Close But No Cigar

      Бледно-жёлтое солнце с болезненным румянцем повисло над самым горизонтом в обрамлении пурпурных облаков. Его розоватые отблески падали на мебель просторной лоджии и совсем растворялись на поверхности чёрных стёкол. Ещё тёплый после знойного дня ветер становился всё прохладнее, теряясь в листве деревьев. Издали слышатся тревожные крики птиц, и они совсем заглушают тихий шелест щёток о волосы.       Две молоденькие девушки, ещё совсем девочки, расположились за спиной хозяина борделя, расчёсывая его длинные тёмные волосы. В закатных лучах они казались грязно-фиолетовыми с серыми разводами из-за седины. Воистину жалкое зрелище, но девушек это совсем не останавливало. Они бережно расчёсывали пряди, держа их так, словно это самое дорогое сокровище на свете. Им явно нравилось заниматься этим, потому они подолгу перебирали уже распутанные и гладкие волосы, ероша их пальцами и заново проглаживая щётками от корней.       Позади скрипнула балконная дверь и раздались тихие шаги. Мужчина по-прежнему сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку плетёного кресла, пока подопечные продолжали странный ритуал расчёсывания.       — Ты опоздал, Кенто, — тихо уколол Гето вместо приветствия. — Я уж было подумал, что ты не придёшь.       — Были причины задержаться, но тебя это не касается, Сугуру, — шериф опустился в соседнее кресло и поставил на столик запечатанную бутылку Bushmills. На столике уже находилась курительная трубка с длинным стержнем и странная лампа с каким-то мешочком.       — Даже так? — тот тихо засмеялся, наконец-то открыв глаза. — Не очень-то вежливо с твоей стороны, между прочим.       — У меня были на то причины, — повторил Нанами, взяв со стола мешочек и подбросив на ладони. — Уже и при детях этой дрянью балуешься?       — Ты так говоришь, будто я делаю это прямо сейчас, — Сугуру вновь закрыл глаза. — Виски на столе же при них тебя не смущает.       Девушки прекратили расчёсывать его волосы и свернули их в тугой пучок на макушке, закалывая теми самыми нефритовыми шпильками. Они быстро собрали все принадлежности и крепко обняли мужчину с двух сторон. Гето приоткрыл один глаз и обнял обеих в ответ, тепло улыбаясь.       — Вы можете идти, — Сугуру ласково погладил их по головам и только после этого отпустил. — Закройте, пожалуйста, дверь на ключ, когда будете уходить.       Девушки в ответ только улыбнулись и кивнули, поднимаясь и покидая лоджию. Хлопнула балконная дверь.       Солнце опускается ещё ближе к горизонту, касаясь лимбом самого края земли. Болезненный румянец становится ярче. Пурпурные отблески падают на напиток, искрятся в медово-карамельной жидкости. Под лилово-багряным небосводом разносятся тревожные крики птиц, снующих туда-сюда за своей мелкой добычей.       — Десятилетний, односолодовый, надо же… Ты решил взяться за свою ирландскую коллекцию? — Сугуру лениво глянул на бутылку, а потом шерифа. — Ещё и задержался. Что же с тобой случилось? Я тебя совершенно не узнаю.       — Я пришёл поговорить с тобой по поводу приближающегося мероприятия и твоих друзей. Они ведь пришли сюда за тем, что и ты когда-то, не так ли? — Нанами вернул мешочек на стол и повернулся к Гето полубоком. — Ты планируешь помогать им?       Можно было отметить нечто непривычное в его движениях, некую нервозность, но Гето предпочёл не акцентировать на этом внимание.       — Не совсем, но, если бы не планировал, я бы не распинался вчера три часа, объясняя этому идиоту план здания, — Гето попытался повернуться к нему так же, но в итоге только поморщился от боли. — К тому же, завтра у меня встреча с Гао по поводу некоторых личных дел и пригласительных. А я до последнего надеялся, что продолжения получится избежать.       — Хочешь переспать с ним ради бумажек? — Нанами взял принесённую бутылку со стола и начал открывать.       Шериф явно не в восторге от такой перспективы, но не пытается ни осудить, ни упрекнуть. Где-то в глубине души сам прекрасно понимает, что иного выхода из этой ситуации нет, но всё ещё отчаянно надеется, что Сугуру опровергнет его догадку. Назовёт дураком или просто привычно помотает головой из стороны в сторону, но этого слишком долго не происходит.       — Звучит скверно, правда? — Гето тихо засмеялся, откидываясь на спинку стула и устремляя взгляд на пурпурное небо. — Будь у меня такие же красивые глаза, как у Сатору, мне бы всё доставалось только за них, но увы. Времени почти не осталось, поэтому я согласился на все условия встречи. Надеюсь, моё состояние не помешает.       — Не поздновато ли задумался о своём состоянии после учинённой драки? Всё можно было уладить словами, Сугуру, но ты почему-то решил иначе, — Нанами достал складной нож, чтобы срезать термоусадочную плёнку с горлышка. — Что такого вас связывало, что ты решил подраться с ним ценой своего здоровья?       — Между прочим, первым он меня ударил. Если, конечно, пощёчина считается за удар, — Сугуру неодобрительно покачал головой и усмехнулся. — А связывает нас долгая история длиною в десять лет с на редкость паскудным концом. Познакомились мы ещё в младшей школе, а встречаться начали уже в старшей. То ли по глупости, то ли от безысходности.       Нанами задумчиво посмотрел на него, ненадолго отрываясь от своего занятия. Десять лет отношений с таким божьим наказанием, как Годжо? Это как себя не любить надо, чтоб терпеть такое обращение? Впрочем, в своей трепетной юности этот невыносимый человек мог вести себя совсем по-другому и быть вполне себе очаровательным. Но что-то внутри подсказывало, что белобрысый кусок кретина ничуть не изменился. Да и сам Гето мало смахивал на любителя членов или мужских задниц.       — Ты мало похож на того, кто в восторге от подобных отношений, несмотря на длинные волосы и все эти странные китайские платья.       — Сложно быть в восторге, когда тебя заламывают силой или просто ставят перед фактом. Но я испытываю одинаковое влечение и к женщинам, и к мужчинам. У меня никогда не было с этим проблем. Хотя идея была не моя: Сатору сказал, что хочет поэкспериментировать, а я не смог отказать. В конечном итоге эти эксперименты привели меня сюда, — Сугуру взмахнул руками, обрисовывая пространство в воздухе. — Он всегда был очень привлекательным внешне и просто безнадёжно отбитым на всю свою гениальную голову.       Он тихо смеётся, не скрывая горечи и тоски. Ещё пару дней назад он думал о том, что практически забыл эту часть своей жизни, как судьба подкинула ему непрошеный подарок. Эта старая рана не зажила, а стала нагнаиваться в первый же год после отъезда. Недавняя встреча с бывшим любовником только вскрыла её, мешая обрести душевный покой.       — Сатору всегда было мало одного. Он безо всякого стеснения заводил отношения на стороне. Я перестал быть ему нужен, но отпускать меня он почему-то не спешил. Пока не подкинул мне одну забавную работёнку. Я ведь не говорил тебе, что это он предложил мне отправиться сюда?       Сугуру криво улыбнулся, вспоминая тот день, когда они били посуду в их однокомнатной квартире в попытках доказать друг другу, кто же большего в жизни добился. Он хорошо помнил, как в него летели тяжёлые пиалки, а сам он, чтобы не оставаться в долгу, швырял в ответ вазоны с цветами. В другой ситуации он ни за что бы не пожертвовал любимыми растениями, но именно тогда ему хотелось разбить его дурную блондинистую голову, чтобы проверить наличие мозга.       Сугуру сам не понимал, когда их мирное сосуществование, перемежающееся с периодическими вспышками излишней сексуальной активности, превратилось в клубок конфликтов, который с каждым днём становился всё больше. И контролировать его совершенно не получалось. Ссоры загорались повсеместно и по самым идиотским поводам: минутное опоздание, помявшаяся одежда при возвращении домой, слишком большое или слишком маленькое количество приготовленных — к слову, готовить Сатору так и не научился — блюд на ужин. Даже самое незначительное действие могло спровоцировать скандал.       Сугуру тогда не знал, что послужило причиной такого поведения, и понятия не имел, как всё вернуть обратно. Некогда мирная жизнь просто разрушалась, словно замок из песка, и утекала сквозь пальцы. Удержать не получалось. Он пытался слушать и понимать, но этого было мало. Чем больше своей нежной любви пытался отдать, тем больше агрессии и ненависти получал в ответ. Пока руки не опустились окончательно.       — Однажды мы сильно поругались и он предложил мне самое дорогое задание из того списка, что предлагала организация. Оно заключалось в сборе информации об одном артефакте эпохи Хэйан и возвращении его на родину, но ты об этом и так знаешь. Я взялся без раздумий, чтобы нам обоим доказать свою состоятельность. Как видишь, сложность задания я недооценил.       — Что мешало тебе самому прекратить отношения, когда они начали причинять неудобства? Ещё и с настолько, м-м, специфическим человеком.       — В том-то и дело: они не причиняли мне практически никаких неудобств, кроме ощущения собственной неполноценности. А когда это белобрысое недоразумение прижимается сбоку и виновато смотрит своими кристально чистыми глазками, ты готов простить ему всё, — Гето горько улыбнулся своим воспоминаниям о тех временах. — Но со временем наших взаимных претензий стало заметно больше. Всё чаще они выливались в драки… Идиотский способ воспитывать друг друга.       — Глупо с твоей стороны было прибегать к такому способу. Врач запретил тебе нагружать ногу и снимать коленный ортез, но ты наплевал на предписания, — Нанами сопроводил свои слова неодобрительным взглядом. — И вместо лечения куришь всякую дрянь.       — Конечно, папочка, — Гето язвительно усмехнулся, но очень быстро усмешка переросла в хриплый смех. — Будь у тебя собственные дети, Кенто, ты бы гораздо меньше времени тратил на вопросы моего здоровья. Брось, мы же оба знаем, что надолго меня не хватит. Одной дракой больше, одной меньше… Пять лет назад мы распрощались почти такой же дракой. Он разбил мне нос, я сломал ему руку. Сёко вообще сказала, что не будет его лечить за то, что он мне наговорил. Я тогда только посмеялся, надеясь вернуться через пару месяцев. Ещё не знал, что меня ждёт. А он до сих пор, наверное, винит меня в расставании.       При упоминании Сёко Кенто напрочь забыл про всё, что было сказано до. Он до сих пор ощущал призрачные прикосновения её рук к своим плечам.       — Она с теплом отзывалась о тебе, — задумчиво произнёс Нанами, наконец-то расправившись с защитной плёнкой и пробкой «камю». — Думаю, она бы и как врач такое безрассудство с твоей стороны не одобрила.       — Она хороший человек, — Гето улыбнулся, задумчиво глядя на него. — А когда это вы с ней успели меня обсудить? По дороге домой, за покерным столом или?.. Только не говори, что у вечера было продолжение.       — Любопытство сгубило кошку, но у тебя не девять жизней, Сугуру, — Кенто протянул ему открытую бутылку. — Будешь много интересоваться тем, что тебя не касается — погубишь себя.       — Ты с ней спал, — выдал с полной уверенностью Сугуру, забирая предложенное и делая первый глоток.       — Ничего умнее не придумал?       — Я не вчера родился и хорошо видел, как вы смотрели друг на друга. Возможно, я не так хорошо знаю тебя, но я знаю её. Ты — первый мужчина, которому она позволила прикоснуться к себе за столько лет. Ну, за исключением нас с Сатору, — он вернул бутылку назад. — А ещё у тебя следы помады на шее, мистер добропорядочный шериф.       Гето тихо засмеялся в кулак, но в этот раз без какого-либо яда. Ему совершенно искренне нравилось наблюдать за тем, как этот серьёзный человек смущается. Бесценное зрелище.       Нанами забирает бутылку и недовольно отмахивается.       — Я не это пришёл обсуждать. Мне важно, чтобы они ушли живыми с ужина, даже если…       — Без «если», Кенто. Я приложу все необходимые усилия для того, чтобы с ними ничего не произошло, нужна будет только лёгкая подстраховка уже в городе от твоих ребят. А тебя самого я просил в это не вмешиваться, разве нет? Я обязан тебе жизнью, а вот ты мне — счётчиком. Нет совершенно никакой необходимости твоего участия в этой авантюре. Тебе вообще не стоит там появляться!       Настроение резко меняется, оставляя вместо прежней меланхолии накаляющееся раздражение.       — Не слишком ли много ты на себя берёшь?       — Достаточно. Пять лет назад я добровольно ввязался в это задание, а сейчас настало время его завершить. Без твоего участия.       — Ты предлагаешь мне сбежать, поджав хвост, пока вы будете там с Рёменом? Он ведь просто так не отдаст эти пальцы, а записывать на свою совесть три трупа я не намерен.       — Я предлагаю тебе начать думать головой! — Гето подскочил с кресла, но очень быстро пожалел о своём решении, сгибаясь от боли и цепляясь руками за ограждение. — Ты ведь прекрасно знаешь, что Двуликий тебя живым не отпустит, как и меня. Он узнает обо всём — это лишь вопрос времени. Наоя обязательно донесёт ему всё, что услышал, а что не услышал, ещё и приукрасит сверху. Это всего лишь вопрос времени. Я помогу им, сделаю всё, что будет в моих силах, только, прошу, не вмешивайся в это.       Ограждение не помогло. Сугуру всё же рухнул на пол, хватаясь за колено. За столько лет ему ни капли не полегчало — наоборот. С каждым годом старая травма приносила всё больше боли, а недавняя потасовка лишь подлила топлива в это адское пламя. Кенто вскочил с места, чтобы помочь ему подняться, но здесь его ожидал ещё один неприятный сюрприз: для этого почти не потребовалось усилий.       — Ты здесь теперь солнечным светом питаешься? — Нанами вернул его в кресло и сопроводил неодобрительным взглядом, но больше никак своё недовольство выражать не стал.       — Водой и обезболивающими, — Гето откинулся на спинку, жмурясь и тяжело дыша. — Перкоцет мне уже почти не помогает. Я стараюсь не увлекаться и принимать только тогда, когда наступить на ногу совсем не получается, но выходит плохо. Возможно, если бы не вчерашние разборки, сейчас бы я чувствовал себя лучше.       — Ты хочешь откинуться от передоза, поглощая опиум во всех доступных формах?       — Как будто бы у меня есть выбор.       Сугуру недовольно фыркнул и убрал с лица выбившиеся из пучка пряди. Пальцы безбожно дрожали, не позволяя совершить такое элементарное действие с первого раза. Он тяжело дышал, пытаясь прийти в себя после вспышки боли, но тщетно. На лбу даже выступила испарина, которую он быстро стёр широким рукавом чёрного шёлкового халата.       — Я прошу тебя лишь об одном: не вмешивайся, — Сугуру вцепился в подлокотники, сжимая до побеления костяшек.       — Я не могу оставаться в стороне в такой ситуации, — Нанами вернулся в своё кресло.       — Ты будешь! — Гето схватил его за запястье, стискивая вместо несчастной мебели. — Ты будешь оставаться в стороне и ждать, когда это всё закончится. Ради неё и будешь, чтоб потом она не осталась одна. Или тебе достаточно было одной ночи, чтобы удовлетворить свой интерес?       — Ты слишком многое себе позволяешь, Сугуру, — шериф сжал его нижнюю челюсть в ответ, заставляя замолчать.       Тот слабо дёрнулся, но никаких попыток выбраться предпринимать не стал. В полумраке сумерек его измождённое бледное лицо казалось совсем мертвенным. Особенно заметными сейчас стали заострившиеся черты. Он выглядел совсем плохо: впалые щёки, обескровленные тонкие губы, мимические морщины и тёмные круги под глазами. Он был болен. И болезнь эта уже давно перестала быть только физической.       Гето так и не смог смириться со своим положением за столько лет. Всё могло бы быть гораздо хуже, да, но у каждого своё «плохо». И он со своим справиться не смог. Боль физическая была только половиной проблемы, гораздо сильнее ранила боль душевная. Пусть он и обладал куда большими правами, чем рядовые проститутки, вместе с ними приходили и большие обязанности. Обязанности в виде приёма исключительных гостей. Исключительных подонков, выбранных Двуликим для какого-нибудь «чрезвычайно важного» дела. И Сугуру ничего не мог с этим поделать.       Он смирился и с болью, и с насилием, но до сих пор не смог уложить в своей голове то, что он теперь вещь. Обезличенная кукла в дорогой одежде, которая развлечёт любого больного ублюдка как в последний раз, чтобы он согласился на очередной самоубийственный договор. Любые извращения, унижения… Как же тошно от этого было.       Сугуру осторожно перехватил его руку и без особого усилия убрал от себя: осознание неприятного заставило шерифа ослабить хватку. Гето потянулся к столу, вновь забирая бутылку, и сделал несколько больших глотков. Напиток безжалостно обжёг горло, но согреть замёрзшее изнутри тело ему было не под силу.       — Яблоки и шоколад… — он тихо усмехнулся куда-то в пустоту и вернул бутылку Нанами. — Ты всегда выбирал хороший алкоголь, Кенто. Будет очень жаль, если такой талант исчезнет.       Гето забрал со стола мешочек и трубку, чтобы заполнить её на ощупь курительной смесью. Он больше не пытался переспорить друга или уговорить его: упрямый шериф всё равно сделает по-своему, потому что так ему подсказало чёртово благородство.       