важен сам ритуал воспитания, то, как бьётся кнут о кожу и рассекает её пополам. Сукуну гораздо больше интересует предел выносливости этой суки. Предел, после которого начнутся вопли и мольбы. Но сука молчала и не издавала никаких звуков. Следующий удар полетел уже горизонтально, на поясницу. Как раз туда, где находятся почки. Кожа лопнула, являя почти обескровленное мясо. Провинившийся издал лишь задушенный хрип, дёрнувшись на привязи.       Эта крыса отказывалась пищать даже с прищемлённым хвостом.       Сукуна понял, что нужно менять тактику: спрятал кнут за ремень брюк, отряхнул руки, подошёл ближе к жертве и, собрав всю ненависть в удар, засадил ногой по колену, чтобы выбить его. Нанами от ужаса отвёл взгляд, но он не мог заткнуть себе уши: Сукуна поймёт, сколько стоит его шериф, если отворачивается из-за подобных издержек производства. Но ему и не приходится — сучонок не кричит.       Сукуна запустил пальцы в его волосы и оттянул назад, заставляя запрокинуть голову до хруста, — так Сукуна даёт ему последнюю попытку запомнить, как выглядит вечернее небо, и тут же резко разворачивает лицом к себе. Ему хочется заглянуть в глаза той мрази, которая посмела внаглую проворачивать свои дела на его территории без его разрешения, но эти бесстыжие глаза — обсидиановые омуты, бездонные провалы — ничего не выражали, кроме усталости.       Похоже, сука совсем не против умереть прямо здесь. Она по-прежнему молчала, а Сукуна этого не любил.       — Как делишки, животное? — Сукуна насмешливо скалится, сильнее сжимая чужие волосы. — Видок у тебя просто омерзительный.       — Так не смотри, — едва слышно отзывается наглая тварь.       В ответ на это Сукуна прикладывает его лицом о столб, наверняка разбивая нос и загоняя под кожу щепки от плохо обработанного дерева. Кажется, удар даже сбил сердечный ритм.       — Зачем же ты так невоспитанно выёбываешься? Я собирался дать тебе попить, а ты так непочтительно относишься к моей доброте.       — И что, прям напоишь? — с трудом выговорил наказуемый, облизывая окровавленные губы, чтобы собрать с них хоть немного влаги.       — Если ты слишком быстро сдохнешь, то всё блаженство закончится и мы с моим шерифом не успеем хорошенько развлечься, — Сукуна дёрнул его за тёмные пряди, вызывая приступ головокружения.       — Что ты хочешь от меня услышать? — тот зажмурился.       — Назови своё имя. Настоящее имя, а не ту китайскую хуйню из поддельного паспорта, сука. И, возможно, у тебя даже могила будет.       — Какое великодушие, — азиат рассмеялся, за что Сукуна приложил его лицом о столб с тихим хрустом — нос наверняка сломался. Сукуна не устанет это делать, пока ублюдок не поймет, что такое субординация. — Сугуру… меня зовут Сугуру Гето, если захочешь написать это на моём надгробии.       Сукуна улыбается широко. А чем шире улыбка, тем она фальшивее. Он отстёгивает с пояса флягу, откидывает крышку и подносит к чужому окровавленному рту.       — Пей, Сугуру. Не стесняйся, здесь все свои.       Тот сделал несколько больших глотков и закашлялся от того, как обожгло горло и губы, словно его кислотой напоили. Это точно была не вода, а какое-то невозможное пойло, по вкусу сравнимое только с орочьим питьём.       — Я же сказал тебе: не стесняйся, — Сукуна отпустил его волосы и перехватил голову под нижней челюстью, сдавливая щёки и вынуждая открыть рот, чтобы залить ещё жидкости.       Нанами замечает, что Гето кашляет и вырывается из захвата так, что всё-таки освобождается и утыкается лбом в злосчастный столб, пытаясь отдышаться. Ему ни капли не стало легче от такого питья, а только сильнее захотелось самой обыкновенной воды. Он готов был даже вылакать её из грёбаной лужи, но и луж поблизости не было.       — А я уж было подумал, что мы с тобой нашли общий язык.       В заключение слов Сукуна выливает остатки пойла прямиком на свежие раны. Надсадный хрип Сугуру заставляет Нанами присмотреться к происходящему: его спина была разорвана в клочья, словно койоты подрали. Но, что бы этот Сугуру ни натворил, где бы дорогу Сукуне ни перешёл, он всё ещё является человеком. Даже если сейчас едва напоминал его.       — Рёмен, ты вообще в курсе, что мёртвых лошадей не секут? — Нанами нарочно не скрывает отвращение, демонстрируя его гримасой. — У тебя в руках вяленый кусок мяса, а ты пытаешься заставить его кричать. Самому не противно?       Сукуна не понял, с хуя ли звук раздался со стороны Нанами, и гневно обернулся на него.       — Если ты не заметил, этот вяленый кусок мяса еще дышит, Кенто. А игры с жертвой никогда не станут мне противны, пока она дышит и чувствует. Хочешь испытать это?       — Нет, не хочу.       — Походу, ты меня не понял, — Сукуна тут же вытащил из-за пояса кнут и ткнул Нанами в грудь, но руки того всё так же были спрятаны в карманах. — Я хочу, чтобы ты разделил со мной мои пристрастия. Это не ёбаное предложение, а приказ. У тебя работа такая — подчиняться. Или ты забыл?       Нанами знает Сукуну. Он знает, что просто так тот эту ситуацию не оставит и просто так не отстанет, пока кнут не будет взят, а приказ — выполнен. Но даже при таком раскладе не может принять кнут, сохраняя сомнительный статус белого и пушистого шерифа. Ни за что он не станет этого делать с человеком, который ещё дышит и чувствует. Нет, ангелом в следующей жизни Нанами не стать, он опоздал. Его руки отнюдь не чисты, однако и не в крови: он сам никого не убьёт, но выполнит свою работу как самый настоящий профессионал. И Сукуна любит Нанами именно за профессионализм и непоколебимую мораль, которую так обожает каждый раз ебать в рот.       Сукуна его уважает. Уважает в первую очередь как шерифа, а не как мужчину. Поэтому он ядовито и понимающе скалится, начиная смеяться Нанами в лицо, и прячет кнут обратно за пояс. Нанами точно не стать той самой послушной полицейской собакой: он выполняет всё, что не затрагивает его моральный компас. Сугуру смотрит на эту сцену через плечо, преодолевая боль, и не понимает происходящего.       — Нанами, только из-за моей большой любви к тебе я тебя прощаю. Ты заслужил моё первое прощение, посмотрим, как ты распорядишься остальными двумя.       Нанами по своей воле открыл счётчик, который непременно станет для него концом.       Сукуна вновь переключил своё внимание на Сугуру. Он достал из ножен свой любимый нож Боуи, который служил ему верой и правдой и не одну сотню глоток перерезал, и одним сильным взмахом обрубил верёвки с рук Гето. Тот от бессилия почти падает навзничь, но Сукуна не даёт ему рухнуть, хватая за длинные патлы у корней. Нанами сглатывает ком в горле и вытаскивает руки из карманов, готовясь принять новое тело для захоронения. Он свистом подзывает свою любимую лошадь, которая ему в этом деле и поможет, но Сукуна удивляет его снова: прежде чем швырнуть к его ногам Гето, он в одно движение срезает ножом всю длину некогда прекрасных волос.       Гето ни звука не издал, когда его лишили роскошной длины. Сукуна бегло осматривает потрёпанные чёрные пряди и бросает их в грязь, где им самое место.       — У людей вроде тебя, Сугуру, либо всё хорошо, либо они лежат в гробу, — Сукуна спрятал нож в ножны. — Так вот, как ты уже понял, ничего хорошего в твоей ёбаной жизни больше не будет.       Нанами безразлично осмотрел Гето около своих ног и поднял взгляд на Сукуну. Люди перед лицом смерти становятся теми, кем являются на самом деле, и зачастую это жалкая картина. Но Гето так и не сдался, не закричал.       Ни разу.       — Прибери это, шериф, — Сукуна разочарованно фыркает, добивая Гето ударом ноги в живот, и тут же шпорами калечит запястья, насильно проходясь по и без того повреждённой коже. — Если по дороге хоть звук издаст, сломай ему ебучую челюсть.       Сёко слабо вздрагивает в импровизированных объятиях, дослушав его рассказ до конца.       — Как благородно… и безрассудно, Кенто. Поставить под угрозу себя, чтобы спасти чужую жизнь. Я не удивлена, что вы сдружились: когда-то я знала его таким же.       — Уверяю тебя, он мало изменился. И я не считаю свой поступок безрассудством: я всего лишь немного помог ему, но боролся за жизнь он сам. Не каждому хватает на это сил и желания после длительных пыток.       — Спасибо тебе, что сделал это для него.       Сёко слабо улыбнулась и взяла шерифа за руку, пряча её в своих ладонях.       — Я не сделал больше, чем он сам, — Нанами отрицательно покачал головой, продолжая наблюдать за набирающей обороты ссорой.       И Годжо, и Гето продолжали выяснять отношения на повышенных тонах, привлекая к себе абсолютно ненужное внимание. По ту сторону массивной двустворчатой двери притаился заинтересованный слушатель, пытаясь заодно и подсмотреть через замочную скважину, но это ничем не помогло: мельтешение дерущихся тел никакой полезной информации не давало.       Его обнаружила вернувшаяся Махито. Девушка шла босиком, потому её шаги были тише доносящегося из-за двери шума. Она успела поставить поднос на тумбу возле дверей и с разбега запрыгнула на спину неудачливого разведчика, обнимая его руками и ногами.       — Нао-Нао, как нехорошо! — обиженным тоном произнесла проститутка, практически переходя на крик. — Ты же обещал дождаться меня в комнате!       Наоя резко дёрнулся, пытаясь сбросить её. Девчонка была лёгкой и цепкой, что на руку ему не играло, ещё и громкой до невозможности. Вот только за пределами постели эти её таланты никакого удовольствия не приносили. Он не стал испытывать удачу и отошёл от двери, со всей силы ударяясь спиной о стену. Махито задушенно вскрикнула, но ослабила хватку, что позволило скинуть её на пол и сразу же придавить, чтоб не дёргалась. Наоя зажал ей рот ладонью, не давая даже поднять голову.       — Заткнись, идиотка, — он тихо зашипел ей на ухо, второй рукой поднося танто к её шее.       Махито действительно замолчала, но было поздно: шум в комнате тоже стих.       Потому что Нанами оперативно среагировал: подорвался с места, забывая про вопросы Сёко, сделал захват и повалил Годжо лицом в пол, заламывая руки. Годжо, конечно же, не понял, кто именно его схватил, если Гето напротив, и начал сопротивляться и шипеть. Нанами не стал церемониться с ним сейчас, зная, что их подслушивали.       И не просто кто-то стоял у двери, а ёбаный Наоя.       История с лицом в пол продолжается. Годжо опять начал ёрзать и сопротивляться, но Нанами крупнее его, чем и пользуется, всем весом придавливая к поверхности. Гето понял, что за дерьмо только что случилось, одёрнул чеонгсам и бегом направился к двери, но за ней никого не оказалось: нет ни блядского Наои, ни Махито, только горячий чай на тумбе.       