Close But No Cigar

      Раз.       У каждого есть определённые роли, которые он должен играть. И неважно, перед кем ты стоишь: родные тебе люди или твой собственный босс. Есть, конечно, моменты, когда сценические маски снимать нужно, дабы не терялась связь со своим собственным «Я». Но Сукуна не может вспомнить, чтобы находил на своей территории людей, которые так открыто лезут в конфронтацию. И не помнит, чтобы к такой модели поведения снисходительно относился. Сукуна такое не прощает, он привык с таким шлаком обходиться соответствующе. Такое должно умирать ещё в утробе.       Он не прощает многое людям. Они не заслужили помилование: они не меняются, ошибки не признаются. И такие люди ничего из себя не представляют: низший сорт из низших, бытовые инвалиды. Сукуна делит Мир на две части: то, что он заберёт себе, и то, что уничтожит. Потому что это ему не надо. Потому что это сыро, неинтересно, примитивно. Всю фальшь, которую находит, равняет с землёй. Топчет ботинками, демонстрируя всю никчёмность существования, или сурово потрошит, устраивает внеплановые пытки, принижает. Именно из-за своей конченой жестокости Сукуна утвердил своё реноме: главенствующая криминальная единица в штате, без которой не решается ни один деловой вопрос. Сукуна — тот, кто скажет своё беспристрастное мнение в лицо. В принципе, он принадлежит и к тем, кто выстрелит другому в лоб чисто ради прикола.       Потому что Боги нуждаются в крови.       Его нечеловеческое кредо, которое стало с ним единым целым, никогда ему не мешало гнуть свою линию: оно с ним с очень глубокого детства. Его философия идеально сделана под него, не имеет никаких недостатков, никаких осечек. Правила, которыми Сукуна руководствуется, придуманы только им и только ему с ними комфортно. Сукуну нереально ни перевоспитать, ни изменить, ни наставить на путь истинный: он знает только свою истину. У него свои аксиомы, свои факты. Даже пытаться не стоит их реформировать — идея обречена на провал.       Сукуна не умеет по-настоящему любить. Ему неизвестны эти человеческие чувства, тошнотворная лирика, от которой даже у кошки шерсть встанет дыбом. Сукуна умеет ненавидеть, презирать, уничтожать. Ничто красивое не будет существовать без его разрешения. Он либо уничтожит, либо заберёт себе. Гето вот, например, не повезло: он уничтожен. А Годжо ещё может повезти. Сукуна питается тем, что сам создаёт: ненавистью, злобой, страстью. И Сукуна переполнен страстью, которую в срочном порядке необходимо выплеснуть. Ведь Годжо, которого Сукуна жёстко впихнул в стену, источает то же самое.       Сукуна сбрасывает с головы Годжо шляпу куда-то в угол — похуй вообще — и хватает его за воротник куртки, тянет на себя, но не в поцелуй. Сукуна по-больному озабочен персоной Годжо, ему интересно, выдержит ли проверку на прочность. Годжо перехватывает его руки на своём воротнике. От удара о стену лопатки прошивает болью. Сукуна смотрит на Годжо как на что-то съедобное и даже не пытается это скрыть. О скромности и речи быть не может, когда он неприкрыто лапает его везде, где может достать, швыряет из угла в угол, не жалея собственную мебель. Кабинет, между прочим, выглядит довольно солидно: отделка из тёмного дерева — видимо, специально под кабинет, — зелёное одинокое кресло около письменного стола и такой же широкий диван. Посередине небольшого кабинета стоит журнальный столик. На нём красуются хороший виски Jameson и полупустой рокс. Сукуна, как истинный джентльмен, попытался Годжо споить «абсолютно охуенным виски, от которого у тебя похмелья не будет», но Годжо уверил, что у него небольшие тёрки с любым алкоголем.       Сукуна не собирается тратить свою энергию на пустые разговоры с Годжо. Он уже успел понять, что любые диалоги с ним — самая обычная трата времени. Они ни к чему не ведут. Язык тела и единое желание связывают их, неприкрытые намерения тянут друг к другу. Только Сукуна не поддаётся ни на чьи уловки, если сам того себе не разрешит. Годжо же просто идёт напролом, но его спина, которая любезно встретилась со стеной, не хочет во всём этом участвовать.       Силу Сукуны чувствуют ключицы, шея, хромой инстинкт самосохранения. Она у него превышает обычную человеческую: неистовые рефлексы, чудовищная мощь и… бешеная привлекательность. Годжо, безусловно, сопротивляется как умеет, но чисто формально. Только Сукуна обрубает любые его клоунские замашки ещё на старте: грубо вклинивает ногу под яйца Годжо, прижимает их. Эта вечеринка кончится только тогда, когда от них двоих не останется мокрого места. Сукуна намерен неумолимо трахнуть Годжо во все дыры на всех плоскостях. Чтобы сука боялась мужского голоса позади, чтобы ходил по струнке, чтобы целый год ловил флешбэки. Эти охуевшие манеры и колоритная внешность обязаны пополнить его уникальную коллекцию.       Сукуна на расстоянии поцелуя, и карт-бланш здесь только у него.       — Я даже не начал, а ты уже ведёшь себя как течная сука, — рычит в лицо Сукуна. — Не стыдно ли так быстро сдаться?       Годжо глубоко выдохнул.       — Не вынуждай меня верить слухам на твой счёт…       — Слухи? А я что-то новое узнаю?       — Сомневаюсь. Слухи на то и слухи, что их нужно или опровергать, или подтверждать.       Сукуна давным-давно всем всё доказал.       — Мне неинтересно подтверждать какие-то ебаные слухи, ковбой. Но, судя по тому, в каком ты положении, ты как раз пришёл эти слухи или опровергать, или подтверждать.       Возможно. Не отрицает.       — Ох, я задел за больное? — ядовито констатирует Сукуна. — Не делай такой жалобный вид, прекращай… Посмотри, где ты оказался, неужели тебе не нравится?       Посмотри, где ты оказался.       — Какие речи… Господи, Сукуна, да мне просто интересно, на что ты горазд.       Годжо Сукуну ни разу не боится. И он ему докажет, что себя он не на помойке нашёл: хватает Сукуну за волосы и тянет к себе, вырывая из него едкую ухмылку. Он убьёт эту суку чуточку позже.       — По слухам можно судить о многом. Но я хочу проверить, насколько отменно ты трахаешься.       Серьёзность ошибки зависит от её последствий. Именно поэтому Годжо увлёк Сукуну в максимально яростный поцелуй, углубляя его. Пальцами Сукуна заползает под ремень Годжо и дёргает на себя, прижимаясь к тощему телу вплотную. Он чувствует его впалый живот, горячее дыхание и очевидное возбуждение. Годжо алчно изучает рот Сукуны, старается завлечь его в процесс рвано и суетливо, но Сукуна не поддаётся. Сукуна не закрывает глаза — он из принципа наблюдает за Годжо. Рот — сплошная эрогенная зона, и Сукуна знает это, как свои двадцать пальцев. Сукуна разрывает поцелуй, отталкивает грубо Годжо в стену. У того расцветает на лице ухмылочка, тот облизывает губы, тянется опять в поцелуй. Сукуна оценил умение Годжо целоваться, но прямо сейчас у него родилась гениальная идея, как превратить Годжо в бабу и незаметно его унизить.       Губная помада.       — Раз уж ты так просишь, то проведу небольшой перформанс, — Сукуна выуживает губную помаду Сёко из заднего кармана, открывает большим пальцем. Колпачок падает на пол. — Надуй губки.       — Я знал, для чего ты её отобрал, — лукаво улыбается Годжо.       — Умник, а я, если что, нихуя этого и не скрывал.       Сукуна выкручивает губную помаду. Годжо косится на алый цвет стержня, на золотой глянец тюбика, и делает гораздо проще: вырывает у него помаду и красит свои губы, явно забыв их расположение. От давления помада ломается, кусок падает на пол, и его симпатичная мордашка измазана ярко-красным. Сукуна искушён зрелищем, хоть и открыто презирает привычки женщин. Но то, что он видит напротив, ему определённо нравится и он хочет попробовать это на вкус.       И Сукуна пробует: жёстко целует взасос напомаженные губы. Тюбик падает на пол. Годжо мало похож на женщину, — хотя насчёт характера можно поспорить, — но красная помада ему к лицу. Сукуна не целует, а буквально жрёт эти губы и оттягивает нижнюю, норовя прокусить. Поцелуй пропитывается горьковато-сладким вкусом, Сукуна вылизывает каждый уголок его рта. Скользкая косметика не позволяет нормально сцепить поцелуй, превращая его в хаотичное слияние языков. Годжо мысленно благодарит Сёко за предусмотрительность и держит Сукуну за затылок. Помада отпечатывается на губах Сукуны непонятными мазками, задевает ближайшие татуировки на скулах.       У Сукуны весь рот на вкус как виски и табак — ничего аппетитного, но всё перебивает сладость помады. У Годжо от вкуса слетают винтики, ему безумно нравится страстно целоваться с Сукуной, получая отдачу сполна. Сукуна первоклассно целуется и ни в чём Годжо не уступает. Сукуна всей своей агрессивной внешностью доказывает, что он в компетенции подарить наилучший секс в жизни. И Годжо хочет заставить его кончить, увидеть это татуированное лицо в плену оргазма, на апогее удовольствия. И эта идея настолько дерьмовая, что хочется рыдать.       Настолько дерьмовая, что хочется ещё.       Сукуна не позволяет Годжо доминировать. Годжо жадно целует, но вовсе не он лидер в ситуации. Сукуна склонил голову набок и закрыл глаза, сильнее вдавливая чужие губы. У него нет никакого желания отстраняться. Годжо кусается, мычит, пускает слишком много слюней, а Сукуна это всё удваивает. Годжо находит в себе достаточно наглости, чтобы лохматить розовые волосы Сукуны, на что сам Сукуна ударом бедёр прижимает худощавого Годжо обратно к стене. От прессинга постоянно бьются зубами, дыхание сбилось, челюсть сводит. Губная помада мажется по лицам и подогревает их похоть до сотни градусов. Годжо заползает руками под кожаный жилет Сукуны, под которым абсолютный нуль, и прикасается к его мощному прессу. Сукуна улыбнулся, но ласкать тело позволил: Годжо повторяет узоры татуировок, натурально наслаждается крепкими мышцами. Худые пальцы ползут от липкого пресса к груди, Сукуна целует напористее. Но стоило ему почувствовать, что ловкие пальцы настырно лезут к соскам, как он разорвал насильственный поцелуй.       