Гето стиснул зубы, тихо ругнувшись, забрал поднос и закрыл дверь на замок. Он замечает, что Нанами вжимает Годжо в пол и устраивает ему допрос.       До Сёко и Годжо со страшным опозданием дошёл факт, что они только что распиздели свои настоящие имена при окружном шерифе, который служит Сукуне. И прямо сейчас этот шериф уткнул Годжо лицом в пол и скрутил руки.       Гето ставит поднос с чаем на огромный круглый стол слева от себя и показывает Нанами жест, означающий, что коридор полностью чист. Тот понимающе кивает, но с Годжо не слезает.       — Я думаю, теперь тебе, Сатору, уже не стоит представляться, — начал Нанами, удерживая тощие руки в захвате. — Вы прямо сейчас раскрылись.       — Йо, шериф!.. — задушенно отвечает Годжо. — А я и совсем забыл, что ты всё ещё здесь.       Сёко закидывает ногу на ногу и делает затяжку, пытаясь успокоить себя.       — Сатору, он уже понял, кто мы такие. Можешь не оправдываться, — влезает она, смотря на прижатого к полу друга. — У шерифа есть что рассказать нам, а у нас есть что рассказать шерифу.       Нанами тут же резко встает с Годжо, поднимает его за шкирку на ноги и тащит к этому же столу. Он садит его на стул около Гето, который выглядит откровенно помято. Оно и понятно: они только что устроили здесь настоящий пиздец, выясняя свои отношения так, что практически разнесли половину комнаты. У них осталось слишком много претензий друг к другу и возникла блядская необходимость срочно выяснить, кто же был виноват столько-то лет спустя.       Сёко видит: Нанами ни капли этому не удивлён. Он не злится и даже не в замешательстве — его непоколебимое лицо говорит обо всём том, что он думает на этот счёт. Нанами знает Гето пять лет. Он спас его от смерти, не стал закапывать человека заживо и выполнять приказ Сукуны, зная, что он за существо на самом деле. И Сёко очень сильно ценит его непоколебимые принципы и устои, которые не сломаются даже перед угрозой смерти.       Сукуне, чтобы заставить возненавидеть себя ещё сильнее, потребовалось просто избить Гето на его глазах и предложить добить плетью. Нанами человек чести: у него свои понятия о морали, которую он слишком ценит.       Годжо ринулся в сторону Гето, чтобы схватить его за чеонгсам и продолжить требовать объяснений, но Нанами тут же вернул его в исходное положение. Годжо садится обратно и недовольно рычит в ответ на такое непочтительное обращение.       — Ты прямо сейчас успокоишься, перестанешь усугублять ситуацию, и мы спокойно обсудим всё, — спокойно начал шериф; Годжо обернулся. — Я вам не враг, если ты не успел этого понять.       — Кенто, мне нужны от него объяснения. Почему он до сих пор жив?       Но Гето сам ему ответил:       — Я обязан Кенто своей жизнью. Он спас меня от Двуликого дважды: не стал добивать по приказу и не дал убить.       Сёко понимает, как это много: дважды ослушаться Сукуну.       — Спас? Да о чём ты, блять, говоришь? — Годжо снова дёргается в его сторону, но Нанами всё ещё держит его за плечи, стоя рядом. — Ты же пропал без вести. Ни звонка, ни письма. О тебе вообще никакой информации не было!       — Хватит орать, — влез Нанами, — мы в здании не одни.       Сугуру шумно выдыхает и аккуратно садится за стол, стараясь скрыть то, насколько тяжело ему было стоять после их скромного сражения. Он уже не настолько силён и здоров, как раньше. Его волосы уже не такие роскошные и длинные, какими их помнят Сатору и Сёко. Даже виднеется явная седина, хотя ему и сорока нет. Он прячет руки в широких рукавах, скрывая дрожь, и старается отдышаться, понимая, что ощущение открытых повреждений на спине до сих пор появляется при воспоминаниях. Не все его раны зажили полностью, а время даже не притупило боль. Оно не в состоянии вылечить то, что искалечил Сукуна.       День, когда Кенто спас его, стал для него вторым днём рождения.       — Я был на грани смерти: несколько дней под солнцем, без воды и пищи. Двуликий пришёл ко мне на закате с кнутом и бил, пока не превратил мою спину в кровавое месиво, а потом переключился на Кенто. Сначала предложил продолжить его работу кнутом, а потом приказал избавиться от меня, — его голос звучит спокойно, но за этим прячется боль. — Но он не отвёз меня на кладбище. Я очнулся уже в его доме весь в бинтах. Целой кожи не осталось, поэтому заживало долго, больше месяца. Моя спина и сейчас представляет из себя не самое приятное зрелище: шрамы получились на редкость уродливыми.       Сёко резко захотелось выпить чего-нибудь крепкого, но поблизости ничего, кроме чая, не было, потому она осушила залпом всю чашку, возвращая самообладание. Годжо же слушает Гето через призму ненависти, которая всё ещё мешает понять, о чём идёт речь.       — Меня раскрыли во время последней попытки передачи информации. Кто именно — я не знаю, но к тому моменту я сам собирался прекратить миссию. Всё зашло слишком далеко, чтобы оставаться на своих местах. Двуликий — на редкость омерзительная личность, но он невероятно силён физически. Я даже в лучшей форме не смог бы с ним потягаться, потому и не стал.       Нанами не влезает в рассказ, но подтверждает каждое слово молчанием и лёгким сжатием плеча.       Годжо понимает: не пиздёж.       — Когда я относительно оправился и смог передвигаться своими ногами, Кенто предложил попробовать договориться с ним мирно. Разумеется, Двуликий не был рад нашей встрече и даже попытался убить меня снова, но я смог с ним договориться, — Сугуру невольно облизнул губы, продолжая свой рассказ. — Теперь я должен делать всё, что он скажет. Я добываю ему информацию, налаживаю необходимые связи с Триадами и плачу налог на спокойное существование в этом городе. Шестьдесят процентов дохода от работы заведения каждый месяц под строгий учёт. Плюс приём гостей, с которыми нужно наладить особо крепкие отношения. Всё остальное время я не должен покидать это место без позволения и попадаться ему на глаза.       Годжо хочется что-нибудь ответить, огрызнуться, но у него впервые не находится слов. Как бы сильно он ни злился, как бы ни обижался, как бы ни ненавидел, ему пришлось признать, что Гето с ним честен. Тот даже на личности не переходит, хотя наверняка хочет: дрожащие пальцы, сжимающие край рукава, выдают. Ему наверняка всё ещё больно от их дурацкого прощания и всех тех обидных слов, что они друг другу наговорили, но он больше не пытается задеть ни словом, ни делом. Всё осталось в той драке и разбитых в щепки ширмах.       Выдержке Сугуру можно было только позавидовать, ведь сам Годжо всё ещё хотел то ли придушить его, то ли крепко обнять. Его злоба по-прежнему кипит внутри и наполняет ядом все внутренние органы. Ему всё ещё нужно было куда-то выплеснуть бьющие через край эмоции. Ему нужно было хотя бы одно маленькое подтверждение лжи, чтоб продолжить потасовку, но его не было: даже взгляд шерифа был по-прежнему непроницаем.       Этот странный парень спас его лучшего друга четыре года назад, врёт Сукуне и имеет наглость ему перечить. И как только с ними обоими ещё не разделались?       Нанами отодвигает стул и садится рядом, начиная разговор:       — После первого отказа Рёмен поставил на меня счётчик: три прощения максимум.       Сёко всё сильнее хочется чего-нибудь крепче, чем блядский чай, и она поднимается с места, направляясь к письменному столу. Она хорошо знала, что друг ещё со времён их совместного обучения имеет привычку хранить у себя спиртное для особо неприятных случаев. Тот же не стал её останавливать.       — Теперь я должен докладывать Рёмену о выполнении всего, что он мне поручил. В тот раз, в кабинете, он отпустил нас со словами: «Ещё раз сохранишь без моего ведома чью-то жизнь — я обменяю её на твою». Тогда я потратил второе прощение. Я каждый раз вижу, как он мечтает пристрелить меня, но он уважает меня каким-то очень странным уважением, которое я никогда в жизни не пойму.       Сугуру шумно сглатывает, но не вмешивается; Годжо слушает Нанами, но всё равно не может переварить изобилие информации: мешают бьющие через край эмоции. Он поступает проще: бросается вперёд, к Сугуру, чтобы решить все разногласия ударом кулака в лицо, но его опять садит на место Нанами и держит за куртку у холки. Сугуру отшатывается назад, замечая этот выпад, и едва не слетает со стула. Его плечи немного подрагивают от испуга, чего раньше никогда не было. Годжо помнил его совершенно другим: готовым к любому нападению, даже самому подлому. Новый Сугуру ему совершенно не нравится. В нём больше нет той ужасающей силы, что заставляла трепетать. Теперь это человек, забитый плохими людьми и местом. Сломанный человек. А сломанные игрушки его больше не интересовали.       — Если ты не прекратишь вести себя как ребёнок, я не знаю, что сделаю с тобой, Сатору, — предупреждает Нанами. — У тебя нет выбора: тебе придётся смириться с фактом того, что твой друг живой.       Годжо всё же успокаивается, расслабляет плечи и с отвращением одёргивается от чужой руки. В его голове по-прежнему бушует шторм, снося в пучину отчаяния последние капли самообладания. Они не виделись четыре года. Все эти четыре блядских года он считал Гето мёртвым. Именно он заставил Сугуру взять эту миссию, ещё и наговорил напоследок множество отвратительных вещей, которые теперь травили ему душу. Он считал свою совесть не менее мёртвой, но теперь эта мерзкая сука выворачивала его наизнанку, не давая ни секунды покоя.       Сёко же всё время пыталась делать вид, что эта ситуация её не гложет и не ранит, что она смирилась с потерей друга и простила ему этот чудовищный поступок, но Годжо всё прекрасно понимал; ему не нужны были доказательства, чтобы видеть ситуацию насквозь.       Годжо поднимает взгляд и видит его: избитого, похожего на выжатый лимон, но, чёрт подери, живого. Он сам подкинул ему этот ящик Пандоры и заставил открыть, но надежда, к счастью, оказалась сильнее. Гето познал Сукуну и его методы воспитания, влип не хуже Нанами, но пережил их с его помощью. Стоит отдать шерифу должное: он оказался действительно хорошим парнем.       Сёко возвращается за стол с бутылкой бурбона, тушит окурок о металлический поднос и кидает этот самый окурок сверху. Эта ненормальная парочка воссоединилась спустя столько времени, всё практически вернулось на круги своя, но прошлого не вернуть назад. Не вернуть брошенных сгоряча слов, не вернуть опрометчивых решений и действий, не вернуть прежнего единения и близости. Четыре года угробили их связь. Сожгли дотла и развеяли дым по ветру. И Сёко понимает, что задание, которое должно принести им деньги на беззаботную старость, — если они, конечно, доживут до неё, — начинает набирать такие немыслимые обороты, что риски сорваться с этой безумной карусели растут с каждым часом.       — Мы вчетвером в одной лодке, — молчание прервала Сёко, посматривая на шерифа. — Кенто, будем знакомы, меня зовут Сёко Иэйри. Думаю, смысла скрывать свои подлинные имена больше нет, не так ли?       Нанами же ей в ответ просто тепло улыбается, утвердительно кивая головой. Сёко машинально заправляет прядь волос за ухо. Опять это чёртово напряжение.       — Сёко, прости меня, — тихо заговорил Сугуру по другую сторону стола. — Я не хотел, чтобы наша встреча состоялась подобным образом.       Он намеренно обращается только к ней, хотя взгляд скользит и по Сатору.       — Всё в порядке, я рада, что ты живой, — она открывает бутылку и от души плещет алкоголь в свою опустевшую чашку.       Гето понимающе улыбается; она всегда отличалась спокойствием и рассудительностью. И Нанами это нравится.       — Как вы узнали, что я здесь?       — Тодзи проговорился, — ответил ему Нанами, — они узнали про тебя через него. Он и отправил ко мне Сёко. Ну, и, если быть совсем откровенными, — он повернулся к ней, — то я догадывался, что вы не просто с опиумом заявились.       — Ох, я ведь говорила, что ты очень наблюдательный шериф, — она улыбается ему и делает небольшой глоток. — И как же ты раскрыл нас?       — Плохая легенда. Наркоторговцы идут договариваться с Зенинами или с Триадой, никто из них не ищет Двуликого целенаправленно, не заключив предварительный договор, — неторопливо ответил Нанами. — Вы же заявились к нему в салун, подняли всех на уши и даже умудрились выкурить его своим шумом. Ну и те самые сигареты, которые ты курила при мне в участке.       Точно. Блядская пачка Camel.       Сёко переглянулась с Сугуру, и тот надломленно улыбнулся.       — Я их сохранил, — он говорит искренне и честно, — и растянул пачку на четыре года. Ту самую, что взял у тебя перед отлётом, потому что забыл свою. Курю из неё только в чёрные дни, но от других так и не мог отказаться. Вкус табака отлично забивает другие, менее приятные.       — Как я и думал, — добавил Кенто, откидываясь на спинку стула. — Сугуру, пора подвести итоги нашей встречи. Здесь явно не в опиуме дело.       Сёко закуривает вторую, не обращая внимания на то, что Сатору успевает стащить себе сигарету, и Сугуру видит точно такую же пачку с верблюдом. Под рёбрами болезненно сжимается и ноет от тоски сердце. Где же то беззаботное время, когда они ещё не познали ни печали, ни страданий, ни беспросветного кошмара? Куда утекли их счастливые времена, когда они радостно смеялись и шли по жизни вперёд, держась за руки?       Сугуру жил прошлым. Мысли о доме и о друзьях были его единственным стимулом продолжать бороться за жизнь. За несколько недель пыток от него осталась лишь горстка воспоминаний о том, кем он когда-то являлся. Но даже эта горстка вдохновила шерифа на поистине Человеческий поступок.       Нанами помог ему оправиться и сделал всё, что было в его силах, чтобы помочь. От самого чистого сердца, не требуя за это благодарности или иной платы. Но он не смог не ответить на его доброту и рассказал шерифу всё: кто он, что он, откуда и зачем здесь. И Нанами принял это, не осудил и даже не отругал. Нанами за четыре года ни разу не упрекнул Сугуру в решении отправиться сюда. Гето показал окружному шерифу, что такое рамэн, якитори и зару соба. Нанами же просветил его, что такое кактусовое вино, барбекю и фахита.       Даже несмотря на позор и бесчестье, Нанами от него не отвернулся, продолжая поддерживать во всём. И от этого где-то внутри затеплилась совсем маленькая, призрачная надежда на то, что когда-нибудь всё снова будет хорошо.       — Мы здесь за пальцами, как и ты когда-то, — прервал его долгие размышления Годжо. — Но я не верю в эту историю про деньги — это какой-то сюр. Сукуна не мог позволить тебе выжить только поэтому. Что ты сделал?       — Ничего, — резко ответил Сугуру. — Ничего, что могло бы хоть как-то тебя касаться. Никто не может знать, что в голове у Двуликого, кроме него самого. Если бы ты хоть немного был знаком с ним, сам бы это понял.       — Я с ним настолько знаком, что уже получил приглашение на вечер покера лично от него.       — Что? — Нанами едва не подавился воздухом.       — Он был у Двуликого вчера, пока я была с тобой, — спокойно пояснила Сёко.       — Как такое возможно? — Нанами всё ещё в лёгком шоке, но выражение лица начало меняться в сторону прежней непроницаемой маски.       — Вот и спроси его при встрече, — отшучивается Годжо. — Кенто, я, конечно, тебя не знаю, но…       — Но?       — Но почему ты нам помогаешь?       Нанами ждал этот вопрос, поэтому долго думать с ответом не пришлось:       — Я видел, что из себя представляет Рёмен, и это зрелище не из приятных. Но я хочу посмотреть на его лицо, когда он останется без своей реликвии и поймёт, что его власть не безгранична.       — И ты тоже об этом знаешь? — Годжо вопросительно выгнул бровь.       — Я знаю только то, что это невероятно дорогая вещь, которая не заслуживает такого отвратительного хозяина, — Нанами выразительно жестикулирует, но от вопроса не отмахивается. — И я хочу вам помочь забрать у него то, что может укрепить его власть. Но имейте в виду: без боя он такую драгоценность не отдаст.       Сёко хмыкает, стряхивает пепел на поднос и допивает свой бурбон. Вот это боевой у него настрой! Этот шериф ей нравится всё больше и больше.       — У меня тоже информации не особо много, но кое-что всё-таки есть, — Гето подвинулся к столу, сложив руки на нём, и решительно заговорил: — Артефакт хранится в сейфе, в охраняемом особняке, в самом престижном районе города. Особняк находится в совместной собственности у губернатора, Двуликого и парочки богатых мафиози. Раз в три месяца там проводится званый ужин, попасть на который можно только по приглашению от кого-нибудь из владельцев. Следующая такая встреча как раз состоится через несколько дней. У меня есть чертежи здания вплоть до тайных комнат и ходов, но мне потребуется время, чтобы продемонстрировать их и объяснить все нюансы.       — А что за пригласительные? — спрашивает Сёко, подливая себе алкоголь. — От кого их реальнее всего получить?       — Подожди немного, я всё расскажу. Званый ужин в особняке, а во внутреннем дворе что-то вроде вечеринки. Вам будет доступен только первый этаж, на второй просто так не попасть: там личные кабинеты, спальни. Горничные сразу же начнут вас выдворять или кричать, чтобы вас выгнали. Охрана в особняке имеет при себе несколько видов оружия и совершенно несговорчивая. Не думайте, что вы там будете невидимыми. Для меня и Кенто не будет проблем попасть: он шериф, а мне и моим девочкам там всегда рады. К тому же, такие вечеринки не обходятся без наркотиков. А вот для вас двоих их придётся раздобыть.       Сёко вслушивается и понимает, что им просто необходим очень хороший план. Очень хороший.       — А представить нас своими сотрудниками тебе что мешает? — Годжо кривится от огромной концентрации неприятных сложностей.       — Ты, конечно, та ещё потаскуха, но для охраны это слишком слабый аргумент, — Гето тихо смеётся, поправляя совершенно растрепавшиеся волосы. — Поэтому без пригласительных никак.       — Как ты хочешь получить пригласительные? — коротко спрашивает Нанами, перебивая их во избежание продолжения драки. — Через своих?       — Благодаря распоряжению Двуликого наладить отношения я на очень хорошем счету у одного из владельцев, — тот утвердительно кивает. — Он мне не откажет, но на это потребуется время. До ужина всё будет готово. От вас требуется только не умереть за это время и не найти себе ещё больше неприятностей. Сатору, тебя это касается особенно. Не совершайте моих ошибок, пожалуйста.       Годжо прыснул, привлекая к себе внимание, но ничего не сказал. Он полностью уверен в себе и своих силах. А с такой поддержкой это будет особенно легко. У него просто замечательные друзья и шериф, которому Годжо начал доверять. Если ему доверяет Сёко, то у него есть все основания довериться её чутью. К тому же, Нанами доказал, что на него можно положиться. Если бы он играл против, давно бы сдал их, как только заподозрил неладное, или сам избавился.       — Хорошо, — сказал уверенно Годжо, хлопая в ладони, в знак завершения дискуссии и рассуждений. — Сугуру, сколько тебе надо времени?       — Чуть больше суток, — тот отвечает с полной уверенностью. — Пригласительные вручу, когда будем у особняка. Чертежи я найду, если вы задержитесь до покера у меня, и всё вам расскажу.       — А у Кенто есть на это всё время? — ненароком поинтересовалась Сёко, и Нанами глянул на неё. — Чего? Ты ведь такой деловой у нас.       — Не переживай, — он опять ей улыбается, — у меня есть еще парочка дел с Сугуру, которые надо обговорить наедине. Без вас.       — Конфиденциальная информация? — она саркастично фыркает, опустошая ещё одну чашку.       — Да.       — Мы задержимся, — согласился Годжо. — Неси чертежи, показывай и рассказывай, где пальцы. И да: мы с тобой ещё не закончили, Сугуру.       Нанами коротко засмеялся и тут же спрятал ухмылку в кулак. Годжо берёт кружку уже остывшего чая и делает несколько глотков. Махито явно пожалела сахара. Он откладывает чашку в сторону и ловко забирает зажигалку у подруги, поджигая себе сигарету, но долго выдержать крепкое курево не может и демонстративно кривится, высунув язык.       — Ну и гадость, пиздец… — Сатору быстро тушит зажжённую сигарету о тот же поднос. — Насколько же отвратительные члены ты тут сосёшь, Сугуру, что не смог бросить эту мерзость, когда случай выдался?       — Не волнуйся так обо мне, самым отвратительным членом из всех, что мне доводилось брать в рот, был твой, — Сугуру уходит в прилегающую комнату, спрятанную под вышитым полотном, чтобы принести чертежи.       Сёко закатывает глаза и прячет лицо за ладонью, подставив её ко лбу. Столько лет прошло, а эти два идиота ни капли не изменились.       Нанами вообще не удивлён происходящему. Он в принципе мало чему удивляется, работая шерифом в штате, где заправляет Сукуна.       Но он знает наверняка: третье прощение он потратит без сожалений.