Он отрывает Годжо от стены и швыряет его в рядом стоящий двухметровый шкаф. Дрогнули непрочитанные книги, статуи, коллекция оружия, ушей. От боли Годжо не успевает сориентироваться. Никакого, сука, своеволия.       Годжо ещё раз смачно целуют и так же смачно швыряют в другой шкаф.       И ещё один блядский раз.       Счётчик сбился после десятого раза.       Кабинет превратился в сущий ужас.       Ноги Годжо подкашиваются, колени дрожат, спина саднит и требует передышки, стоять ровно — задача невыполнимая. Но Сукуна в сотый раз хватает Годжо за лацканы куртки, ещё раз мокро целует и швыряет уже на двухместный диван. Помада мажется вдоль щеки. Сукуна возбуждён до предела.       Если Годжо хотел новенького, то Сукуна — худший для этого эксперимент.       По инерции голова Годжо бьётся о мягкую спинку. У него огромное желание снять с себя всю одежду, вожделение заполнило кровь и лимфу. Годжо совсем не против стечь мерзкой жижей на пол, чтобы получить желаемое. Не важны методы — важен результат. Годжо встряхивает головой, пытается прийти в себя, но Сукуна экспромтом снимает с него ковбойскую куртку, швыряет её на журнальный столик к виски, чуть не опрокидывая бутылку. На Годжо остаётся только жалкая хлопковая рубашка, у которой уже отлетело три пуговицы. Годжо в ажитации хватает Сукуну за запястье, желая затащить к себе на колени, но Сукуна подобную инициативу не оценил. По кабинету разносится оглушающий звук хлопка.       Годжо не понял за что, но ему только что прописали отцовскую пощёчину.       Сукуна в силе продемонстрировать, что будет, если пойти против него. И это ещё только цветочки. Кожа от удара вспыхнула красным под стать помаде. Годжо от удара повело в сторону, белая чёлка упала на глаза. От пощёчины у Сукуны заныла рука: с такой силой ударил. Сукуна знал, как поставить непослушную суку на место, и у него получилось это сделать одним триггером.       Когда Годжо начнёт слушаться — исключительно вопрос времени.       Сукуна хватает Годжо за рубашку, нагло встаёт между его ног и вынуждает поднять на себя отрешённый взгляд. От пощёчины Годжо перезагрузился. Она подействовала отрезвляющим выстрелом. Сукуна замечает отчётливый след от ладони на обожжённой солнцем коже, и он долго будет украшать измазанное в женской помаде рабочее лицо. Да, блять, сегодня Годжо придётся слишком многое перетерпеть. Сукуна заставит его слушаться. Поэтому он жёстко придавливает член Годжо ботинком только на половину возможной силы. Годжо судорожно выдохнул и зашипел, но отстраниться ему никто не дал. Годжо даже не стыдно, что у него стояк от одних ударов и поцелуев.       И что с того?       — Закончил выёбываться? — грозно говорит Сукуна. — Хочешь добавки?       — Убери ногу. Это необязательно.       Сукуна ещё раз прописывает ему хлёсткую пощёчину. Годжо повело в сторону.       — Ковбой, я не устану это делать, пока ты не включишь свои куриные мозги. Мы с тобой знакомы всего ничего, а ты уже ведёшь себя так, будто у тебя есть какие-то права. Не рискуй, иначе потеряешь больше, чем имеешь. Считай, я великодушно тебя предупредил.       Ботинок давит сильнее. Годжо приходит в себя от удара уже быстрее, но ощущение, что его опять обесценивают, начинает раздражать. Но хорошая пощёчина не в силе выбить из него дрянной характер.       — Сукуна, ты слишком много пиздишь, — Годжо в азарте смотрит исподлобья. — Это ты так делаешь перерывы? Неужели ты уже устал?       Пиздец. Ему пиздец.       Сукуна хватает Годжо за чёлку, как провинившегося щенка, и сдавливает ему эрекцию ещё сильнее. Годжо зашипел. У него кровь спускается в член без его согласия. Годжо полностью под властью Сукуны, и Сукуна сейчас покажет это, если во время русской рулетки не дошло. Член под подошвой твердеет в геометрической прогрессии, он изнывает от грубых прелюдий. Годжо больно, но боль превращается в иррациональную усладу.       — Тебе самоуверенности не занимать, можешь гордиться собой, — Сукуна рычит и не верит, что такое существо умудряется огрызаться. — Но поверь мне на слово: я ничто и никогда не пускаю на самотёк.       Давит на яйца ещё сильнее. Блядство.       — Так что изредка голову включай, кому приказы отдаёшь. А то, вижу, ты даже и не в курсе, что тебя ждёт. Профессионалы не бывают такими опрометчивыми, на повышении квалификации ты об этом прослушал?       Сукуна невооружённым взглядом видит: Годжо готов.       — Ну, если ты так хочешь этого, прям неймётся, то я дам тебе эту возможность. Давай, рискни, ковбой.       Сукуна убирает ногу с его члена и облизывает хищно губы. Годжо моментально уселся на диване поудобнее, свободно выдохнув, что его член в относительном порядке — если не брать в расчёт еле заметное пятно и след подошвы — и прикоснулся к мощному торсу. Сукуна даст Годжо ощущение нужности, надёжности, заполненности.       Если ребёнок капризничает — взрослый обязан выполнить каприз.       Сукуна стоит во весь рост перед ним, смотрит сверху вниз, и его возбуждение торчит под ширинкой. Их освещает только жалкая лампочка на потолке на проводе, и она вообще не гарантирует, что продолжит работать до конца пламенного сеанса фелляции. Татуировки Сукуны в полумраке темнее угля, а глаза цвета крови кажутся ещё насыщеннее. Сукуна зарывается пальцами в эти блядские белые волосы, сжимает, ласкает, запоминает их жёсткость — они так и подстрекают на расправу. Они будят в Сукуне давно застывшие первобытные инстинкты, разрывают на лоскуты. Эти абсолютно охуевшие волосы имели храбрость всплывать в его фантазиях, переноситься на Мегуми. И если бы Сукуна хотел, то без зазрения совести выдрал бы их с ёбаными корнями.       Если бы Годжо был щенком, то хвостом бы резал воздух. Начал бы скулить от восторга, неистово пускать слюни, высовывать язык и смотреть на Сукуну как на хозяина. Но Годжо не животное, а гений, который смог заполучить расположение Сукуны на уровне минета. Сукуна притворно-ласково треплет его волосы, перебирает пряди и делает гордый шаг вперёд, ещё раз намекая на скучающий под ремнём член.       Годжо в силе доказать, что он и в одиночку прекрасный игрок.       Годжо профессионально справился с ремнём Сукуны. Сукуна немного не понял, с хуя ли так быстро, но не стал акцентировать внимание. Так даже лучше — сразу и без запинок. Сукуна сбросил с себя кожаную жилетку к куртке Годжо. От пота блестят татуировки, в глазах черти танцуют танго. Годжо с хлопком выдирает ремень из шлёвок, бросает на пол. Татуированный живот напрягается. Сукуне льстят отточенные движения и горячая инициатива.       Сукуна позволяет оттянуть показ своего члена. Потому что знает: ожидание праздника круче самого праздника.       Рот Годжо рефлекторно заполняется слюной. Сукуна не подначивает Годжо открыто, нет, не пытается быстрее это закончить… Сукуна усиливает своё наслаждение ожиданием, хочет увидеть, как именно эти сальные белые волосы будут гарцевать вперёд-назад в глубоком отсосе, как именно небесные глаза будут заливаться слезами, как именно слюни будут дополнять минет. Как он будет травмировать глотку жёсткими фрикциями, как превратит слабую боль в невыносимую, а слёзы будут выплаканы от этой самой боли. Годжо необходимо чувствовать себя нужным, сексуальным. Ему нужна ментальная разрядка. Он живёт тем, что доказывает всем свою пригодность.       Годжо прекрасный наставник. Но ни один ещё не родился профессионалом — ими становятся после тернистого пути. Годжо им стал: он демонстрирует это прямо сейчас на зелёном диване, чтобы угодить Сукуне. Чтобы Сукуна подтвердил ему, что он всё делает правильно. Годжо вынужден доказывать свою профпригодность. Так всё в его жизни. Гето не требовал этих доказательств, ему всё было хорошо, кроме неугомонного характера. Это переросло в скандалы, скандалы в драки, драки — в разбитый нос и сломанную руку. И это стало отправной точкой, когда уже стало понятно, что торт давно уже не тот.       Годжо никогда глупостью не отличался. Его всегда окружали сильные духом люди, те, кто укажет верный путь. Он нуждался в отдушине, во второй половинке рядом с собой, в полезных людях и верных друзьях. Но сам такими качествами не обладал. Гето стал для него мягкотелой субстанцией, которая распоряжалась только своими принципами и моралью. Поэтому за всё время, что они встречались, Годжо не мог не заметить, как меняется его парень, и стал изменять. И даже не скрывал это: засосы, чужие волосы, отсутствие какого-либо секса с Гето. Были даже моменты, когда Годжо поистине бесился с бисексуальности Гето. Да так бесился, что умудрялся даже отчитывать его за это. Ну а чего тот ожидал, встречаясь с ним порядка десяти лет? О нежности между ними и речи быть не может. Всё угасло как по щелчку пальцев. Но в шоке ли Годжо от того, что его бывший живой? Безусловно. Волнуется ли Годжо за него? Безусловно. Но жива ли ещё любовь между ними? Вряд ли.       Она мертва, как та самая мораль, которая заползает Двуликому в ширинку джинсов.       Годжо расстёгивает его ширинку, которая моментами заедает из-за стояка, и спускает зауженные джинсы на бёдра. И понимает: никакого белья Сукуна и в помине не носит. Сукуна глубоко выдохнул, обрадовался свободе, сжал его посечённые волосы у корней, напоминая о себе. Сукуна противоречит себе, лишая себя картины «Сосущий Годжо» на его диване. Но, стоило члену дёрнуться от долгожданной воли, обстановка заиграла другими красками.       Его член ровный, без тату и нормальный. И Годжо льстит, что такой член сейчас будет в его слюнях. Годжо любуется членом недолго: Сукуна сжал его корни до боли. Годжо пришлось прикоснуться к члену так, словно мечтал об этом с пелёнок. Так, будто уже три года ловит мокрые сны и мучается от пубертатных поллюций.       Тебе нравится то, что ты видишь, Годжо?       