***

      Они приближались к салуну в размеренном темпе и в кои-то веки без разговоров. Годжо впервые за долгое время молчал. Он рассматривал всю эту ситуацию как роскошную возможность показать свой характер и свои умения в покере, которых у него было не сказать чтобы много. Спокойная игра, требующая внимания и выдержки, коих у гиперактивного Сатору в жизни не было, по большей части вгоняла его в уныние. Когда-то по молодости ему уже доводилось в неё играть, — оттуда он и запомнил правила, — но вот выигрывать приходилось нечасто. Сугуру совершенно не поддавался и даже насмехался из-за нелепых попыток блефовать.       Сёко же шла с непоколебимым лицом рядом с шерифом и немного нервно курила. По взгляду этих двоих можно понять, что они идут в салун просто хорошо провести вечер. Ей не так был важен сам процесс игры, как возможность обзавестись новыми связями и разузнать что-нибудь важное по поводу предстоящего ужина. Зенины просто не могли остаться в стороне от такого события.       Салун буквально в двухстах метрах от них, но Годжо отлично помнит, что это за ёбаная кроличья нора. Он совершенно не удивится, если этот вечер будет таким же бессмысленным и беспощадным, как их первое здесь появление. Но он рассчитывает на совершенно другой результат.       На улице темень, фонари с перебоями освещают улицы, а скверную атмосферу разбавляет неимоверный шум из салуна: говор мужиков, звон массов с пивом, изобилие мата и рассуждений, где найти себе бабу. С Нанами в сотый раз здороваются, машут ему руками и успевают впопыхах спрашивать, задержится ли он на вечер покера. Годжо отмечает, что он ведёт себя предельно корректно и приветливо, так, будто всем сердцем обожает эту работу и этих людей. А ещё, будто не крыса. Ну не зря же народ его избрал своим шерифом.       Сёко снова ненароком засматривается на Нанами, и, судя по всему, между этими двумя есть химия. А как иначе объяснить, почему они всю дорогу переглядываются между собой и игнорируют Годжо? Последнему не обидно, ему даже и лучше, что его оставили в покое на сорок минут и дали хорошо всё обдумать. Его переполняют противоречивые эмоции, которые в срочном порядке необходимо переосмыслить.       Его планы никак не поменялись после встречи с Гето. Он всё так же хочет наебать Сукуну и выйти сухим из воды, так и не раскрыв себя. И раз у них теперь есть сообщники, то всё должно пройти просто превосходно. На их стороне шериф и владелец борделя — некогда лучший друг и бывший боевой товарищ, которому терять уже нечего. И, пусть от прежнего Гето остались только имя и полные усталости чёрные глаза, он всегда умел хорошо вести переговоры. А такой талант не пропьёшь.       Что-то внутри подсказывало, что на него по-прежнему можно положиться. Совсем как раньше. Но как раньше уже не будет. В Японию ему не вернуться: стоит только сойти с самолёта, как его арестуют по наводке верхушки. Но живым до тюрьмы он, конечно же, не доедет. Организация дезертиров не прощает. Гето обречён, и Годжо уже не в силах ему помочь.       Но Гето и не хочет, чтобы ему помогали.       По дороге Годжо уловил ещё одну пикантную деталь: Сёко попросила подождать её, пока заскочит домой припудрить носик. А пока её ждали, успела распустить волосы, быстренько переодеться в атласное бежевое платье на тонких бретельках и укрыть плечи кашемировым палантином в тон. Впервые за очень долгое время он видел её с макияжем: подкрашенными ресницами и алой помадой на губах. Откуда только взялось столько желания хорошо выглядеть даже в таком гиблом месте?       Годжо заявился в том, в чём и ходил весь день: в любезно предоставленной с утра новой рубашке и джинсах взамен старых. В кобуре теперь только собственный револьвер. Купленный у Тодзи Сёко спрятала под матрасом на всякий случай. Нанами тоже оригинальностью не отличился: родная офицерская форма.       Годжо переводит взгляд на салун и замечает на крыльце знакомое двухметровое тело, которое с каменной физиономией раскуривает сигарету. У Годжо от одного только его вида заныли нос, шея и лопатки. А Сёко и Нанами без какого-либо напряжения приближаются к Тодзи.       Тодзи сидит на ступеньке в убитом годами, но явно дорогом памяти пиджаке поверх рубашки, которая когда-то была белой, — давно пора выбраться в город за новым шмотьём. Он выглядит спокойным: плечи расслаблены, гримаса без раздражения. Он даже, кажется, в хорошем настроении. Впрочем, оно и ясно: сейчас начнётся покер, в котором Тодзи ёбаный учёный.       Тодзи мельком оценил взглядом троицу при параде, хмыкнул, разглядывая богемный прикид Сёко с учётом сбитых коленок. По его нескромному мнению, она единственная из всех выглядит прекрасно, сексуально и даже немного опасно. Но он-то знает, что женщины как револьверы — опасны только в руках новичка.       Годжо подошёл к Тодзи, уже готовясь к обороне, но ничего не говорит об агрессивности Тодзи к его персоне. Тодзи всего лишь улыбается ему многозначительно, делает глубокую затяжку и указывает на него ладонью, намекая на подбитый нос и ранку.       Сёко смогла с таким неукротимым договориться слишком просто. А всё потому, что Тодзи любитель и договориться, и попиздеть.       Мы ведь в Америке.       — Как твой нос? — оригинально приветствует Тодзи Годжо. — Не в обиде за исправленную горбинку?       Годжо закатывает глаза, но тут же вклинивается Нанами:       — Давай без негатива, — Нанами подходит ближе и пожимает Фушигуро руку. — Ты давно в офисе не появлялся, как твои дела?       — Да вполне себе, живой ещё, — отшучивается Тодзи, стряхивая пепел. — На покер пришёл, как видишь, да и ты в стороне не остался.       — Вижу. Эти тоже со мной, — кивнул в сторону Годжо и Сёко. — По моему приглашению.       — Да я уже понял, что не просто так притащились, — Тодзи глянул на курящую в стороне Сёко, и она кивнула ему в знак приветствия. — Если честно, не видал ещё баб краше на вечере покера. И тем более, в отличие от тебя, Кенто, они хотя бы пытаются выглядеть симпатично, пока ты вообще не заморачиваешься и приходишь со своим ебаным значком.       — Я работаю даже на таких мероприятиях.       Тодзи прыснул.       — Ты себе не изменишь даже под дулом пистолета, — он отмахивается рукой, делает затяжку и переключает взгляд на Сёко. Её внешний вид притянет взгляд любого мужчины. — Партия скоро начнётся, все уже за столом, так что дождитесь, пока виски охладится, а я докурю.       — А кто за столом, если не секрет? — спрашивает Сёко и тушит бычок каблуком.       — Наоя, Маки и Май. А, кстати… Наоя — тот самый долбоёб, о котором я тебе говорил, так что не удивляйся, — предупреждает Тодзи и тут же косится на Годжо, — но за этого дебила ничего не обещаю, потому что Двуликий в салуне. Если ёбнет его, так тому и быть.       Жадная тварь трепещет в Годжо. Сукуна на месте.       — Поверишь или нет, но Сукуна больше не представляет для нас проблему, — Тодзи немного не понял, с хуя ли он так спокойно называет Двуликого по имени, но виду не подал. — Острые углы сглажены, Тодзи. Не переживай на пустом месте.       — Да ну? И когда ты успел?       — А вот знать тебе, как действуют умные люди, не стоит.       — Дохуя самоуверенный, что ли?       Годжо хитро улыбается, оставляя вопрос висеть в воздухе, и щёлкает пальцами, вызывая недоумение.       — Находчивость, Тодзи, это называется находчивость, — Годжо обходит их и поднимается к салуну, и Тодзи, к удивлению, его не трогает. — Можешь спросить этих двоих, если мне не веришь.       Тодзи провожает Годжо брезгливым взглядом как самого заносчивого уёбка в мире и оглядывается на Нанами с немым вопросом, а тот лишь пожимает в оправдание плечами и проходит с Сёко следом за Годжо в салун. Тодзи слегка задерживает начало игры: ему ещё докуривать сигарету и наводить порядок в салуне, раз уж Мегуми и без того работает сверх нормы.       Годжо с гордостью, что заземлил Тодзи, распахивает пендельтюр. А в салуне бурлит жизнь: шумят распивающие не первую кружку пива ковбои и шахтёры, которые делятся друг с другом жизненными историями и байками; женщины же сидят у них на коленях. Выдаёт в них женщин только наличие кое-каких сисек и писклявый смех. Годжо не может привыкнуть к этому омерзительному контингенту, их цинизму и похуизму во всех отношениях, даже к смерти, — самая отличительная и омерзительная черта этого места.       Именно в этом салуне происходит вся знаменитая движуха с интересными личностями. Здесь огромное разнообразие: белые, латиносы, азиаты, гости с остального фронтира и почему-то чёрные. Индейцам же сюда путь вообще заказан: банда Двуликого Демона с удовольствием пополнит свою коллекцию их головами.       Слева от Годжо красуется огромный покерный стол с зелёным покрытием, а за ним сидят трое Зенинов: тот самый Наоя, которого заметно опережает репутация, Май и Маки. Наоя демонстративно закинул ноги на стол, закрыл лицо шляпой и качается на стуле, покручивая на пальце особо длинноствольный кольт Buntline Special, видимо, компенсируя длину в чём-то другом. Близняшки же щебечут о чём-то между собой со стаканами виски, — видимо, для своих тут алкоголь нормальный.       Годжо делает три шага вперёд, и Наоя тут же выглядывает из-под края шляпы, но его накрашенные глаза не смотрят на Годжо. Наоя устремляет взгляд ближе ко входу, на невысокую и довольно симпатичную девку в лёгком атласном платьице в сопровождении шерифа, но револьвер крутить не перестаёт. Его лисий взгляд становится ещё коварнее.       Немудрено, что тут каждый напичкан оружием: да, бесспорно, оно тут инструмент первой необходимости, но абсолютно непонятно, почему Сукуна позволяет заходить в своё заведение вооружённым.       Наоя, как и подобает его самомнению, одет в натуральные материалы: от пижонских сапогов до чёрной шляпы, которая скрывает безбожно вылинявшие блондинистые волосы; на его шее галстук Боло, на теле закатанная в рукавах чёрная рубашка. Сёстры одеты просто и по погоде: кожаные куртки, обтягивающие джинсы, высокие сапоги. Годжо поправляет шляпу, ещё раз бегло осматривает салун, в котором успел побывать трижды при разных обстоятельствах, изнутри и поднимает взгляд на второй этаж, но там нет никого, кто мог бы его встретить.       Сукуна не опаздывает — Сукуна задерживается.       Нанами отодвигает для Сёко стул, даёт даме сесть первой и следом садится сам справа от неё. Годжо садится слева, полубоком, закинув ногу на ногу, а руку на спинку стула, и показывая всем видом, кто тут главный красавчик. Скептически рассматривает немного потёртый стол, трёх Зенинов и Нанами, который понимает весь мрак ситуации, — он смотрит на Наою и жалеет, что не может убить его взглядом.       Нанами знает, что Наоя был за дверью, когда парочка недодрузей решила учинить скандал и разгромить кабинет в труху, и ни капли этой фальшивой физиономии не верит. Наою, по существу, не переваривает большая часть коллег и друзей из-за его препаскуднейшего нрава, и мало кто хочет иметь с ним общие дела, но его мастерство стоит признать: Наоя доведёт любого до могилы, не прибегая к оружию.       Нанами снимает шляпу в помещении, как и Годжо, но Наоя, по-видимому, с общепринятым этикетом не знаком. Да и как-то срать на него хотел, по большому счёту. Нанами замечает на стуле Наои, вдобавок к револьверу, винтовку Winchester. Наверняка выклянчил у Тодзи, когда тот поставку получил. Нанами в эти «семейные тёплые отношения» не лезет и не собирается, потому что ему неинтересно, но и без углублений в историю знает, — да и по рассказам остальных Зенинов, — какой же Наоя ёбаный оппортунист.       Сёко в конце концов уставилась на Наою, который и не прекращал раздевать её взглядом, так и не удосужившись спустить ноги на пол. Он кажется ей всё отвратительнее и отвратительнее. Да он на неё пялился как на что-то съедобное ещё с того момента, как она впервые зашла в салун.       — Ну и ну, Кенто, ты привёл сюда гостей? — начинает свою ядовитую речь Наоя, и Годжо подмечает его сильную манерность — ещё хуже, чем у Махито. — И даже не подумал предупредить кого-то из наших, что приведёшь с собой этого альбиносика и девку с плотоядными губками. Неучтиво с твоей стороны, знаешь ли.       Годжо не особо понимает, откуда в нём столько желчи, и продолжает изучать территорию. Сёко же нахмурила брови: теперь она поняла, о чём толковал Тодзи в оружейке. Этому городу и первого многовато будет.       — Припрячь свои неуместные комплименты поглубже, Наоя, — спокойно отвечает Сёко, и Наоя сходу улавливает, что они заочно успели познакомиться, а потому ехидно улыбается.       — Кажется, я твоего неуместного мнения не спрашивал.       — Кажется, ты перегибаешь палку, — тут же влезает Маки. — Завались уже. Или пользуешься моментом, что Тодзи курить вышел? Вломить тебе некому?       Она грубо сбрасывает его ноги на пол, но он упёрто возвращает их обратно.       — Отъебись, Маки. Я пытаюсь подружиться с новыми людьми, которые сегодня опустошат свои карманы.       — Ты только пытаешься всех выбесить раньше срока, — парирует Нанами, расстёгивая из-за духоты пуговицы на форме. — Я даже не представляю, как ты со своим характером умудрился прожить целых двадцать семь лет.       Наоя настолько воодушевился от таких словечек, что аж поправил шляпу, вернул револьвер в кобуру, скинул ноги и приблизился к Нанами с другого конца. От этих слов в нём заверещал внутренний демон, которого срочно надо накормить доёбами, и этот демон страстно обожает выводить шерифа из себя.       