Годжо припал к нему губами, а вторую руку закинул Сукуне на бедро. Годжо вынудит Сукуну влюбиться в его минет, вынудит скучать по его поцелуям и языку, вынудит забыть все глубокие горловые до этого. В кабинете стало душно, как в парилке. Годжо дразнит член губами, но в рот не берёт из принципа. Водит по губам, оставляя помаду на выступающих венах, пробует на вкус, дразнит собственные желания. Но и член Сукуны, и сам Сукуна ненавидят, когда над ними издеваются. Когда их ущемляют. Ограничивают. Сукуне насрать, что там за план издевательств задумал Годжо и его выёбистый характер.       Он в силе сломать это, как зубочистку: резким движением сжимает Годжо за щёки и рычит.       — Не смей меня бесить. Соси.       — Ну уж нет…       — Соси, сука.       Годжо безумец, а безумцы получают желаемое любыми методами. Годжо чувствует: эмоции Сукуны зависят только от него. Поднимает исподлобья самый грязный взгляд, на который только способен, и демонстративно, явно испытывая его выдержку, целует головку. На ней остаётся поцелуйчик.       Как прекрасно.       Сукуна убирает руку с его лица. Годжо откровенно довольствуется ситуацией, ему психологически хорошо так, как не хорошо наркоману при повышенной дозе. Годжо сильнее возбуждён не физически — ментально. Потому что самая крупная рыба — Сукуна — прямо сейчас в его сетях, смотрит на него сверху, держит за волосы и всем видом говорит, что за убийство ей ничего не будет. Годжо ухмыляется, оголяет испачканные в помаде зубы и делает три размашистых движения языком по члену. Годжо неторопливо дрочит ему, целует уретру, специально надавливает губами, но в рот не берёт.       Сукуна моментально теряет своё ангельское терпение: выуживает из ножен свой нож Боуи и толкает Годжо от себя. И тот не понимает, зачем Сукуна достал острый нож, зачем сейчас проводит по нему пальцем. Этот нож Боуи с Сукуной всегда и везде, он никогда его не предавал. Нож не предаёт — и он платит тем же, не меняя его десятилетиями. В глазах ликуют очень злые демоны.       Сукуна знает, как обозначить статус ситуации: горизонтально режет свою ладонь резким взмахом.       Достал нож — режь.       Кожа неприятно заныла, но это — наименьшее зло, которое за собой принесёт исключительно эстетическое удовольствие. Сукуна сжал руку в кулак. Кровь быстро течёт по ребру ладони, капает на пол. Годжо не поверил в происходящее, расширил глаза. Кровавый ручей ползёт к локтю, создаёт дополнительные к татуировкам узоры. Его кровь бордовая, но ядовитая. Кровь — основной аспект успешного возбуждения. Для Сукуны она олицетворяет жестокость, покровительство, жизненную энергию, чувства и эмоции.       Кровь для Сукуны не просто сборник плазмы, воды и различных белков, а сила, душа.       Кровь — это то, что спасёт любую грешную душу. И Сукуна с удовольствием избавит Годжо от грехов его неконтролируемого языка. Он окровавленной рукой медленно проводит по члену, размазывает кровь, перебрасывает в другой руке с лезвия на рукоять нож. Придаёт члену вкус собственной горькой крови, рассматривая страстного Годжо, который заворожённо наслаждается видом.       — Не трясись, добавим немного… пикантности. Иди-ка сюда.       Годжо знает, как залезть Сукуне под кожу.       И прямо сейчас он подставил своё прекрасное лицо, чтобы кровавая рука испачкала его: выразительные скулы, подбородок, манящие губы. Белое и красное. Годжо тянет Сукуну ближе, демонстрирует ему, что ему пиздец как нравится происходящее, и подыгрывает этой затее, как марионетка. Годжо моментально провонялся кровью, но она не пахнет привычной всем медью, а чем-то горьким. Кровь контрастирует с его внешностью, и алое на белом так замечательно смотрится. Сукуна от такого эстетичного зрелища гортанно выдохнул и провёл указательным пальцем по губам. Чёлка Годжо умудрилась испачкаться, голубые глаза смотрят прямиком в красные. Сукуна получает неистовое маниакальное удовольствие, он со страстью покрывает Годжо своей кровью, очищает его.       Сукуну от этой сцены ломает. Если потребуется Годжо утопить в крови, он приложит для этого все усилия. Он бы напоил его, дал распробовать всю палитру её отвратительного вкуса, дал бы насытиться. Годжо просовывает язык между его пальцев и слизывает кровь. Гладкий язык уходит на ребро ладони, на татуированное запястье, обходит длинный порез. Сукуна помогает ему, крутит ладонью. Годжо чувствует, насколько его кровь омерзительна: немного кисловата, но в послевкусии страшно горькая, хуже свежего имбиря.       Какой умелый язык.       Сукуна бы ещё поигрался, но он прячет Боуи в ножны, отрывает деточку от обсасывания пальцев и возвращает к своему стояку. Сукуна натурально опьянён ситуацией: белобрысая сука вся в его крови, и эта сука будет сосать именно его член окровавленными губами. Собственно, что Годжо и делает: сразу мажет по члену языком, собирая смазку с кровью. Движение прошлось острым импульсом по позвоночнику, отозвалось где-то в яйцах. Сукуна тут же за волосы тянет Годжо ещё ближе, толсто намекая на проникновение в рот.       Годжо наконец-то начал вылизывать член, смакуя горькую кровь. Но он не акцентируется на горечи, которая в другой бы ситуации отвлекала. Потому что всё его внимание сейчас зациклено сугубо на эмоциях Сукуны, на его дыхании и на его крепких бёдрах. Он проводит языком по чувствительной уздечке. Сукуна откровенно не понимает себя, почему позволяет так с собой поступать, но этот юркий язычок и напомаженные губы, которые обожают его член, наотмашь выбивают всё рациональное. Про взгляд Годжо исподлобья нечего добавить: грязно, многообещающе. Под татуировками бьются об заклад демоны. Они от перевозбуждения жаждут овладеть Годжо.       А Годжо ведёт себя как покорная шлюха специально. Он специально пускает ещё больше слюней, чтобы они специально стекали с подбородка на пол. Годжо распробовал бешеную какофонию Сукуны: та самая ужасная отстойная вода и пряный запах масляных духов, которые, скорее всего, привозят ему из-за бугра. Аромат максимально сложный: бергамот со специями. И именно этот сложный аромат окружает его, помимо острого смрада сигарет и алкоголя.       Но на вкус Сукуна просто охуенный. Нужно отдать ему должное.       Вкус у Сукуны многообразный: градация растянута от солоноватого до жгучей горечи, но ни разу не надоедливый. Сукуна всё и сразу в одном флаконе: демоническая харизма, авторитет, охуенное тело и секс, секс, секс. Смачный и жёсткий секс, за которым Годжо и шёл как ведомый; Годжо хочет взять по миндалины лишь потому, что это, блять, выгодно. И потому что это Рёмен Сукуна. Тот самый, про которого говорят за океаном; тот самый, за которым пришлось не единожды отправлять тайных агентов на добровольную смерть; тот самый, за которым уже с десяток лет идёт охота и всё никак не закончится. И Годжо ни за что бы не пошёл на неоправданный риск, если бы не проработал свой план до мелочей. Не стал бы ни целоваться с Сукуной взасос, ни смаковать его как самый сочный, напичканный начинкой дораяки.       Если глубокую глотку, конечно же, тактично будет обозвать неоправданным риском.       Умению Годжо акклиматизироваться под любую ситуацию надо поставить ёбаный памятник.       Сукуна из принципа не позволяет себе стонать или издавать какие-то звуки. Нехилое достоинство, которое Сукуна в обиду не даст, изнывает от недостатка прикосновений и не может довольствоваться только мазками. Сукуна очень искушённый в сексе, послабления не принимает. Сам от себя в ахуе, что тянет до последнего, не понимая, почему сдерживается, и Годжо улавливает его упрямство по дыханию. Поэтому поразмыслил, как легко выудить из Сукуны одобрительные возгласы, рваные вдохи и грубые толчки в горло, и рискнул: резко отвёл голову назад, насколько позволяет рука в волосах, и взял по гланды.       Брать так глубоко в глотку явно, блять, не врождённый талант.       Сукуна почти застонал. Но «почти» не считается.       Сукуна тут же, не теряя времени, хватает Годжо за волосы двумя руками и упивается ими с нездоровым фанатизмом. Сукуна палец о палец не ударил, чтобы всё шло само к его рукам. В нём любовная нега: начиная от члена и заканчивая макушкой головы. Годжо вытаскивает изо рта и тут же заглатывает обратно пять раз подряд. Годжо делает всё, чтобы Сукуна слетел с предохранителей. Годжо знает, как сделать хороший минет. Он слишком долго к этому готовился морально, чтобы сейчас сдавать позиции.       Сукуна любит плохо, любит делать плохо, любит быть плохим, любит быть окружён плохим. Любит фантазировать о плохом, любит спать с плохими, любит причинять плохо, любит, любит, любит. Любит изменять, делать плохо любящим его людям, любит предавать и унижать. Боль доставляет ему удовольствие, «плохое» приносит ему наслаждение на весь день. Именно поэтому он не позволяет Годжо отстраниться, заставляет его двигать головой вперёд-назад. Сукуна помогает ему и благородно убирает волосы с лица, собирая их в некий хвостик. Годжо искренне хочет выполнить свою задачу на все сто, никого не подводя.       Сукуна одержим сексом, но одержим исключительно охуенным сексом. С Мегуми секс само совершенство, он безупречный: Сукуна обучал его под себя, воспитывал ребёнка с самых ранних лет и делал лучшей версией себя. Мегуми только стукнуло шестнадцать, а он уже знал, как правильно выгибать поясницу и какой темп предпочитает любимый. Мегуми называет себя его именем. Но даже так, даже если парнишка полная его копия в сексе, только с характером упрямым, — в отца, — Сукуна может с уверенностью сказать, что Годжо вполне себе может потягаться с Мегуми в умении брать за щеку.       Многие живут без секса, но не хотят его только больные, мёртвые и лжецы.       Сукуна знает, каков самый лучший секс — это секс, не обременённый никакими сантиментами и разговорами при луне. Просто одна голая, раскалённая страсть и инстинкты. Не думать, какое производишь впечатление, не думать, сколько человеку под тобой лет, как зовут, кем работает. А брать и драть. Драть хорошо, отборно, никому ничего не доказывая. И Сукуне откровенно похуй, как эту суку под ним звать. Но, когда уже влажные ребристые стенки высосали из Сукуны всё упрямство, которое, к удивлению, ещё было, Сукуна насильно задерживает Годжо в глубоком горловом на пару секунд, принося боль.       