Наоя в этом месте единственный, кто в компетенции вывести Нанами из себя.       Годжо пытается наблюдать за Наоей, пытается понять природу его конфликтности и неумения держать рот закрытым. Наоя выглядит очень молодо для своих лет, и его характер даже отсюда виднеется типичным сборищем дерьма. Он ни во что не ставит ни шерифа, ни людей за столом. Он шлёт всех одним только взглядом, не видя проблему в себе, — Наоя без сомнений знает, что у него самая большая корона и самый большой хер.       Годжо оглядывается назад, на народ в салуне, и выискивает взглядом Сукуну. Он вот-вот должен прийти, он сто процентов уже узнал, что Годжо в здании, но зачем-то тянет кота за яйца. Может, Сукуна ещё и к игре присоединится, заставит всех сжать задницу и начнёт играть в полную силу. Нет, Годжо не игроман, у него и опыта в покере не особо, но в юности, когда в его жизни ещё был Гето, он вполне мог поучаствовать в домашнем покере на троих или даже с небольшой компанией, но на этом всё и закончилось.       Годжо откинулся на спинку стула, аккуратно потёр переносицу и поник головой, уходя в свои мысли и не слушая уже надоедливую манерность Наои пополам с попытками разозлить Нанами. У Годжо есть надёжный план, и он ни за что не подведёт, а сидящая рядом Сёко не раз ему доказала, что доверится и пойдёт за ним хоть в огонь, хоть в воду. Годжо не подведёт её, не подведёт и шерифа с Гето, поэтому сделает всё, что в его силах, чтобы обыграть Сукуну и залезть ему под кожу. Особого труда не потребуется: правильный подход — и любая тварь начнёт жрать с рук.       И Годжо знает, как заставить Сукуну жрать с его рук. Он знал это с самого начала, как согласился на миссию, но он никому о своих тактиках не расскажет: если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах.       Он облизывает губы, хрустит костяшками пальцев, глубоко выдыхает и подумывает заказать у Мегуми стакан воды, если, конечно, пацан вновь его не наебёт и не подсунет отраву. Но встать с места не успевает: на его крепкие плечи тут же опускаются не менее крепкие руки, пригвождая к стулу. Блядство.       Годжо дрогнул, шея застыла. Но по выражению глаз Нанами и Сёко догадался, чьи ладони сейчас лежат на его плечах.       С него снимают шляпу.       Годжо старается контролировать свою реакцию. Чужие руки ползут вверх, к белым волосам, а лицо, которое он узнает даже при смерти, приблизилось к его уху. Сёко глотает ком, но ничего не говорит. Потому что Двуликий смотрит прямо в её накрашенные глаза так, будто сейчас закидает её самой сомнительной лестью. Годжо в её взгляде легко читает: я не думала, что у тебя всё аж настолько в шляпе, Сатору.       Годжо не работает на план — это план работает на него.       За покерным столом застыли все, кроме пьяниц позади. Даже у Наои кровь стынет в жилах при виде Сукуны.       Сукуна не сводит взгляд с Сёко.       — Милая моя, ты ведь не против, если я украду твоего дружка?       Сёко ничего не отвечает, глупо приоткрыв рот от удивления, и Сукуна цыкает. Да уж, явно не такой ответной реакции он ожидал. Годжо поворачивает голову и замечает его татуированное лицо, красные глаза, едкую ухмылку; Сукуна надел его шляпу себе на голову.       — И куда это ты собрался меня забирать? — Годжо спасает Сёко и вмешивается в разговор.       — В место, куда я далеко не каждого привожу, — Сукуна делает настойчивый массаж плеч, намекая, что пора бы встать. — Ко мне в кабинет.       Годжо еле заметно удивляется, но игру принимает:       — А ты меня угостишь сладостями?       — Само собой, — лицемерно шепчет Сукуна, сильнее надавливая на плечи. — Тебе стоит только вежливо попросить и встать наконец на ноги. Тогда ты получишь столько сладостей, что до конца жизни хватит.       Годжо аккуратно встаёт с места, отодвигает стул и видит, что Сёко смотрит на него немигающим взглядом.       — Всё в порядке? — Сёко не постеснялась спросить Годжо в лоб. Тот утвердительно кивает в ответ. — Я спрошу ещё раз, Сатору, у тебя точно всё в порядке?       Годжо не успевает ей нормально ответить, потому что Сукуна резко сокращает дистанцию и приближается к Сёко на опасное расстояние. На таком с лёгкостью можно сломать шею, если она неправильно отреагирует. Сукуна держит её за подбородок, заглядывает в глубокие карие глаза и полностью понимает её переживания за напарника. Он проводит большим пальцем по её нижней губе, мажет алую помаду, и Сёко замирает, как олень перед фарами машины, — она не знает, чего от него ждать, и идти на риск не собирается. Он же, блять, на то и Двуликий.       Её губы мягкие, тонкие и беспокойные. Сукуна подозревает, что целовать их — то ещё удовольствие, но предпочитает продемонстрировать ей, что даже если у неё в наличии вагина, то прав у неё ровно столько же, сколько и у похороненных безымянных ковбоев, у которых на могильных деревянных табличках выжжено «повешен легально». Конечно же, с какой точки зрения посмотреть на это «легально».       Годжо не двигается.       — Это что за недоверие такое? — Сёко проглатывает язык. — Не стоит так переживать за него, спокойнее, иначе у тебя потечёт макияж и ты перестанешь быть такой симпатяжкой, — Сукуна напоследок ещё раз мажет её губную помаду пальцем, пробует её на вкус и на пару секунд замирает. — А поделись-ка своей замечательной косметикой.       Сёко опускает руку под палантин и на ощупь роется в своей поясной сумке, чтобы достать оттуда золотистый глянцевый тюбик. Она на дрожащей ладони протягивает его Двуликому, второй рукой незаметно вытирая со щеки смазанную помаду.       — Хорошая девочка, — он насмешливо скалится, забирая его, и тут же отталкивает Сёко к спинке стула, довольствуясь её испугом. — Я гарантирую, что верну его живым и здоровым, милая моя.       Сукуна подхватывает Годжо за запястье, тянет на себя, и остатки женской помады мажет по его тонким губам.       Ему нельзя верить.       — Наслаждайтесь вечером, девочки.       Сёко чувствует, что её сердце вот-вот выпрыгнет через рот, и молча провожает их взглядом. Сукуна уводит Годжо на второй этаж стремительно, чтобы ни одна доёбистая личность не успела прицепиться.       И осуждающим взглядом доебался до них только Мегуми. Он и без подсказок понял, для чего Сукуна повёл за собой Годжо на второй этаж. Несомненно, Мегуми прощает Сукуне абсолютно всё, даже систематические измены. И Мегуми проглотит это и в сотый раз, и в сто первый, потому что он не в силе на это повлиять. Измены — это то, что вклинилось в их отношения. Но гадская любовь Мегуми сама диктует ему, как будет правильнее. А правильнее будет молчать, терпеть, безответно любить и смотреть Сукуне вслед. Их гармоничные отношения построены на том, что один любит, а другой даже не позволяет себя любить.       Тодзи успел знатно охуеть, но от комментариев по данному инциденту отказался. Годжо не соврал про находчивость, раз уж сам Сукуна повёл его за ручку на второй этаж. Тодзи мирно садится на своё место, оставляя все вопросы без ответов. Наоя тут же пользуется случаем и пересаживается на место Годжо, слева от Сёко.       Вскоре из-за барной стойки выходит уже и сам Мегуми в белой рубашке явно не по размеру. Мегуми направляется к столу и усаживается на свободное место ровно посередине — вот и сегодняшний дилер. Он весьма уверенно чувствует себя за столом: явно не впервые участвует во «взрослых» посиделках. И явно отец приложил руку к тому, что мальчишка играет в азартные игры. Впрочем, место у него самое лучшее, ведь дилер не проигрывает.       Мегуми достаёт из ящика в столе колоду карт и демонстрирует всем игрокам перед тем, как начать её тасовать. С картами его ловкие ручонки справляются даже лучше, чем с многочисленными бокалами и бутылками — это факт. Тонкие пальцы умело перемешивают цветные картонки, периодически исполняя какие-нибудь визуальные фокусы.       — Ставки, — он внезапно прерывает своё карточное волшебство и кладёт колоду на стол перед собой.       Сидящая по левую руку от него Май бросила на стол скомканную пятидолларовую купюру. Следующий за ней Тодзи поставил на ребро десятидолларовую такого же потрёпанного вида. Мегуми не обманул: новых денег здесь действительно не водилось. Так же десятку положил на стол и Кенто. Сёко достала из поясной сумки абсолютно ровную купюру и тоже поставила на ребро, демонстрируя дилеру портрет Гамильтона. Следом уравняли Наоя и Маки куда более потрёпанными экземплярами.       Мегуми раздал каждому по две карты, начиная первый круг торговли. Май добавила к своему блайнду вторую пятидолларовую, только после этого рассматривая свои карманные карты. Тодзи повышать не стал, то же сделали и остальные игроки. Лишь после этого Мегуми выложил на стол три карты лицевой стороной вверх, демонстрируя масти для возможной комбинации.       Тодзи знает, как играть в покер с юных лет, и умеет играть в него лучше, чем в собственную жизнь. Поэтому он хорошо знает, как определить, что у человека с картами: Нанами, рассматривая свои карты, особо в лице не поменялся, как и Сёко, но из всех сидящих бурно отреагировала только Маки. Главное в покере — это сидеть с бесстрастной рожей и делать вид, что всё в порядке, даже если ты в полной заднице. О чём Маки, естественно, забывает напрочь.       Тодзи оценивает свои шансы: у него уже есть «тройка» и ещё может случиться «стрит», если подождёт остальные две карты; у Сёко еле-еле собирается «пара», и оставшиеся две выложенные карты никак ей не помогут, но у Нанами уверенно может случиться «флеш», если, опять же, фортуна улыбнётся.       Наоя, откинувшись на стуле, без зазрения совести заглядывает в карты Маки и печально присвистывает.       — Что такое? Расклад неудачный? — и мгновенно получает по лицу парой карт.       Все за столом с облегчением выдыхают. Не выстрел в голову, но тоже неплохо.       — «Фолд», — Маки тут же скидывает карты, открывая для всех двойку бубен и семёрку треф.       Она не видит смысла продолжать играть, потому что даже тройка открытых карт не обещают ей дальнейшего выигрыша, а Наоя только усугубляет и без того паскудную картину. Она уже поднимается с места, чтобы покинуть стол, но Мегуми останавливает её и кивает в сторону стойки. Раз уж она всё равно собралась уходить, пусть подменит его: только ей он мог доверить свой бар.       Маки прошла за бар, и Наоя едко ухмыльнулся, провожая её взглядом, и тут же сел ровно, оставляя стул в покое. Он постукивает пальцами по бортику стола, привлекая внимание всех, чтобы сделать объявление, от которого однозначно не стоило ждать чего-то хорошего:       — Итак, господа, раз уж у нас минус один, то теперь можно полноценно разгуляться в ставках.       Наоя нарочито манерно тянет гласные и тут же смотрит на Сёко, буквально пожирая её взглядом. Она ещё не выкупает, куда катится игра, поэтому натянуто улыбается ему, пытаясь скрыть собственное отвращение. Но сидящие за столом мужики прекрасно знают, какие уебанские ставки любит делать этот крашеный блондинчик. Для него это что-то вроде хобби — игра на чужих нервах, как на ёбаном укулеле.       — Слышь, Наоя, — прервал его воодушевлённые начинания Тодзи, — если ты сейчас поставишь какую-то откровенную херню, то я за себя не отвечаю.       Наоя цокает языком.       — Если ты не заметил, то у нас безлимитный холдем.       — И чё?       — А то, что у меня есть полное право ставить всё, что я захочу. Мы в рамках наших правил, если что. И да, между строк: ты мне не указ.       Тодзи закатывает глаза и устало кивает ему головой — спорить с ним дальше бессмысленно; остальные сидят и стараются пропустить мимо ушей как можно больше из этого диалога, чтобы не так стыдно было за то недоразумение, которое является частью их вечерней компании, а для некоторых ещё и семьи.       — Так вот, на чём меня там прервали… — Наоя многозначительно оглядел Сёко и её изгибы в облегающем платьице, придерживая от лишних взглядов свои карты на столе. — У меня на уме очень долго крутится одна мысль, и она может сделать повеселее этот скучный вечер, как считаешь, сеньорита?       — У тебя слишком болтливый рот, мальчик, — отвечает ему по-испански Сёко, едва сдерживая желание приправить свою реплику крепким словцом.       — Поверь, мужчины с таким ртом пользуются спросом.       — У других мужчин?       Наоя пожимает плечами, ухмыляется, но не отрицает. Лучшая защита — нападение.       Нанами чувствует, что он на ёбаной грани.       — И на что же ты хочешь играть? — продолжила Сёко.       — Например, на тебя, раком в моей постели этой ночью. Если ты, конечно, гладко выбрита и не кусаешься в минете.       Сёко глупо хлопает ресницами, пару секунд осознавая, не послышалось ли ей. Ну нет уж, такая хуйня не может быть частью реальности. Тодзи на такое лишь закатывает глаза, а Май морщится от отвращения. Нанами же передёргивает, словно от удара током. В его глазах разгорается пламя ненависти, а от напряжения у виска выступает венка. Он поворачивает голову к Наое, но ему не видно его лица из-за головы Сёко.       Наоя замечает, что на него оглянулся шериф, и тут же продолжает:       — Ага, подружка, тебе не показалось: я буду играть на тебя, — его тонкие губы сильнее растягиваются в ухмылке от осознания, что ему за такую ставку ничего не будет. — И ты с этим ничего не поделаешь.       — Мне мерзко даже сидеть рядом с тобой, а ты уже успел размечтаться о чём-то большем?       — Мне вообще насрать на мнение бабы, которую я намерен сегодня жёстко трахнуть сзади.       Нанами ещё раз передёргивает.       Сёко тянется к револьверу под полой палантина, но из кобуры не достаёт.       Мегуми шумно выдыхает, отводя взгляд в сторону, подальше от этого беспросветного пиздеца. Ему стыдно за то, что он является частью этого семейства.       — Наоя, как тебя, блять, только естественный отбор стороной обошёл, у меня просто нет слов, — тихо отозвалась Май с противоположной стороны стола.       — Завали ебало, тебя не спрашивали, — огрызается тот в ответ. — Мегуми, ставка принимается?       — Ты серьёзно собираешься играть на неё? — Мегуми на всякий случай переспрашивает, где-то в глубине души тщетно надеясь, что это всего лишь очередная уебанская шутка его тронутого дядюшки.       — Какого хуя я должен повторять тебе дважды? Ты там совсем отупел или что? — рычит Наоя; где-то сбоку слышится скрип зубов Тодзи.       — Ставка принимается.       И второй круг завершается на том, что Наоя подмигивает Сёко. Он всем своим видом пытается продемонстрировать одно: у него хорошие карты. Сёко в полной растерянности оборачивается на Нанами и видит, как у него гуляют желваки от бешенства и как цепляется его взгляд за надоедливого ублюдка, наверняка изучая слабые места. Она знает шерифа всего ничего, но даже кожей ощущает его гнев. Похоже, ставка окончательно выводит его из себя.       Мегуми принимает все ставки в банк, снимает верхнюю карту с колоды, никому её не демонстрируя, докладывает четвёртую — позиция «тёрн» — и тут уже сбрасывает карты Май, но из-за стола не уходит. Тодзи вновь ставит десять долларов, но тут же добавляет:       — «Колл». Десять зелёных и скидка в моём магазине на любой товар.       Мегуми кивает, принимая ставку, и наступает очередь Кенто. Все ждут, что он или добавит столько же в банк, или сделает повышение, и он выбирает второй вариант: Нанами кладёт в банк пятнадцать долларов и тут же поворачивается к Наое через Сёко, вынуждая её откинуться на спинку стула, чтобы не попасть под раздачу.       — «Рейз». И отбиваю твою ставку, — взгляд шерифа вымораживает изнутри.       Наоя расхохотался, поправил шляпу и хлопнул в ладони, погружаясь в азарт с головой; реакция Нанами подстёгивает его на новый «рейз», игнорируя, что в очереди перед ним Сёко, и кидает в банк — посередине стола — двадцать, по две десятидолларовые купюры. От драки их прямо сейчас отделяет только Сёко, которая начинает чувствовать себя лишней; Нанами видит её, но его разум затуманен яростью, гневом, ревностью, что вовсе ему не свойственно. Наоя видит, как Нанами неистово бесится, как он проявляет свои эмоции в мелочах, и может легко сказать: такого шерифа он не видел уже четыре года.       Оттого Наоя покажет Нанами, что бывает, когда выходишь из привычной модели непоколебимого полицейского, над которым Двуликий чуть ли не чахнет.       Тодзи сцене удивляется. Потому что ему хорошо знакомо поведение Наои, но он никогда раньше не видел, чтобы Нанами так быстро заводился.       — Да ну? Ты впервые решил перебить мою ставку? — деланно скалится Наоя, смотря Нанами в глаза. — Что же случилось? Небось, сам имеешь на неё виды? Да блять, ты же исправно навещаешь своего китайского хастлера, ты буквально не отходишь от него, зачем тебе грёбаная баба?       Сёко снова хочет взяться за рукоять револьвера, но вместо этого сжимает ладонь в кулак, впиваясь ногтями в собственную кожу до кровавых отметин.       — У тебя неадекватные ставки, — ей остаётся только удивиться от твёрдого голоса Кенто. — Меняй ставку. Сейчас же. Ты не будешь играть на живого человека, тем более на девушку.       Наоя так театрально громко рассмеялся, что в итоге едва смог заговорить.       — На девушку? На девушку, Нанами? Открой глаза, здесь не бывает девушек — здесь сплошняком тёлки и шлюхи, — Наоя щерится и, если бы не Сёко, прямо сейчас бы схватил шерифа за воротник. — И твоя баба — нихуя не исключение. Так что давай, попробуй отбить. Посмотрим, на чей член она присядет быстрее.       Сёко не лезет в мужские разборки, понимая, что её всё равно никто не услышит, но ещё и появится риск получить ни за что. Испытывать на себе чужие кулаки она совершенно не хочет, а стрелять в переполненном салуне — не самая здравая идея. Потому молча достаёт сигарету, поджигает её прямо за столом и надеется на лучшее.       — Какой же ты конченый, Наоя, — из ниоткуда вновь доносится голос Май. — На тебя ни одна нормальная девушка не взглянет, на что ты надеешься?       — И это мне говорит целка-сестра, которая ни разу в жизни даже настоящий член не видела? — Наоя парирует сразу; не лезет за словом в карман. — У тебя во вкусах престарелые инвалиды с перманентной импотенцией и пролежнями, так что тебе уж точно не знать, какой я молодой, перспективный и…       — …и Махито получает бабки за то, что заглатывает твой милипиздрический хер, — не выдерживает накала Тодзи и вклинивается, усаживаясь поудобнее на стуле. — Ведь тебе больше никто на трезвую голову не даст. И, между прочим, это мои бабки, без которых ты вообще никому не всрался.       — Ставка принимается, — с нажимом произносит Мегуми, отвлекая их от ссоры и завершая круг. Он напрочь забыл про Сёко, но у них здесь свой покер и свои правила.       За столом собрались обладатели слишком острых языков. Каждый отразит колкость, ответит тем же, унизит ещё сильнее. И Сёко понимает, что лучше не влезать и не превращать скандал в неконтролируемый пиздец. Ради собственной безопасности.       Наоя смотрит на свои карты, оттягивая кончики от стола, и у него вполне себе может сложиться «фулл-хаус», если племянничек подсобит. Мегуми снова убирает из колоды верхнюю карту и откладывает в сторону. Наоя косится на сидящую рядом Сёко.       Она ощущает, как что-то ползёт по её бедру, задевая тонкую ткань платья, и опускает взгляд вниз, с ужасом замечая чужую руку. Попытка ненавязчиво скинуть её заканчивается ничем. Пальцы Наои оказываются ещё ниже, на колене, и начинают задирать подол. Сёко резко перехватывает его запястье, впиваясь ногтями в его кожу, и смотрит с ненавистью в ответ, не находя ни слова от переполнившего отвращения. Но это совершенно не помогает: он пододвигается ближе, опаляет слабым сладковатым запахом какого-то пижонского парфюма, но от него не несёт алкоголем, — Наоя, к сожалению, не пьян и творит всю эту хуйню на совершенно трезвую голову. Сёко прошибает дрожь от осознания того, что Двуликому ещё есть с кем потягаться в паскудстве. Он ухмыляется ей хитро, оголяет ровные зубы, — он явно следит за своей внешностью, насколько это возможно, ведь об этом говорит выглаженная рубашка и даже идеально нарисованные стрелки, — и его кисть вырывается из её ослабевших дрожащих пальцев, пускаясь в обратный путь, выше по бедру, задирая подол.       — А у тебя пиздёнка-то вдоль или поперёк? Ну же, покажи мне, что там, — Наоя пытается задрать юбку ещё выше. — Не упрямься, я знаю, что ты сама этого хочешь. Вы, бабы, без этого жить не можете.       — Убери от меня руки, мразь, — шипит в ответ Сёко, чтобы не привлечь ничье внимание. Она зажала ткань ногами, чтобы натяжение не позволило поднять выше.       Наоя фыркает, резко убирает руки, понимающе качает головой, будто бы искренне признал собственное паскудство.       — Ладно, — он выпячивает нижнюю губу, наигранно-расстроенно опустив уголки рта, и согласно кивает. — Ладно.       И той же рукой, которой совсем недавно пытался задрать подол, отвешивает ей оглушительную пощёчину прямо за столом. Её сигарета падает на пол, щека от удара краснеет под стать губной помаде.       — Не хочешь показывать по-хорошему, я сам посмотрю, — он достаёт из голенища сапога припрятанный танто.       Сёко дёргается от удара и выхватывает револьвер из кобуры, но ни прицелиться, ни выстрелить не успевает: левое бедро вдоль прошивает жгучая боль. Ткань под лезвием расходится вместе с кожей, обнажая напряжённую мышцу. Тёплая липкая кровь уродливой кляксой растекается по кремовой ткани.       Это становится последней каплей.       Нанами швыряет карты на стол, подрывается с места, отодвигая в сторону Сёко вместе со стулом, и хватает Наою за воротник рубашки. Он рывком поднимает его на ноги и мощным ударом в лицо заставляет упасть обратно. Карты Наои отлетают на стол, поближе к Мегуми, и только это спасает их от участи быть заляпанными кровью.       Нанами сгребает пальцами его жжёные блондинистые волосы на затылке и со всей немалой силы прикладывает лицом о покерный стол. А потом ещё и ещё, окрашивая зелёное сукно бурыми пятнами. Его глаза впервые так заволокло пеленой ярости.       Наоя не успевает среагировать, потому что это последнее, чего он ожидал: что шериф начнёт защищать честь и достоинство какой-то бабы. Нанами снова хватает его за воротник рубашки, выбивает стул из-под ног и тут же грубым, максимально сильным ударом бьёт его лбом о край стола.       Сёко с трудом успевает отскочить, чтобы не попасть под траекторию разворачивающегося перед ней пиздеца. Но удержаться на ногах не получается из-за новой вспышки боли, и она падает на пол. К ней сразу же подбегает Май, оттаскивая подальше от дерущихся, к которым уже устремляется Тодзи.       Наоя почти вырывается из хватки Нанами, но неудачно: Нанами сильнее физически его вдвое, если не втрое, и теперь просто не оставит ублюдку и секунды, чтобы раскрыть свой рабочий рот для ебучих комментариев. Винтовка Наои укатилась в тёмный угол, к чёрному выходу из салуна, и уже ничем не сможет помочь своему владельцу.       Нанами не обращает никакого внимания на то, что происходит вокруг, самозабвенно прикладывая мразь лицом о широкий край стола. Он не стесняется бить со всей силы, ломая скуловые кости. Чёртова крыса точно не будет мешать им ещё несколько дней. Нанами впервые даже не против убить кого-нибудь. Наоя однозначно заслужил такого конца за всё, что наговорил, и даже удостоился бы его, если бы Тодзи вовремя не перехватил руку шерифа.       Вот что бывает, когда Нанами немножечко теряет голову.       Только Мегуми беспристрастно наблюдает за всем этим цирком и молча выкладывает последнюю карту на стол. Итого: шестёрка черв, двойка пик, пятёрка треф, пятёрка и тройка черв. Мегуми бросает взгляд на подлетевшие к нему карты Наои: шестёрки пик и треф. Что ж, ему действительно удалось собрать «фулл-хаус». Юному дилеру интересно, чем окончится спор и чего же стоит сломанное лицо Наои, потому вне очереди тянется к картам Нанами, переворачивая их лицевой стороной к себе.       Мегуми, приоткрыв рот, смотрит на четвёрку и двойку черв. «Стрит-флеш».       Он возвращает его карты на место и тянется к отцовским, уже не надеясь на что-то серьёзное. В «руке» Тодзи были пятёрка бубен и пятёрка пик. Что ж, папаша собрал неплохое «каре», но этого оказалось недостаточно. Мегуми начинает звонко смеяться, почти что истерически, прекращая этим потасовку раньше, чем его отец успевает их разнять. На него смотрят непонимающе и с примесью злобы три пары глаз; Наоя скатывается на пол от боли, собирает капающую кровь ладонью и тут же пытается ударить Нанами ногой, но того вовремя оттаскивает подальше Тодзи.       Даже Тодзи увидел такого Нанами впервые.       Мегуми зачёсывает пальцами волосы назад, широко улыбается и разворачивает лицевой стороной все три «руки», демонстрируя собранные комбинации.       — Наоя, ты слишком быстро забыл, что нельзя считать цыплят, пока они не вылупятся, — Мегуми смотрит в сторону Наои, пока тот корчится на полу от боли. — Ты бы не выиграл ни у моего отца, ни у нашего шерифа. И банк, кстати, отходит именно ему. Ты проиграл с позором, смирись с этим.       Мальчишка вновь смеётся, и его заразительный смех подхватывают остальные посетители, наперебой поздравляя шерифа с победой. Тодзи держит руки Нанами, пытается усмирить его бешеный пыл, который всё время прячется за непроницаемой маской, и Тодзи знает, что самая страшная агрессия — это агрессия терпеливого человека. Поэтому он Нанами не осуждает и не ругает, — он великолепно понимает, каков его братец, и даже не станет шерифу предъявлять за сломанный ему нос. Нанами успокаивается с трудом, еле уговаривая себя не усугублять ситуацию при пьяницах.       И среди шума собственного сердцебиения он слышит крик Май:       — Эй, блять, у вас тут человек кровью истекает!       Она придерживала Сёко, пока та накладывала на своё бедро импровизированный жгут из оторванной от подола ленты. Драка заканчивается окончательно, а некоторые ковбои и вовсе или угорают над ситуацией, или предлагают пиво в качестве обезболивающего. Нанами вырывается из хватки Тодзи, наплевав на деньги и прочее, и бросается к ней.       — Сёко, ты в порядке?       Он бегло осматривает её лицо на наличие крови и рану на бедре, и Май отходит, позволяя ему поднять Сёко на руки.       — Тебе необходимо в больницу. Я сообщу кому-нибудь из помощников, чтобы подбросили.       — Мне нельзя в больницу!       — Не спорь со мной!       Нанами встаёт с ней на ноги, Сёко пытается, конечно же, возмущаться, но напор и хватка избитых костяшек — от чего только? — слабее не станут. Май придерживает им пендельтюр, чтобы не прихлопнуло, чем и помогает покинуть это гиблое место. Рана сильно кровоточит и пачкает одежду Нанами, но он видел вещи и похуже, чтобы бояться всего лишь какой-то крови.       — Верни меня домой, я скажу адрес. Это недалеко от магазина Тодзи, — Сёко морщится от сильной боли.       — И слишком далеко отсюда, — Нанами покачал головой, начиная путь вместе со своей ношей, но вовсе не в одно из предложенных мест.