Отвратительное зрелище.       Уступчивая глотка Годжо принимает его так, будто она создана для него. Никаких препятствий. Душно, приторно, гладко. Сукуна зажимает корни волос до боли, стонет, розовые пряди падают на лицо. Рвотный рефлекс у Годжо подавлен, но не намертво: секунд через шесть начались рвотные спазмы. Член изо рта выпрыгнул. Не чавкай, сука.       Кислород, оказывается, пиздец какой вкусный.       Годжо громко хапнул воздуха. Глаза залило слезами. В горле неприятное тянущее чувство, словно член всё ещё там и отчётливо таранит гланды. Не член — отбойный молоток. От помады остался только намёк. От кровавых губ тянутся толстые слюнявые нити. Сукуна рвёт их пальцами, собирает побольше и тут же засовывает пальцы в рот Годжо, давая повторную возможность распробовать всего себя. От крови до члена, сука.       Годжо откровенно умирает от стечения обстоятельств. Чужие пальцы пропахли табаком и кровью. Годжо засасывает их, вскидывает голову к потолку, позволяет Сукуне углубить проникновение, погружая пальцы по последнюю фалангу. Сукуна с удовольствием изучает эту пасть. Проворный язык Годжо оказывается везде. Слюна обильно стекает с уголков рта по подбородку на тощую грудь, пачкает рубашку. На его джинсах пятно постыдного размера. Кровь не ощущается, потому что рецепторы ею забиты. Годжо демонстративно обсасывает указательный и средний так, будто ему за это дадут все льготы мира.       Порез по-прежнему кровоточит, всё капает на пол, кровь пачкает доски и роскошный зелёный диван. Годжо берёт в рот два пальца по самую ладонь, имитирует минет и из принципа смотрит Сукуне в глаза. От желания сводит челюсть. Язык скользит между пальцев. Сукуна чувствует: от его ебаной выдержки остаётся одно только ебаное название. Он подключает вторую руку, раскрывая рот Годжо шире, и смачно плюёт ему на высунутый язык. Слюна тянется слишком долго.       Каждая часть его жидкости побывает в нём.       Каждая.       — Глотай.       Годжо смешал его слюну со своей и послушно проглотил. А смотреть Сукуне именно так в глаза, пока проглатывает слюни с кровью, имеет право только Мегуми. Годжо откинулся на спинку дивана, потирая травмированные губы рубашкой. Пользуется небольшой запинкой: восстанавливает дыхание, успокаивает горло и разводит ноги порознь. Сукуна невольно косится на приподнятую ширинку: у Годжо катастрофический стояк.       Годжо зажимает пальцами свой член через джинсы и оттягивает вниз, пытаясь хоть немного разогнать кровь и унять бешеное напряжение, но вызывает только хлёсткий импульс в яйцах. У него мучительное возбуждение — это когда голова забита только желанием секса. Член требует выплеск эмоций в виде спермы. И от этого всего отделяет только ёбаная ширинка и гордость двух.       На его окровавленном лице, отражающем слабое свечение лампочки, расцветает язвительная ухмылка. И Сукуна ухмыляется в ответ, считывая с лица Годжо немую просьбу быть жёстко выебанным.       — Ты извращенец, — горло Годжо дрожит, а сам он лишь сильнее зажимает член.       Сукуна удивлённо вскинул брови.       — Это я извращенец? — прыснул Сукуна. — Раз уж я извращенец, то ты у нас ёбаная монашка. У тебя встал от поцелуев. Сколько ты держал целибат, ковбой?       — А разве это важно? Ну… допустим, специально не трахался до нашей с тобой встречи.       — Смотри от лицемерия не тресни. Во Фриско нет красивых мальчиков? Я там был когда-то… Калифорния мне не особо нравится: там, блять, уныло.       — Да и в Остине, как я вижу, покрасивше людей совсем не осталось. Красивых ты превратил в уродов, уродов — в трупы. Скучно тебе здесь, да? Трахать совсем некого, только Мегуми остался… Если честно, мне его даже немного жаль. Ты же несильно его ругал, когда я ушёл? — Годжо насмешливо скалится. — Ой, прости, что интересуюсь, но вы были такими громкими… Любой желающий мог подслушать ваши разговорчики. А я вот воспитанный мальчик — не стал.       Сукуна улыбается. Отругал и ещё как.       — Ой, блять… Не строй из себя невинность. Я всю жизнь беру только самое лучшее, и Мегуми не исключение, — саркастично говорит Сукуна и жестикулирует; капли крови улетели в сторону. — Так случилось, честное слово, но здесь отношение к тебе определяет местом жительства. И я не виноват, что местные сами выбрали себе роль терпил.       — Да уж, конечно. Они вообще не виноваты в том, что смрад твоего высокомерия услышал даже я в Калифорнии. Кстати, именно по этому смраду я тебя и нашёл.       И по условиям контракта.       Сукуна смеётся. Какая же заносчивая сука.       — Ты шибко жадный до чужого хера, словно малолетка. Тебе, блять, сколько вообще лет?       — Тридцать. По мне и не скажешь, да? — Годжо облизывает губы; он чертовски любит себя.       — Ну, как сказать… неудивительно, что такой, как ты, пришёл ко мне, — Сукуна сокращает дистанцию и хватает Годжо за воротник рубашки. — Но заметь, как именно ты ко мне заявился. Думаешь, я прощаю фамильярность просто так?       — Эй, не делай гордо вид, что у тебя не встал от такого поведения, — парирует Годжо и с намёком косится на его стояк.       — Вопрос абсолютно в другом. В том, что я терпеть не могу, когда ко мне врываются без стука.       Сукуна поднимает Годжо на ноги.       — И тогда уже неважно, как именно я буду встречать гостей.       Годжо только открыл рот для гениальной колкости, но Сукуна оперативно затыкает его поцелуем. Поцелуй выходит смазанным, вновь не крепким. Сукуна использует поцелуй как отвлекающий манёвр и слепо ведёт Годжо к своему письменному столу, жёстко вжимая в него. Сукуна вдоволь насытится им, даже если это приведёт к необратимым последствиям.       Сукуна укладывает его на стол спиной. Под лопатками Годжо мнётся бумага — наверняка фальшивые документы, — замялась пачка Marlboro, упали на пол пара пуль сорок четвёртого калибра, и с треском улетела куда-то под шкафы шариковая ручка, спасаясь от тощего тела.       — Но я могу тебя похвалить: для тридцатилетнего малолетки у тебя весьма талантливая пасть. И я намерен проверить, с такими ли любезностями меня встретит твоя задница.       Годжо истошно выдыхает; пара прядей путается в ресницах.       — Ну и ну, надо было читать мелкий шрифт. Не думал, что мы с тобой так быстро начнём… сотрудничать.       — Ох, очевидно, ты меня не так понял изначально, раз так быстро согласился.       Снизу, с первого этажа, начал доноситься какой-то беспорядочный шум. Но Годжо и Сукуне откровенно поебать на это.       Сукуна создаёт свой шум: размашистым движением рук сбрасывает со стола всё, кроме настольной лампы, чтобы ничто не мешало ему драть эту задницу. Сукуна оперативно потянулся к соседнему шкафчику, выуживая какой-то мелкий флакон в обёртке. Массажное масло. Годжо начал расстёгивать собственную ширинку, которую, блять, успел возненавидеть. Он должен показать Сукуне, что и в задницу даст, лишь бы поверил, что лидер ситуации здесь только он.       Но Сукуна не давал команду снимать с себя блядскую одежду.       Сукуна забывает про масло и тут же душит Годжо.       Годжо вот-вот успел убрать невыносимое давление с члена, но теперь полурасстёгнутая ширинка создала дополнительное, ещё более болезненное. Как, в принципе, и мощный хват на лебединой шее, который контролирует подачу кислорода на молекулярном уровне. Годжо хватается за удушающую руку своими двумя, а Сукуна второй рукой впивается ему в яйца. Ногтями давит прямо под ними, при этом другой рукой вжимает кадык. Кровь просачивается сквозь пальцы, ползёт по шее на стол, на остатки документов. Похер. Сукуна ни за что не позволит проявлять своеволие, если сам того не разрешит. Стояк Годжо очень отзывчив на такие насильственные прелюдии, ему безумно хорошо. Но асфиксия настигла слишком быстро: Годжо по неопытности выпустил весь кислород из лёгких и упал головой на стол, и его глаза замечают на противоположной стене от стола небольшую рамку с… человеческими ушами.       Господи.       Яйца сжимаются сильнее.       Сукуна лишил Годжо джинсов в два движения. Годжо не успел за этим нюансом уследить из-за асфиксии и глубокого ахуя. Годжо абсолютно весь красный не только из-за крови, помады и пощёчины. Годжо впивается ногтями в мощную руку Сукуны, но без толку. Шея под давлением краснеет, губы не смыкаются, и Годжо думает, что его план проебался именно на этом моменте — когда Сукуна ухмыляется и чувствует его пульс под пальцами. Сукуне нравится контролировать Годжо, нравится держать его рядом с собой, нравится иметь власть над каждым его атомом, даже над ёбаным дыханием. Его жизнь зависит сейчас только от давления на шее. Пару приложенных килограмм — и смерть от удушения или переломанного позвоночника. Но Сукуна тут же отпускает, когда понимает, что оставил синяк. Сукуна разрешает Годжо дышать.       Эту суку не приходится ни ломать, ни подстраивать — сука сама ползёт к нему и сама всё делает, осознанно или нет. Сукуне не надо никаких сил прикладывать, чтобы Годжо сам всем видом просил, чтобы его прямо сейчас отборно трахнули до хныкающего месива. Давай, Сукуна, ты этого так хочешь. Ведь ты так отменно трахаешься, что о твоём члене судачат.       Годжо судорожно задышал, рвано хапая кислород, и рефлекторно схватился за шею, растирая место хвата. Сукуна вылил немного — много — тёплого массажного масла на здоровую руку, распределил по всей ладони. Сукуна ухмыляется, предвкушая узость задницы.       — Признайся, ты ведь этого хотел? — ядовито мурчит Сукуна. — Не опиум мне сбагрить, а чтобы я выебал тебя?       — Тебя это задевает?       — Забавляет. Уж слишком ты извращался ради моего члена, тебе оставалось только из кожи вон вылезти.       — Я настолько очевиден? — и Сукуна слышит, сколько в его хриплом голосе сарказма.       — Тебя прочитать можно на раз-два. Ты, конечно, на безумца смахиваешь с такими планами, но не вздумай, что это тебя как-то спасёт. Поэтому не увиливай, иначе я с лёгкостью порву тебе задницу, и, как ты знаешь, раз любитель потрахаться, задницу пиздец сложно лечить.       — Сукуна, всё зависит сугубо от того, насколько хорошо ты умеешь это делать.       Годжо его провоцирует.       — Не-е-ет, милый, всё зависит сугубо от того, — Сукуна его передразнивает, — будешь ли ты слушать и делать то, что я сказал. Как видишь, выбора у тебя нет.       Годжо в плену возбуждения, и оно диктует ему, как действовать. А действует он чисто инстинктивно, как животное, поддаваясь каждой манипуляции всецело. Годжо разводит ноги максимально широко и хватается за край стола, впиваясь в тёмное дерево ногтями. И понимает: отметины от ногтей здесь были и до него. Сукуна держит Годжо за ляжку. Годжо совсем не волосатый, и Сукуна даже подумал, что тот умудряется брить ноги. Ну, и не только ноги.       Сукуна погружает сразу два пальца, не церемонясь. И просто умирает: внутри Годжо неимоверно узко и горячо. Пальцы проходят затруднительно, приходится напрячься. Годжо болезненно принимает оба. Годжо впивается ногтями в дерево, закусывает нижнюю губу, зубы собирают остатки губной помады. Белые волосы мешаются в бровях и ресницах, глаза сами закатываются от удовольствия. Средний и безымянный пальцы приносят то удовольствие, которое Годжо заслужил: циничное, грязное и ни разу не примитивное. Годжо некоторые нюансы, которые будят в нём больное прошлое, хотел бы устранить. Детство.       Годжо выгибается дугой над столом, ловкие пальцы задевают невзначай простату. Сукуна специально недостаточно углубляет пальцы, ограничивая удовольствие Годжо. Сукуна хочет увидеть, как он мучается в жарком поту, как он кусает губы, как член истекает предэякулятом. Годжо от перенасыщения откровенно хуёво. Годжо атакован такими приятными импульсами, что позавидует любая баба. Игра определённо стоила свеч.       Сукуна стал наращивать амплитуду. Чувствительные толчки отзываются так, что Годжо уже попросту поебать, как он выглядит со стороны. А выглядит он пиздецово. Сукуне нравится смотреть на этот пиздец на его лице, откладывать в своей памяти и упиваться им. Он получает неимоверное психологическое удовольствие от факта, что одни грёбаные пальцы заставляют Годжо закатывать глаза и подаваться навстречу. Его грязная пантомима не выражает ничего, кроме ярко выраженного «глубже» и «сильнее». Сукуна из принципа не трогает его член, и ему не позволит; его член достаточно длинный, чтобы трахнуть пай-мальчика возле бара, но постыдно тонкий. Такой в рот брать попросту ебаная стыдоба.       Из Годжо выбиваются протяжные стоны. Если бы на первом этаже не было так много народу, то его бы наверняка услышали и спутали с подзаборной шмарой. Сукуна тот, кто может ему подарить ощущение заполненности. Голова начинает болеть от огромного выброса гормонов, суставы рук скручиваются. Два грёбаных пальца — и ничего больше, наглый язык Сукуны во рту — и ничего больше, вкус Сукуны на каждом участке тела — пожалуйста, ещё, да, да!       Пути Господни неисповедимы.       Годжо тридцать, а он ведёт себя так, словно только вчера впервые подрочил себе под одеялом. С розовых волос на его лицо капает пот. Сукуна безбожно вылизывает его рот, ворует стоны. Сукуна не будет засовывать в него ещё пальцы: сука поощрения не заслужила. Годжо сам насаживается на пальцы, высасывая из Сукуны последние соки.       Сукуна прекрасно и целуется, и трахается.       Годжо прекрасно и целуется, и пиздаболит.       Ему бы только мозгов побольше, чтобы не творил такую хуйню.       Сукуна всегда и везде берёт своё. Ему для этого не требуется разрешений. Такими темпами он взял Мегуми на своё попечение, людей, организовал преступную группировку и подмял под себя штат. Так он взял Годжо в своём ебучем кабинете.       Сукуна растягивает напоследок стенки двумя рваными движениями и вынимает пальцы, стряхивает с них масло. Со стороны Годжо доносятся только жалобные стоны. Долго возиться одними пальцами Сукуна не намерен: во время поцелуя он смазывает свой член массажным лавандовым маслом, которое обещает успокаивающий и расслабляющий эффекты, после чего сразу же вставляет Годжо.       Никаких ёбаных предупреждений, а только внезапный толчок.       Да, это определённо то, чего Годжо и добивался: члена в своей тощей заднице.       Годжо от толчка распахнул глаза и попытался разорвать бесконечный поцелуй, но Сукуна в ответ тоже распахнул глаза и прокусил его нижнюю губу до крови. Кровь Годжо на вкус правильная: металлическая, неприятная. Но для Сукуны она сладкая и вкусная. Так и хочется ещё. Годжо истошно застонал, Сукуна продолжил двигаться. Годжо начал увиливать, ползти по столу вверх, пытаясь уйти от болезненного, даже с учётом подготовки, проникновения. Ему всё ещё дискомфортно, Сукуна не слушает его. Но вроде бы он предупреждал отчётливо, что будет.       Немножко потерпеть — и боль превратилась бы в экстаз. Но нет.       Сукуна разрывает поцелуй и вновь хватает его за шею, болезненно ударяя головой о стол.       Годжо опять сжимает удушающую руку. Сукуна взъелся на это ебаное поведение и приступил трахать задницу так, как считает нужным: беспрерывно и равномерно. Годжо очень громко стонет. Так, что ему бы позавидовала любая местная шмара, — и Сукуна отчего-то уверен, что он оставил бы их всех без работы, — и простата отправляет Годжо в поднебесье. Годжо нихуя не стыдно за своё поведение, он сам любит секс и все его проявления, но факт того, что его трахает Сукуна, лидер лидеров, выворачивает наизнанку абсолютно всё. Райские ощущения ни с чем не сравнятся. Из его глаз потекли слёзы, рука Сукуны не перестаёт вдавливать кадык. Годжо больно падает головой на стол, мнёт лопатками бумаги и скрещивает ноги на пояснице Сукуны.       Сукуна трахает Годжо потому, что может себе это позволить.       Сукуна — гедонист и уёбок.       Он любит хороший алкоголь, табак, море неприятностей и послушных мальчиков.       — Сукуна… — стонет Годжо как в бреду.       — М-м?.. — слишком, сука, самодовольно.       Ты грёбаный ублюдок-манипулятор.       — Не думай, что я начну пресмыкаться перед тобой.       Сукуне похуй.       Потому он сделал хлёсткое движение в задницу, обозначая свою позицию на ебаное мнение. Если эти слова, конечно, можно называть в данном контексте мнением.       — Не думай, что заставишь меня кричать.       Сукуна опять сделал размашистое движение. Да, эта задница чертовски хороша.       — Ты всего лишь мудак с комплексом бога, Сукуна.       И ещё раз.       — Но ты это и без меня знаешь, да?..       И ещё, сука, раз.       Сукуна выдохнул, выпрямился и взглянул на его наглую рожу.       — Ох, извини меня, — желчно отрезал Сукуна, слетая с катушек от безотказной задницы. — Я так увлёкся, что мне похуй на твои комплименты.       — Сукуна…       Годжо не договорил: Сукуна вошёл полностью.       — Смирись с фактом, что этот мудак с синдромом бога — то есть я — сейчас жёстко трахает тебя и даёт тебе возможность почувствовать себя пригодным. Можешь даже не благодарить, обойдусь нахуй.       Старая блядская травма повторяется.       Два.       Годжо идёт против него из-за одной единственной причины: желание доказать.       Нельзя недооценивать своего врага. Нельзя.       И тут Годжо буквально закричал, когда Сукуна начал двигаться. Стон был настолько высоким, что аж сам Сукуна прозрел. Годжо теряет ощущение реальности. Рука на шее сжимается сильнее. Жёсткая пенетрация заполнила собой все мысли, затягивает в чёрную дыру. Его друзьям должно быть стыдно за такого Годжо, который идёт самым паскудным путём, наплевав на всё. Но Годжо было просто-напросто необходимо поставить галочку на Сукуне и понять, кого именно он получил в свои руки.       Сукуна трахает его — значит, всё идёт по плану.       Годжо пытается не стонать, но сдерживать такое — то же самое, что пытаться остановить рукой машину на полной скорости. В горле пересохло, Сукуна попросту не может понять, почему такая яркая реакция от глубокого проникновения. Хотя, нет, понимает: ведь это он ебёт это тело. Он убирает руку с шеи Годжо, перекладывает под бёдра, и тот не понимает, почему Сукуна ухмыляется.       Сукуна делает проще: ставит Годжо раком над столом. Да, теперь видок такой, что необходимо убрать детей от экранов. Красивые такие, блять, скучные. Ноги Годжо вообще не гарантируют, что выдержат. Сукуна вошёл с такой же силой, с какой недавно сжимал белые волосы. Годжо выгибается в дугу, из него вырывается восторженный стон. По комнате раздаются отборные звуки порно. Шлепки кожу об кожу, тяжёлое дыхание, громкие стоны, шелест бумаги. Слияние двух тел, которым от друг друга ни черта не надо. Только кончить, кончить, кончить.       Сукуна заставил его кричать. Он впивается окровавленной рукой в бедро, которое постыдно тощее для тридцатилетнего мужчины, и нетерпеливо царапает. На молочной коже мгновенно вспыхнули следы, но Годжо их не чувствует, акцентируя своё внимание на грубых толчках в задницу. Сукуну возбуждает факт, что он заполучил в свою коллекцию суку с такими внешностью и манерами. Обуздал, трахнул, наказал и даже не встретил никаких возражений, а только взаимное желание. Годжо всегда нуждался, чтобы кто-то держал его в ежовых рукавицах, говорил, где остановиться. Но Сукуна не будет говорить ему стоп-слово. Он априори не из тех, кто жмёт на тормоза.       В этом и проблема: они друг перед другом не сопротивляются.       В этом и проблема: они оба не понимают, кто перед ними.       Годжо получит нужную информацию через секс. Секс с Сукуной — самый простой путь к достижению цели и самый приятный. Годжо не предполагал, что Сукуна настолько профессионал в своём деле. Сукуна любит работать исключительно с людьми, уважающими своё дело. Ведь знает, на какие точки нужно давить, чтобы подчинить к себе человека. У него для этого есть сила, нечеловеческая сила, которая работает на него. Но Годжо даже не нужно заставлять — он сам идёт.       