***

      Через десять минут пешей ходьбы он донёс её до своего дома: небольшого деревянного здания в два этажа. Довольно симпатичного, если его так можно ещё назвать. Сёко вновь возмутилась и попыталась вырваться из хватки, но Нанами такие решения будет принимать за неё. Он занёс её в дом и сразу же отправился на второй этаж, в свою спальню. Сёко успевает отметить минималистичную обстановку и наличие живых цветов, расставленных по тумбочкам в импровизированных вазах из бутылок. Через окно около выхода на задний двор она мельком успевает разглядеть его лошадь, которая ела сено и мотала из стороны в сторону хвостом.       Нанами усадил её на кровать, не обращая внимание на то, что кровь моментально впиталась в светлое покрывало. Выбросит, блять.       — У тебя есть чем зашить рану? Мне нужна аптечка и что-нибудь выпить, желательно покрепче.       Он тут же принёс из ванной медицинский саквояж с полустёртым изображением креста и поставил рядом.       — Может, лучше вызвать врача? Долго ждать не придётся, минут десять-пятнадцать.       — Я сама врач, и у меня нет времени столько ждать, — Сёко сразу же роется в аптечке в поисках всего необходимого. — Боже мой, принеси уже что-нибудь выпить!       Она достаёт два флакона: с хлоргексидином и спиртом, после чего открывает первый и быстро добавляет в него немного жидкости из второго. Она слабо взбалтывает получившийся раствор и выливает сразу половину флакона на рану, с помощью клока ваты вытирая кровь. Порез болезненный, глубокий, но недостаточно серьёзный, чтобы потребовалась посторонняя помощь. Сёко тяжело дышит, жмурясь от усилившейся боли. Ей много кого приходилось зашивать, но себя — впервые. Впрочем, всё бывает в первый раз.       Она даже не обращает внимания на передвижения шерифа по дому. Тот возвращается с открытой бутылкой Tullamore Dew и садится на противоположный край кровати. Сёко делает глубокий вдох и задерживает его перед тем, как снова плеснуть раствор в рану. Крик всё же удаётся сдержать, но она не может сдержать слёзы — уголки глаз начинают блестеть. Она тихо матерится себе под нос и выхватывает из его рук бутылку, делая пару больших глотков. Этот напиток обжигает уже куда сильнее, чем тот, что в участке, но Сёко совершенно не против. Она возвращает бутылку и пытается перевести дыхание.       Между прочим, матрас у Нанами довольно жёсткий.       А сам Нанами нервно посмеивается, замечая эту картину.       — Впервые вижу женщину, пьющую виски восемнадцатилетней выдержки подобным образом, — Нанами наблюдает за её спешными, но отточенными движениями, и не знает, куда себя деть: с одной стороны волнение, с другой — не хочется мешать.       — А я впервые вижу джентльмена, который бы так ревностно защищал честь леди, — Сёко тихо смеётся в ответ, ощущая разливающееся внутри тепло, и выливает на свои руки часть спирта из бутылочки — перчаток нет, поэтому придётся действовать таким образом. — Твой виски греет душу, шериф. Что это было? Я не успела рассмотреть этикетку.       — Односолодовый Tullamore Dew — благодарность от одних хороших людей. Всё не было повода его открыть, но я бы предпочёл сделать это на каком-нибудь радостном событии, а не из-за раны, — он делает короткий глоток из бутылки и наблюдает, как она распаковывает иглы из хирургического набора.       — Сначала шотландский, теперь ирландский… А ты настоящий гурман, — Сёко разворачивается на кровати к нему лицом и выпрямляет раненую ногу так, чтобы не напрягать её, после чего продевает нить в иглу. — Предпочитаешь пить только по особым случаям?       Грёбаного анестетика нет, поэтому она стискивает зубы и, оттянув кожу пинцетом, делает первый стежок, направляя иглодержателем изогнутую иглу сквозь собственные ткани. Собравшиеся в уголках глаз слёзы начинают течь по щекам. Нанами не вмешивается, наблюдая за всем этим, и ни одна мимическая мышца не дрожит.       А потом переводит взгляд на лицо Сёко: размазанная помада, красная щека, мокрые от слёз щёки.       Даже в таком виде он находит её необъяснимо привлекательной.       — Ты уверена, что сейчас подходящее время для разговора?       — Да! — Сёко невольно вскрикнула, но, отдышавшись, продолжила уже более спокойно. — Пожалуйста, Кенто, говори со мной. Рассказывай что угодно, любую ерунду, только не замолкай.       Кенто неловко почесал затылок и резко выдохнул, обдумывая, что же можно рассказать девушке, которая прямо сейчас зашивает свою ногу на его кровати.       — Предпочитаю пить по особым случаям или по особому настроению. Последний раз я пил вместе с Сугуру эрготоу — китайскую, вроде, водку, подаренную кем-то из Триады. По вкусу напоминает что-то среднее между керосином и одеколоном. Пожалуй, единственный её плюс в том, что после неё не бывает похмелья, — он продолжает говорить, пока Сёко вяжет инструментами узлы на шве и отрезает нити. — В отличие от того же алкоголя, который Мегуми разливает всем, кто ему не понравился.       — Так он специально? Вот же ж несносный мальчишка. Я даже не знаю: посмеяться или обидеться. Мне впервые в жизни наливают плохой алкоголь по причине: «Не понравилась».       — Это что-то вроде проверки на вшивость. Ты, кстати, выбрала правильный вариант, в отличие от своего друга. Нормальные посетители пить такое не станут, но деньги оставить могут.       — Никогда бы не подумала, что пагубная привычка мне поможет в этом.       — Когда Сугуру только появился в городе, Мегуми и с ним этот фокус провернул, но тот откупился десяткой, даже не став пробовать.       — Совсем на него не похоже. Он совершенно неприхотлив и в наши более молодые годы без зазрения совести брал у меня медицинский спирт. А как вы познакомились? До его избиения? Или ты готов был проститься с жизнью ради незнакомца? — она снова сжимает зубы и делает новый стежок, сшивая участки кожи вместе.       — Он жил здесь около года, пока не попался Двуликому. Говорил, что переехал из Гонконга, прекрасно разговаривал по-китайски, — на кантонском, кажется, — и быстро влился в местную диаспору. Представлялся именем из гонконгского паспорта, который, к слову, был прекрасно подделан. Несколько раз заглядывал в мой офис, сначала в поисках жилья, потом по каким-то менее важным делам. Мои ребята были в восторге от него: он обучал их приёмам из азиатских боевых искусств. Быстро познакомился с участниками местной Триады, они даже хотели взять его к себе, но не успели.       Сёко зашипела, делая стежок прямо посреди разговора, но кивком головы дала понять, что можно продолжить.       — Несмотря на все эти связи с преступностью, Сугуру оказался хорошим парнем. Никаких убийств без необходимости, излишней жестокости и бессмысленных разборок. В этом наши мировоззрения совпадают, — Нанами сделал ещё один глоток из бутылки, стараясь особо не смотреть на процесс зашивания раны. — Он ещё и умудрился пригреть местных сирот: девочек-близняшек, которых собственные родители проиграли в карты «демонам». Теперь воспитывает их как родных дочерей, но официальную опеку оформить не получится по понятным причинам. Правда, из-за Рёмена они теперь вынуждены работать в борделе вместе с ним.       Сёко хмыкнула, делая свои выводы из рассказа шерифа, и всё же умудрилась улыбнуться ему сквозь боль. Её алая помада местами сбилась в кровоточащие трещинки на губах, окончательно теряя роль украшения.       — Сугуру сам сирота, и родителей за всю жизнь так и не узнал. Мы познакомились в средней школе, и сколько были знакомы, столько он и хотел большую семью с множеством детей. А получил Сатору и его самомнение в придачу. Никогда не понимала, как вообще настолько разные люди смогли сойтись и начать строить отношения. Детско-родительские, разве что.       Нанами шутливо усмехается, расслабляя плечи и поясницу, и заправляет блондинистую прядь за ухо. Жест совершенно ненавязчивый и по-домашнему милый.       Сёко старается вновь улыбнуться ему в ответ, продолжая свою кропотливую работу. С ним ей не так больно. С ним ей легко и уютно. Так, словно они всю жизнь знакомы.       — А ты сама, стальная леди? Откуда такое мастерство в шитье и поглощении алкоголя? Где твоя семья? Раз уж вы раскрыли себя, можешь не прятаться за легендой.       — Я проходила обучение на американской военной базе Йокота. Два года подготовки на парамедика, а потом во Вьетнам. Но попала я туда уже в шестьдесят восьмом. Мне было всего семнадцать, и пришлось солгать о возрасте, чтобы попасть на корабль, — она сделала ещё один стежок, морщась от боли, но не прекращая свой рассказ. — Я пробыла там пять лет, до самого вывода американских войск. Сначала в составе медотряда, а потом между временными госпиталями и больницами на подконтрольной территории.       Сёко ненадолго замолчала, с трудом переводя дыхание и завязывая узел. Она слишком давно ни с кем так не откровенничала, но почему-то именно здесь и сейчас ей этого хотелось. Словно от этого её жизнь зависит куда больше, чем от вовремя зашитой раны.       — Уже потом, вернувшись домой, я доучилась на врача экстерном. Для меня сделали большое исключение из правил благодаря рекомендациям военных врачей, под чьим руководством я пробыла пять лет, и позволили сдать экзамены. Шить меня научила война, но за столько лет зашивать себя мне ещё не доводилось. А пить начала ещё в средней школе. Плохое время, плохая компания — сам понимаешь.       Сёко криво усмехнулась, обрезая нити со шва. Боль мешала нормально дышать, но она ловила на себе тёплый взгляд карих глаз шерифа, который придавал ей сил.       — А с семьёй у меня не сложилось. Мой отец был военным, но умер, когда мне было пять, а мать в моей жизни особо и не участвовала. Мы жили в Фуссе, совсем рядом с базой. Я училась в школе вместе с детьми местных военных и другими ребятами. Там познакомилась и с мальчиками: Сатору и Сугуру стали моей семьёй. С ними всегда было сложно, но оно однозначно того стоило, — Сёко прикусила губу, вновь продевая кожу иглой. — В той же школе я встретила и свою первую любовь. Он был американцем, блондином и хорошо разбирался в оружии.       