Стол оказался пиздец какой надёжный.       Сукуна тянет Годжо за волосы на себя, припадает к его шее, слизывает капли пота. Сукуна проводит ногтями по бедру, оставляя кровавые царапины. Стенки Годжо встречают каждую фрикцию с удовольствием. Годжо стискивает зубы, пытается контролировать дыхание и не доводить до гипервентиляции, но то, с какой амплитудой Сукуна трахает его сзади, — нетрезво, грубо, аморально — вынуждает его охуевать. Рука в волосах не даёт повернуться или уткнуться в стол, поясница ноет. Сукуне откровенно насрать на всё, даже на свой разгромленный кабинет. Годжо вытягивается как кошка, не находя места своим рукам.       Сукуну волнует сам процесс и запах волос Годжо — его собственный запах. Его пресс напряжён, как при хорошей часовой тренировке, со лба катится пот. Сукуна чувствует: мощный оргазм уже на подходе. Шея Годжо напряжена, торчит пара синих вен. Сукуна проводит по ним языком и клянётся, что почувствовал, как бешено разгоняется кровь.       Сукуна всегда, всегда будет доминировать над тем, что ненавидит.       — Надо же… ты до сих пор не кончил, — Годжо не понял, почему у Сукуны такой ровный голос. — Только не думай, что я шибко об этом парюсь.       Годжо сморгнул слёзы; пытается подобрать слова.       — Ты ведь знаешь, что это значит только одно…       — Да, у тебя серьёзные проблемы.       — Нет… это ты недостаточно хорош собой.       И тут Сукуна понял: он теперь вообще не даст ему кончить.       Он сам чувствует, что на грани кончить ему в задницу на раз-два, если продолжит в том же темпе ебать его. А кончать в задницу, как бы не так, Сукуна не любит. Исключительно на лицо или в рот. Третьим, безусловно, может быть и задница, но прямо сейчас Сукуна предпочитает увидеть Годжо со своей спермой на губах. Простата почти довела Годжо до беспамятства. Он не учёл, что на грани обкончаться, как девка. Его нервы сейчас как оголённый провод, дай хоть незначительную стимуляцию — и он кончит, и пустит слюни, и зарыдает, и превратится в ебаную жижу.       Сукуна отпустил его волосы и начал ласкать вход в уретру Годжо окровавленной рукой, зажимая его. Годжо реагирует резко: насаживается на член до конца и громко стонет, упираясь головой в стол. Рвёт пальцами бумаги, делает шаг назад. Сукуна задирает его рубашку рукой, замечает торчащие из-под белоснежной кожи позвонки. Сукуна невзначай прикусывает Годжо плечо и улыбается.       Оргазм почти настиг Годжо. А почти потому, что Сукуна заблокировал его.       Время применять пытки.       И тут Годжо понял, что Сукуна задумал, и безнадёжно рассмеялся.       — Нет… Сукуна, не вздумай контролировать меня.       Сукуна вздумал: повторил и опять не дал кончить, убрав руку. Годжо попытался убрать руки Сукуны от себя, но тот оперативно заломал их за спиной одной своей. Нашёл, против кого, блять, идти.       И Сукуна ещё раз не дал кончить. Годжо трясёт.       — Дай мне кончить.       — А теперь попробуй вежливо, ковбой.       Сукуна ещё трижды не дал Годжо кончить специально. Годжо сходит с ума, лбом врезался в стол, пачкает кровью разорванные в клочья документы. Сам выгибается, сам насаживается Сукуне на член, сжимает стенками, приближая его оргазм. Но каждый прерванный оргазм Годжо становится всё короче и короче, Сукуне приходится всё меньше и меньше над ним издеваться.       Годжо ни черта из себя не представляет, когда ему что-то надо.       Один-один, сука.       — Сукуна, просто знай, что ты самая натуральная…       Годжо не договорил: ему опять прервали оргазм. Сукуна ухмыляется ему в спину, припадая торсом к спине, и Годжо сам ради стимуляции насаживается каждый раз. Член Годжо течёт смазкой, ему и хуёво, и охуенно оттого, что Сукуна пережимает его. Но, блять, это недурно бьёт по его самолюбию.       — Ага, как скажешь, — Сукуне насрать, кем его собирались обозвать.       — П-прекрати…       — Волшебное слово.       — Нет… можешь не пытаться даже, — гордость Годжо не сломить; попытался дёрнуть руками, но хват Сукуны не позволил. — Ни за что…       — А ты рискни, а то ходят слухи, за вежливость платят.       Годжо бьётся лбом о стол, изнывая от желания.       — Сукуна… дай мне кончить.       — Не слышу.       — Пожалуйста.       Любая тварь начнёт жрать с рук, если найти правильный подход.       — Громче.       — Пожалуйста!       И прямо сейчас Годжо жрал с рук Сукуны.       И кончил просто от того, что Сукуна в нужных местах зажал член.       Годжо двинулся назад, насаживаясь на член полностью, и отдался оргазму сполна: дезориентация, иссушенный мозг. Он зажмурился до цветных узоров перед глазами. Боли больше нет — только дурман. Вся сперма оказывается у Сукуны на пальцах, что, откровенно говоря, его нихуя не устраивает. Годжо не может отдышаться, оргазм не отпускает ни на секунду. И он не понял, как Сукуна бесцеремонно стащил его на пол, заставил упасть на колени и высунуть язык.       Да, это определённо то, чего Годжо заслуживает.       Заслуживает плохое отношение к себе, заслуживает детскую травму, которую так пытается затмить самовнушением — но, как всем известно, травма имеет свойство повторяться, — заслуживает, чтобы его держали рукой за подбородок, чтобы ему додрочили в рот. Сукуна получил феерический оргазм, будто умер на долю секунды и воскрес. Это было настолько сочно, грязно и по-животному, что Сукуна пропотел седьмым потом. Мышцы ещё долго будут напоминать о себе. Сукуна обожает оргазмы. Они трахались так, что уже насрать и на людей внизу, и на безопасность, и на адекватность, и на мораль. Да, Годжо чертовски идёт сидеть на полу со спермой на губах. Сукуна нихуя не ошибся.       Годжо сидит на коленях со жгучей болью в заднице, из которой течёт лавандовое масло. Он принял всю горячую струю и не спешит проглатывать. Сперма Сукуны на вкус тошнотворна из-за его образа жизни и низкого уровня гигиены. Он разбавил её слюной, перемешал всё в одну субстанцию, но Сукуна прервал: потёр испачканные в сперме Годжо пальцы о его губы с тонким намёком, чтобы и её слизал. Это, конечно, сработало определённым триггером, что Годжо не должен пресмыкаться и глотать сам себя, но он покорно забирает свою же сперму. Хватает Сукуну за напряжённые бока, зажимает большим пальцем у пупка и тянет в поцелуй, чтобы передать блядское ассорти ему в рот.       Сукуна успел охуеть от авантюры и отстранился. Подобные игры он позволяет себе только с Мегуми. Только, сука, с ним, и ни с кем больше.       — Только попробуй.       — Мы не закончили, Сукуна, — мычание.       — Только попробуй, сука, — с нажимом повторил Сукуна и сжал щёки. — Глотай.       Годжо отрицательно машет головой.       Хорошо, похуй, Сукуна заставит: начал давить ему на челюсть. И если он сделает резкий рывок, то…       — Или глотаешь, или прощаешься с челюстью. Выбирай.       Выбор очевиден.       Годжо проглотил всё до ёбаной капли. Сукуна убрал руку, только когда убедился в этом.       Так унижаться ещё никогда не приходилось.       Сукуна трахнул эту суку до состояния невменоза. Потому что все его планы рано или поздно дают только положительный результат. Только тот результат, в котором победитель априори обозначен с самого начала. Годжо опустил голову, вытирая ещё раз губы и пытаясь очухаться.       Сукуна только открыл рот, чтобы спросить Годжо про лживые маски, и тут же кто-то довольно спокойно постучал в дверь. Так, будто бы за дверью стоит послушная целочка-горничная, которая боится хозяйского гнева за вторжение. Сукуна подумал, что послеоргазменное состояние наебало и ему послышалось, но стук повторился.       Мужчины одновременно оглянулись на дверь, не понимая, кому они могли понадобиться.       Точно. Покер.       Сукуна толком от оргазма не отошёл, а ему уже мешают. Первое, что он ненавидит после разговоров после секса, это когда ему не дают вкусить кульминацию. Он взбесился, отошёл от Годжо и быстро привёл себя в порядок. Смыть полностью кровь с себя у него не получится, придётся немного попугать. Он застегнул ширинку, уложил причёску, приправив кровью, и пнул Годжо в стол, когда тот попытался вернуть на ватные ноги джинсы.       — Только попробуй рыпнуться, пока меня нет, — категорично шипит Сукуна. — Приведи себя в порядок. Выглядишь так, будто тебя по кругу пустили.       — Хорошо подмечено, — подыгрывает Годжо.       — Наш разговор ещё не окончен.       — А мы, по-твоему, культурно беседовали? — у Годжо хватает сил язвить.       — Завали ебало, — очередной стук действует на нервы. — Чтоб я вернулся, а ты уже при параде был.       — Не приказывай мне.       Сукуна не сказать, что шокирован: он охуел от моветона и ударил Годжо прямиком в солнечное сплетение. Кулаком. И вмазал по яйцам. С ноги. Годжо согнулся от острой боли, будто вонзили нож и прокрутили триста шестьдесят. От встречи с полом спасла выставленная вовремя рука. Сила, с которой Сукуна бьёт, аномальна.       Ну, любой план имеет погрешности. Любой.       — Ещё раз… ещё раз, сука, попробуй что-то вякнуть, и я скручу тебя в бараний рог. Сиди молча, по-хорошему предупреждаю.       Хорошо, ладно.       Сукуна оперативно подбирает с пола пачку Marlboro с зажигалкой, кладёт сигарету в губы и ретируется к двери, лениво поправляя спадающие с бёдер джинсы. Отряхивает руку от крови и выходит за дверь, поджигает кончик сигареты и встречает перед собой ёбаного Наою.       И выглядит Наоя на редкость паршиво для его персоны: искривлённый нос, опухшая левая щека с кровавыми ссадинами, здоровенный синяк на правой, кровь по всему лицу, шее и чёрной рубашке, перекошенный галстук Боло. Сукуна на секунду не понял, что за хуйня, поразмыслил, и долго ставить Наое диагноз не пришлось: перелом. Но и Наоя не меньше удивился внешнему виду босса: весь в крови, правая рука кровоточит, и кровь течёт с локтя, довольное под завязку лицо, расхлябанная ширинка. Его татуированное тело блестит, пресс напряжён, будто судорогой свело. В губах лениво тлеет сигарета. Сукуна расслабленно втягивает никотиновый дым. Видимо, остатки разума он спустил вместе со спермой в Годжо. Нужно принять ванну.       Наоя складывает руки на груди.       — Пиздец… Что с лицом? — реагирует Сукуна.       — У меня к тебе тот же вопрос, — Наоя морщится от боли в уничтоженной щеке, но всё равно скалится. — Ты его что, убил?       — Считай, затрахал до смерти.       Какое самомнение.       Годжо слышит их диалог, прислонившись к двери, и с трудом понимает, что это ёбаный шанс перевернуть вверх дном кабинет Сукуны. Человеческий фактор сыграл свою роль.       Годжо опустошён, как сосуд. Но ему хватает остаточных сил, чтобы начать быстро рыться по кабинету в поисках нужной информации. Как истинный агент, на котором лежит тонна ответственности за чужие жизни, — и за свою собственную, — начал лазить по деревянным шкафам, в которые был бездушно брошен пару десятков раз, в поиске конфиденциальной информации. Они напичканы абсолютным хламом, который его никак не интересует: огромная коллекция алкоголя от рома Dictador до коньяка Lheraud, коллекция огнестрельного оружия. Лежат потрёпанные блоки сигарет Marlboro — совсем Сукуне похер на свои лёгкие — и какая-то бижутерия.       Это всё не даст ему информации, где найти ёбаный код от сейфа.       Но ему пиздец как стрёмно видеть отрезанные человеческие уши на стене. Его желудок сразу же захотел сам себя вывернуть от такого зрелища.       Нужно искать тайники.       Годжо проверяет диван — и он пустой; проверяет на двойное дно журнальный столик — и он пустой; проверяет одинокое кресло, ощупывая его со всех сторон — и оно пустое; проверяет куртку Сукуны — и в ней ничего, кроме жевательного табака и помятых долларов — большие суммы Сукуна явно хранит в другом месте — и прочий мелкий мусор. Ничего полезного. Бардак на полу тоже мало чем помог. Годжо аккуратно изучил стены, половицы, каждый угол комнаты, но никаких тайников не обнаружил.       Годжо с трудом из-за боли в заднице и яйцах садится за письменный стол. Большой и роскошный стол немного перекошен, но ничего. Это не помешает Годжо начать изучать ящики.       В первом нет ничего, кроме каких-то деклараций и… револьвера Сукуны. Годжо успевает насторожиться: этот револьвер, который прямо сейчас лежит в верхнем ящичке, может спокойно разнести как минимум один череп, как спелый арбуз. Годжо даже знать не хочет, сколько уже им Сукуна пользуется и каков у револьвера счётчик трупов. Во втором мелкий прочий мусор, дохрена пустых зажигалок Zippo, позолоченных карманных часов. Ещё два ничем от друг друга не отличаются: ни двойного дна, ни чего-то примечательного. Нет даже каких-то насечек на дереве. Выворачивание кабинета Сукуны происходит за пару минут. Годжо успевает вовремя подключить мысленные процессы. Срочно надо пользоваться ситуацией и изучать кабинет вдоль и поперёк, — он успел даже заглянуть за рамку с ушами на стене, сдержав рвотный порыв, но и там ничего.       Последний ящик не поддаётся ни в какую. Бинго.       Из этого же ящика торчит скважина для ключа. Двойное бинго.       И этот ключ не может быть далеко.       Сукуна в разгар прелюдии сбросил со стола всё, кроме большой электрической лампы с ярко-зелёным рассеивателем. Она сильно бросается в глаза. Годжо поднял её, дабы осмотреть дно, но случайно заметил около цоколя небольшой чёрный магнитик. И что на этом магнитике висит тот самый маленький ключик от нужного ящика. Ключ подошёл к скважине как влитой. Дуракам везёт.       Сердце Годжо забилось быстрее.       Годжо открыл и нашёл там кипу цветных конвертов. Конверты абсолютно новые, идеальные, будто Сукуна получил их на днях. Годжо вчитывается в текст на письмах внутри, не теряя ни секунды, и понимает: у него в руках прямые приглашения на вечеринку в особняке. На приглашениях написаны место и время проведения, дата, обязательный дресс-код и цель вечеринки. Там же находятся и сопроводительные письма, написанные рукой губернатора, в которых он обращается к Сукуне как к Двуликому, без имён и фамилий.       Видимо, даже губернатор затерроризирован.       В письмах указано количество охраны, гостей, приглашённых иностранцев. Губернатор упоминает некоторые фамилии, говоря Двуликому, что этих людей надо «по-особому» обслужить, — значит, отправить к Гето, — чтобы заполучить новые виды оружия, наркотиков, связи и спонсорство. Годжо глотает ком. Мелькают намёки на обсуждение бизнес-идей, расширение власти. Но куда ещё больше?       На пригласительных в конвертах стоят печати, подписи губернатора и Сукуны чуть ли не на всю страницу. Годжо запоминает информацию, «фотографирует» страницы взглядом. Это надо обязательно передать Сёко и остальным, когда выберется из кабинета живым и здоровым. Сукуна ведь обещал. Годжо косится на ящик, рыскает по нему рукой, вдруг что пропустил и понимает: двойное дно. Он быстро вскрывает его, забывает про пригласительные и вслушивается, не скоро ли Сукуна зайдёт. Под двойным дном прячется небольшая деревянная шкатулка для колец.       Она из очень дорогой породы древесины. На ней выжжено «BVLGARI». Годжо узнаёт бренд: итальянский, ориентированный на ювелирные изделия класса люкс. Годжо на миг удивился, что здесь делает подобная роскошь и что Сукуне хватает денег на такое, и открыл шкатулочку. Внутри неё лежит убитая временем бумажка и три кольца: два обручальных и один красивый перстень, впопыхах спрятанный.       Два обручальных кольца: розовое золото и платина. Годжо долго думать не пришлось, чтобы догадаться, зачем Сукуне спрятанные обручальные кольца. Мегуми.       Кольца идеальные. Новые, оригинальные, с именами. Платиновое кольцо больше того, что из розового золота. Видимо, второе кольцо для парнишки. Годжо побоялся брать их в руки и аккуратно начал рассматривать пожелтевшую записку, которая пряталась вместе с ювелиркой. Тонкая, как копирка, лишнее давление — порвётся. Если не гадать, то на вид записке лет пять, не меньше. Сукуна старается эту шкатулку хранить как можно тщательнее, подальше от чужих грязных лап и взглядов. Годжо включает лампу и пытается разобрать абсолютно корявый, детский почерк. Грифель от времени уже стёрся, но Годжо смог расшифровать: «Люблю землю под твоими ногами, каждое твоё слово, которое ты говоришь. Я люблю каждый твой взгляд, каждое движение, каждое прикосновение. Я ведь твоё солнце».       Годжо не понял, какая первая эмоция его атаковала: стыд или ужас. Его передёрнуло от записки. Мегуми вообще, блять, понимал, в чём признавался и кому?       Годжо ошеломлённо прячет записку в шкатулку так, как изначально и лежала. Годжо понял теперь основательно: у Сукуны и Мегуми очень серьёзные отношения. И это не просто секс с подросткового возраста, не просто забава над молодым и беспомощным парнем, а что-то, что заставляет Сукуну идти на безумные поступки. Их связывает не просто секс, не просто обмен эмоциями. Даже сам знак, что Сукуна до сих пор хранит эту записку, говорит о многом. Годжо не может уловить одно: если он так трясётся над парнем как над своим солнцем, то почему так мерзко поступает с ним? Ну, видимо, Сукуна изменяет членом, а не душой.       Что у Двуликого в голове — никто не знает.       Перстень ни разу не хуже обручальных колец: чистое серебро с крупным чёрным агатом, который, такое ощущение, поглощает любой яркий свет. Агат обрамлён в некий циферблат, который тут явно не был в качестве изначального дизайнерского решения. Годжо пододвигается ближе к столу, подставляет перстень под лампу и рассматривает его. Надо понять, чего цацка стоит, если была спрятана под замком и двойным дном. И тут Годжо понимает, что циферблат вообще не циферблат: это кривые случайные цифры, разбросанные по всей окружности вокруг камня.       Двенадцать. Двадцать два.       Четыре цифры. Что они значат для Сукуны? Но Годжо тут же услышал, как что-то или кого-то очень больно прижали к противоположной стене от кабинета. Да так, что на дереве наверняка появились трещины.       Сукуна прижимает Наою к стене. Сукуна не в гневе — в ярости.       — Повтори, — Сукуна похож на разъярённого зверя; его образ дополняет кровь по всему телу. — Повтори, блять, что ты только что сказал, иначе твоя селезёнка внезапно лопнет, Наоя. Не шути со мной.       Наоя машинально перехватил руки на груди и вздёрнул голову к потолку. Сломанный нос отозвался резкой болью, убитые краской волосы цепляются за ресницы. Нанами от души расхуярил ему лицо, не пожалел подонка ни на йоту, и Наоя с трудом вообще открывает рот. Но донести информацию боссу по-любому надо, поэтому он снова гадко ухмыляется. Из-за окровавленных белых зубов это выглядит особенно отвратительно.       — Тебе не послышалось, тебя крупно наебали залётные ребятки.       — Объяснись, а не пиздаболь.       — В твоём кабинете ёбаный твинки, которому посчастливилось родиться альбиносом. Это не американец, он не из Сан-Франциско… Это агент, и та блядь с красными губками с ним заодно.       Сукуну внутренне дёрнуло так, как не дёргает при ударе током. На лице промелькнул шок. Наоя заметил его, но никак не отреагировал. Хват на рубашке усилился, костяшки побелели, пепел с сигареты осыпался на пол. Сукуна медленно заливается той яростью, о которой слагают самые страшные легенды.       Сукуна проебался, и проёб случился вселенского масштаба.       — Они даже успели найти себе друзей. Твой ненаглядный шериф, например, им помогает.       Что?       — Где он?       — Ушёл с той дешёвкой. Скорее всего, будет трахать её до самого утра. У нас случилась потасовка во время покера, я девку ранил так, что она ходить с трудом может. Кенто защищал её, отстаивал суку, как ты заметил по моему прекрасному лицу, — Наоя поморщился с отвращением, шипя от боли в отёкшей щеке. — Тодзи успел разнять нас, но он не при делах. Я собственный рот ставлю, что Кенто теперь играет против тебя. Но какого хера он это делает — очень хороший вопрос.       