Она завязала нужное количество узлов на нити и вновь отрезала её, невольно поглядывая на такого же блондинистого шерифа. И откуда только тяга к таким?       — Благодаря ему я смогла попасть на эту базу. Я и на войну пошла за ним, вот только…       Сёко замолчала, нарочно прокалывая кожу медленнее, чем до этого, чтобы отрезвить себя. Непрошеные воспоминания из прошлого заполонили мысли, возрождая в памяти события прошлых лет, о которых бы она предпочла забыть. О том, как прогулки за руку под цветущей сакурой закончились шестилетним кошмаром.       — Только вернулась одна, — она шумно сглотнула, пытаясь проглотить болезненный комок в горле. — Мы планировали пожениться, когда всё закончится. На второй год нашего там пребывания, во время наступления, он попал в одну из вьетнамских ловушек — наступил на самодельную мину в корпусе из бамбука. При взрыве осколки древесины разносит по округе и они впиваются в кожу не хуже игл. Зачастую такие устройства комбинировались с другой осколочной начинкой.       Сёко с трудом выдохнула, чтобы унять дрожь в голосе. Она чувствовала, что вот-вот расплачется вовсю. Несколько слезинок всё же покатились по щекам, оставляя разводы туши.       — Те, кто не умирал на месте от болевого шока или потери крови, потом умирал от заражения. Он пережил такой взрыв и умер на операционном столе. Ноги оторвало по колено, а щепки повредили ему лицо до неузнаваемости, но мы пытались ему помочь, пока сердце не остановилось. Первые два года я видела сны об этом каждую ночь, но потом как-то само сошло на нет.       — Человеческая жестокость и изобретательность не знают границ, — Нанами горько усмехнулся, сделав пару глотков виски, а затем поднялся с места, подходя к Сёко.       Он воспользовался тем, что она только отрезала нити после последнего узелка на стежке, и поднёс ей бутылку. Сёко сама прислонилась губами к горлышку, и он, чтобы ей не пришлось браться за нестерильный предмет, придержал сосуд так, чтобы ей было удобно пить. Для неё алкоголь был самым действенным способом избавиться от стресса.       Нанами точно так же безмолвно убрал бутылку, когда Сёко подала соответствующий знак, и вернулся на прежнее место. На прозрачном горлышке остались заметные следы алой помады.       — Ты необыкновенная женщина. Я даже представить себе не могу, что тебе довелось пережить. Но неужели это всё стоило того, чтобы отправиться сюда, а не осесть в мирном месте?       Она с улыбкой покачала головой, ощущая, как кровь приливает к кончикам ушей после такого комплимента.       — Именно оно и стоило. Чтобы такое больше никогда не повторялось. Бывших военных не бывает. Побывав там однажды, ты больше никогда этого не забудешь. Я бы не смогла работать в обычной больнице. Пробовала работать на аварийно-спасательных операциях, но меня быстро заприметило агентство и предложило хорошие деньги. Я долго не думала, к тому же, мальчики уже умудрились там пристроиться, — Сёко усмехнулась собственным воспоминаниям, продолжая зашивать рану, — эти хотя бы были приятными.       Эти два оболтуса всегда подкидывали ей работы, но в организации за это хотя бы платили хорошо. Хватило на восстановление после войны и безбедную жизнь. Она даже успела получить несколько коротких отпусков и провести их в других частях света.       — Они порывались и на войну отправиться вместе со мной, но Сатору не прошёл по нормативам, а Сугуру по возрасту. Ему не удалось так удачно соврать, как мне. Но по возвращении меня уже ждали не мальчики, а вполне себе взрослые и статные мужчины всё с той же детской любовью ввязываться во всякую сомнительную херню. Они семь лет работали в паре, пока Сугуру не объявили пропавшим без вести. После этого с Сатору стала работать я.       Нанами посмотрел на неё, опираясь затылком на стену, и понимающе улыбнулся, поглядывая на идеально ровные узелки шва.       — У тебя безупречный английский, как для японки, совсем без акцента, ещё и испанский. Даже манеры обыкновенной белой женщины. Если бы не твой излишне резвый Сатору, тебя даже и не заподозрил бы никто. Будьте осторожны в своей работе насколько это возможно. Рёмен ошибок не прощает, а у Наои на редкость поганый рот. Он мог подслушать под комнатой что угодно, а я не хочу, чтобы ты пострадала ещё сильнее.       — Сатору никогда усидчивостью не отличался и частенько влипал в неприятности, но он обладает исключительным везением. Если бы у жизни была лотерея, он бы наверняка сорвал в ней джекпот. Этот сучёныш обязательно выберется, обязательно, а в себе не сомневаюсь. Если та война мою жизнь не забрала, здесь не умру и подавно, — Сёко криво усмехнулась и шумно выдохнула, продолжая зашивать рану. — А ты хороший парень, Кенто. Почему не уедешь отсюда на север или запад? Здесь же такая разруха…       — Слишком люблю свою работу и этот город. Помню его до прихода Двуликого Демона и всё ещё надеюсь, что когда-нибудь увижу его таким вновь: с чистыми от крови улицами и счастливыми людьми. Таким, в котором без страха можно создать семью и растить детей, — Кенто ненадолго замолчал, делая большой глоток виски, несмотря на следы помады на горлышке, которые сразу же отпечатались на его губах. — Но о семье и речи быть не может, пока Рёмен жив. А как от него избавиться, я понятия не имею. Он невероятно силён и обладает превосходными рефлексами. Иногда мне кажется, что он и не человек вовсе.       — У тебя нет семьи только из-за него?       — Не только. Я долго не мог найти ту самую женщину, с которой бы хотел прожить долгую жизнь и встретить старость вместе. Которая была бы близка мне по духу и увлечениям. Которую я смог бы сделать счастливой.       Сёко глупо улыбнулась, опустив голову ближе к ране и делая последний стежок.       — Возможно, хороший парень просто не там ищет. Кому-нибудь точно с тобой повезёт, я уверена в этом.       Если бы только ей хватило смелости…       Сёко прерывисто выдохнула, снимая самодельный жгут с ноги. К онемевшей конечности постепенно начала возвращаться чувствительность.       Нанами дождался, пока она завяжет все необходимые узлы и отложит инструменты. И только после этого заговорил, вставая с места.       — Больше всего на свете я бы хотел, чтобы этой счастливицей стала ты.       Он подошёл, вручил ей бутылку и, дождавшись, когда она возьмёт, присел рядом на корточки.       — Теперь моя очередь помогать даме.       — Да что ты… Скажешь ещё… — Сёко ощутила такой прилив жара к щекам, будто уже осушила всю эту бутылку, и отвела взгляд. — Я сама справлюсь.       — Доверься мне, пожалуйста. Тебе не обязательно делать всё самой.       — Л-ладно… Ты же сможешь правильно наложить повязку?       — Не переживай об этом, — он обработал свои руки спиртом и с помощью остатка раствора смыл кровь со шва. — Мне уже доводилось таким заниматься. Положи ногу мне на плечо, пожалуйста.       Сёко неумолимо краснеет от такой обходительности и глупо хлопает всё ещё влажными ресницами, пытаясь понять, не снится ли ей это всё. Но симпатичный блондинистый шериф вполне реален и сейчас выжидающе смотрит на неё.       Она послушно укладывает свою ногу ему на плечо и откидывается боком на спинку кровати, делая несколько глотков из наконец-то попавшей к ней бутылки. Нанами открывает пакет с ватно-марлевой подушечкой и бережно покрывает ею зашитую рану. Распаковывает стерильный бинт, осторожно прикладывает к нижнему концу подушечки, начиная перевязку. Его движения аккуратны и выверены. Сёко неотрывно следит за ним, позабыв о боли от ранения. Она впервые видит, чтобы кто-то из немедиков действовал настолько уверенно и точно. Настолько завораживающе.       Нанами заканчивает бинтовать у верхнего края подушечки и невольно проводит кончиками пальцев по прохладной оголённой коже. От мимолётного прикосновения у Сёко на мгновение перехватило дыхание, а у него самого дрогнул кадык. Кажется, даже сердце пропустило один удар.       Они встречаются взглядами в полумраке. Их глаза отражают свет керосиновой лампы и лихорадочно блестят, но явно не из-за алкоголя.       Сёко всё для себя решила.       Она опускает ноги на пол и делает ещё несколько больших глотков, набираясь храбрости. Отставив в сторону опустевшую бутылку, она хватается за галстук шерифа, наматывая его на ладонь, и резко дёргает на себя, одновременно склоняясь ниже. Она касается его губ своими и упоительно целует, приобняв другой рукой за шею. Поцелуй отдаёт алкоголем и печёными яблоками, и его совершенно не хочется останавливать. Он задевает тончайшие струны души, давая волю потаённой страсти.       Алая помада пачкает Нанами губы, но его это совершенно не останавливает. Нет ничего прекраснее взаимности.       Он зарывается пальцами в её мягкие каштановые волосы и ласково поглаживает по голове во время поцелуя. Они оба тяжело дышат и ошалело смотрят друг на друга не в силах оторваться. Сёко невольно облизывает пересохшие губы и неуверенно прикусывает нижнюю сбоку. Она отпускает его галстук и обнимает за шею уже обеими руками, в последний раз обдумывая все «за» и «против».       В её голове вихрем проносятся запоздалые мысли, подкинутые вечной подругой — рациональностью, но она уже не может тратить на них своё внимание. В поле зрения только тот самый восхитительно добрый и прекрасный шериф, и ей совершенно не хочется никого другого.       — Сёко… — он тихо зовёт её, бережно заправляя растрепавшиеся волосы ей за уши.       Сёко слабо вздрагивает и смотрит в его глаза трепетно, словно в первый раз.       — Ты уверена в этом? — Нанами отпускает её и поднимается, усаживаясь рядом на кровать.       Но теперь она полностью уверена в том, что делает.       — Больше никаких разговоров, Кенто.       Сёко снова тянет его к себе за галстук и целует до головокружения. Теперь ей совершенно плевать, что скажут другие. Она просто хочет быть счастливой.       Сёко разжимает дрожащие пальцы и отпускает галстук; ведёт ладонями по крепкой груди, забираясь под форменную куртку с дурацким медным значком и стягивая её с широких плеч.       Куртка летит к чёрту на пол, а они в жарких объятиях друг друга падают на кровать.       И Нанами знает: он больше никому не позволит причинить Сёко вред.       Никому.