Сукуна молчит, переваривает информацию, давая понять, что продолжить можно.       — Эта парочка ещё знакома с твоей любимой азиатской блядью — Сугуру. И, как я понял, весьма хорошо.       — Каким нахуй образом?       — Они все из Японии, шпионы. Коллеги, друзья и даже нечто большее. Они приехали за Сугуру и за твоими пальчиками, это сто процентов, — шёпотом говорит Наоя. — Белобрысого, которого ты только что натянул, зовут Сатору Годжо.       — Откуда ты всё это знаешь? — Сукуна устраивает ему допрос.       — Бордель Гето. Я был там, когда они с Кенто заявились к нему. И нет, они там не трахались: они орали друг на друга и швыряли в стены. Срались и орали имена друг друга так, что услышал бы Нью-Мексико… Япония опять посылает за тобой людей.       Сукуна делает затяжку, держа сигарету в губах.       — А срались они — ты сейчас охуеешь — из-за отношений. Сугуру — бывшая подстилка того блондинчика, которого ты сейчас трахаешь. Эта крыса даже своих наебала, представляешь? Вот что случается, когда прощаешь не тех людей.       Руки на чёрной рубашке Наои сжимаются. Рубашку на выброс — вся в крови.       Наоя палит абсолютно всю контору.       — От этих тварей пора избавляться, — уверенно продолжил Наоя, — пока они…       — Как зовут его тёлку? — спрашивает Сукуна про Сёко. — Имя. Её ебаное имя — и посмотрим, как Кенто начнёт плясать.       — В борделе я её имени не услышал: Махито отвлекла меня. Сугуру наверняка отправил её заранее, чтобы перестраховаться. Как только она закричала, потасовка прекратилась.       Махито. Вот же грязная шлюха. Сукуна вспомнил эту редкостную идиотку с разноцветными глазами, которая додумалась пререкаться с ним. Видимо, он недостаточно доходчиво объяснил ей, что бывает за непослушание. Лет с десяток назад он изрезал её трепетное тельце своим любимым ножом, превращая девчонку в настоящее Чудовище Франкенштейна. Он наслаждался её криками всякий раз, как под лезвием расходилась её нежная молодая кожа, обнажая мышцы. А потом отдал на потеху своим изголодавшимся по женской ласке людям. Но, видимо, этого оказалось слишком мало, чтобы научить бестолковую суку правильному поведению.       — Но Кенто спалил её имя, стоило стерве кровью истечь. Он знает её имя.       Сукуна не сказать, что шокирован. Он в такой ярости, он в такой, блять, ярости, что готов по щелчку пальцев снести этот ёбаный штат. То, что говорит Наоя, имеет место быть и не может быть неправдой по множеству причин.       Первая: у Сукуны есть опыт с тайными агентами. Гето проебался так, что вынужден работать на него и регулярно употреблять опиум, чтобы не загнуться от боли. Сукуна лишил его воли и личного пространства, уничтожил его личность и обесценил его целиком и полностью; он запретил ему выходить за территорию борделя без разрешения. Гето был пойман и раскрыт на передаче информации, и его халатность сыграла с ним злую шутку. Которая превратилась в рабство.       Вторая: всё выстраивается в логическую цепочку: хамство Годжо, его идиотское бесстрашие, приставания и выкуривание Сукуны, когда можно и нельзя. Годжо лез к Мегуми, смотрел ядовито в глаза, говорил двусмысленно, лез на рожон и провоцировал. Годжо ведёт себя как наивный ребёнок, которому всё сойдёт с рук потому, что он ребёнок. Но там уже не ребёнок, а здоровый столб с головой на плечах.       Сукуна начинает ухмыляться. Веселье только начинается.       Наоя сильнее прижимается к стене уже сам, без Сукуны. Наоя всего лишь ебучая крыса. Он найдёт для Сукуны любую информацию. Не из побуждения оклада, а чтобы пресмыкаться перед сильнейшим, быть рядом с ним, чувствовать его силу и значимость. Сукуна — ферзь, Наоя — пешка.       Наоя и сказал Сукуне четыре года назад, кто такой Сугуру Гето.       Белобрысого, которого он сейчас отборно трахнул во все щели, зовут Сатору Годжо.       На языке прекрасно лежит. Сука.       Сукуна покажет ему, где его истинное место. Продемонстрирует, что бывает, когда недооцениваешь своего соперника.       Сукуна очевидный охотник. Беспощадный, принципиальный, целеустремлённый. А такие не привыкли оставлять последнее слово не за собой. Таким, как он, похер на окружающих. Сукуна анархист, идеалист, насильник, деспот. Сукуна берёт силой, а если не силой — пулями. Сукуна в качестве благодарности в два чётких движения вправляет Наое нос. Наоя заорал от боли — Годжо услышал это — и согнулся. Нос идеально вправлен. Ему ещё потребуется квалифицированная медицинская помощь, но теперь, по крайней мере, дыхание не затруднено.       Сукуна делает затяжку, держит кровавыми пальцами сигарету.       Сукуна знает: он подарит Годжо те тепличные условия, от которых он просто охуеет.       — Нос кто сломал? Нанами, да?       Наоя утвердительно кивает.       Сукуна понимающе кивает. Ну и ну, Кенто, а ты только что въебал своё третье прощение. Тебя больше всего и жаль, мужик.       — Где Мегуми? Он в порядке? — это самое важное, что может спросить Сукуна.       — Да. Партия закончилась, он сейчас за баром. Тодзи снаружи курит, сторожит обстановку.       — Иди на первый, больше не приходи. Делай вид, что этого разговора не было. Усёк?       Наоя согласно кивает, поправляя рубашку. Сукуна кивает ему головой в сторону лестницы и жадно курит. Наоя ретируется с чувством выполненного долга. Да, детка, он получит распоряжение Двуликого к себе, да, да… да.       Такими темпами он и правой рукой его станет. Если бы.       Годжо слишком далеко от двери, чтобы это всё услышать. Он быстро привёл себя в порядок, пытаясь слюной стереть с лица жгучую кровь и помаду, — он вернул все вещи на свои места, — и тут же Сукуна вошёл в кабинет как чёрт из табакерки.       Да будет праздник.       На окровавленных губах ухмылка, меж них тлеет сигарета, причёска оставляет желать лучшего. Годжо сидит вразвалочку на его удобном кресле, закинув ногу на ногу, и так же нагленько и с вызовом смотрит исподлобья. Дым Marlboro окутал Сукуну, — ему откровенно насрать, где курить. Его чёрные татуировки испачканы в крови. Сукуна стоит в центре кабинета, косится на журнальный столик и замечает: его куртка не на месте.       Сукуна выглядит так, будто он кого-то голыми руками убил.       Блядский Сатору Годжо.       — Кого ты там так громко в стену впечатал? — Годжо и правда думает, что это уместно в его положении. И вопрос чисто риторический: манерный голос Наои можно узнать из тысячи.       Сукуна игнорирует эту едкую ухмылочку и умный взгляд. Глубокая затяжка тянет время, пока Сукуна успевает придумать, при каких условиях Сатору Годжо начнёт обдумывать свой смысл жизни.       — Итак, у меня для тебя новости. На днях в городе будет вечеринка, встреча больших шишек, званый ужин. Называй как душе угодно. И, как ты уже успел понять, ты приглашён от моего имени.       — Прямо сейчас?       — Прямо сейчас.       — Оу… Эм, а туда не нужны…       — Пригласительные? Нет. Тебе — нет.       Годжо улыбается. Блять, какой же классный план.       — Ты меня приглашаешь потанцевать с тобой?       — О да, тебе не послышалось, красотка, — подыграл Сукуна и пихнул журнальный столик в сторону. Расхлябанные джинсы с трудом закрывают лобок. — Дресс-код строгий, пропуск сугубо по пригласительным. Но я предупрежу швейцара и дам твои приметы. Тебя пропустят без очереди. На тебя будут смотреть как на восьмое чудо света. Ты просто представь, как охуеют люди, когда поймут, что ты был приглашён мной. Лично Двуликим.       Годжо представил. Да, приятное чувство.       Сукуна сократил дистанцию, обошёл собственный стол и оценил Годжо. Господи, эта окровавленная сука, которая даже не подозревает ни о чём, прекрасно смотрится в его кресле. Сука просто не представляет, как сильно ей не повезло. Сукуна кладёт руку ему под подбородок, вынуждает взглянуть на себя. Годжо смотрит, улыбается и кладёт руки Сукуне на бёдра, тянет к себе, почти утыкаясь лицом между ног.       Годжо знает: в другой жизни они бы встречались. Но в этой придётся понять, кто кого первым наебал.       — Ну раз так, то я уже не имею права отказываться от твоего предложения, — льстит Годжо, лаская мощные квадрицепсы. — С удовольствием побуду твоим партнёром по танцам.       Плохие привычки Годжо когда-нибудь доведут его до могилы.       Тодзи был чертовски прав: Сукуна в силе самостоятельно найти неугодных. Но этот неугодный идиот забавный. Вот почему каждый хочет иметь себе такого.       Сукуна делает глубокую затяжку и тащит Годжо в поцелуй. Дым в поцелуе, Годжо громко кашляет. Грёбаный калека. Сукуна тушит бычок о настольную лампу, тянет Годжо за шею к себе и не позволяет отстраниться. Поцелуй переполнен едким дымом, который лезет в глаза и нос. Но тут же Сукуна разорвал поцелуй и оттолкнул Годжо в стену вместе со стулом.       Два разных поцелуя: с помадой и с ядом.       Эта сука даже не подозревает, что её ждёт. Внутреннее кровотечение? Какая неожиданность, Сукуна ни при чём.       Сукуна припадает к тонкой шее Годжо, вдыхает свой аромат. Перерезать её? Задушить? Или, может… сломать?       — Хочешь узнать, во что прямо сейчас выльются твои желания?       — Мгм… — Годжо принимает игру.       — Хочешь? Ты правда так хочешь узнать, во что превратятся твои ошибки?       — Да, хочу, — Годжо вновь тянется своими жадными ручонками к его полурасстёгнутой ширинке. — Давай, Сукуна. Покажи мне это во втором раунде, если твоей выносливости, конечно, хватит.       Сёко будет им гордиться.       Сладкие репрессии не спрячут истинного лица.       Три.       Сукуна рвёт рубашку Годжо и ставит его раком над столом.       — Готовься, ковбой. Сейчас ты познаешь лучшую версию себя.       Годжо ненавидит, когда его заставляют чувствовать себя никчёмным.       И Сукуна знает, как привить Годжо это чувство на всю его жалкую жизнь.       Прямо сейчас.