Сугуру снял с лампы стеклянную крышку и поджёг фитиль с помощью зажигалки. Мягкий желтоватый свет разошёлся в пространство от пламени, позволяя получше рассмотреть небольшой круглый стол перед креслами, который уже несколько раз за вечер пережил угрозу перекидывания. Как только пламя разгорелось, он вернул крышку обратно.       — Ты тоже не один свой талант сгубил таким увлечением, но это всё равно не повод взваливать всё на себя, — Нанами спокойно наблюдал за тем, как Гето прислоняет чашу трубки к разогретому стеклу.       — Я и не взваливаю, — Сугуру покачал головой, ожидая, пока нагреется смесь. — Я лишь хочу принести хоть какую-то пользу. Уйти, зная, что ты и Сёко, даже Сатору, — я не держу зла на него — останетесь живы и сможете положить всему этому кошмару конец. Потому что у меня не осталось сил бороться с ним дальше.       — Поэтому ты не хочешь никакой помощи и даже готов впутать в это девчонок? — Кенто сделал несколько мелких глотков из бутылки.       — Впутать? — Гето непонимающе посмотрел на него. — Они сами захотели мне помочь, примерно так же, как ты сам рвёшься на этот вечер.       Дождавшись, когда смесь достаточно нагреется, Гето провёл зажигалкой над отверстием чаши, вместе с тем втягивая воздух через трубку, пока через неё не потёк густой дым с тягучим специфическим запахом.       — Нет, я не снимаю с себя всей вины, но я не предлагал им идти со мной, инициатива исходила от них, — Сугуру сделал ещё одну затяжку и вновь прислонил чашу трубки к лампе. — Сложно существовать в таком месте, когда с детства становишься его частью.       — Им же всего по шестнадцать, а ты даже не пытаешься их отговорить. За домашних животных их держишь?       — Ты хочешь знать, почему я их не останавливаю? — в чёрных глазах Гето отразилось пламя лампы, на мгновение позволяя заметить, насколько сужен зрачок: его почти не было видно. — Правда хочешь?       — Здравой причины не вижу вести их на смерть, — Нанами сделал ещё несколько глотков из бутылки, а потом вернул её на стол.       — Ну наконец-то ты перестал делать вид, что после этого дела нас всех ждёт светлое будущее, — Сугуру тихо засмеялся и, отсмеявшись, сделал ещё одну затяжку, поднеся мундштук к губам. — Я никогда не хотел для них такой жизни, ты и сам знаешь, но я же и втянул их в это. Четыре года… Четыре года, Кенто, понимаешь?       Гето на пару минут замолчал, облизывая губы и вновь прислоняя чашу к лампе, а после продолжил:       — Думаешь, дорогая мишура всё это окупает? Мягкая мебель, красивая одежда, украшения, — он вытащил нефритовые шпильки из причёски, позволяя волосам упасть на плечи и спину, и швырнул их на стол, — всё это, по-твоему, окупят? Все эти издевательства, извращения… Когда сюда приходят «демоны», чтобы поразвлечься, они вообще не церемонятся. В этом блядском городе любой из них — клиент, который всегда прав, понимаешь, Кенто?.. Прав во всём и везде, даже если захочет чью-нибудь маленькую дочку или сына. Я пытался отговорить их, предлагал замену, но…       Сугуру вновь замолчал, оборвавшись на полуслове. По его щекам текли слёзы. Потерянный взгляд устремился в пустое пространство перед собой, не выражая абсолютно ничего. Чёрные глаза напоминали две глянцевые бусины из обсидиана: блестящие и такие же пустые. Они медленно закрывались по ходу того, как опускалась ниже голова, но, как только подбородок коснулся грудной клетки, Гето внезапно заговорил снова, резко выпрямляясь:       — Здесь работает тридцать человек, включая меня. Узнают о сопротивлении — сгонят, как скот, и сожгут живьём всех разом. Даже воспоминания не останется.       Сугуру надломленно посмеялся, срываясь на какие-то всхлипывающие нотки.       — Можешь себе представить, в каком отчаянии находятся Нанако и Мимико? — его голос страшно дрожал, сильно сбиваясь в ритме. — Я не стану рассказывать тебе о том, что происходило со мной, это не имеет никакого значения. Я лишь не хочу, чтобы ты осуждал меня за это решение.       Он вновь затянулся дурманящим дымом, скрывая глаза за подрагивающими веками. Тело постепенно расслаблялось, вновь растекаясь по креслу, но порой мелькали судороги, задевающие то лицевые мышцы, то пальцы рук, то ноги. Они бывали настолько неожиданными, что вполне могли бы напугать не привыкшего к подобному зрелищу наблюдателя.       Гето внезапно выпрямился, словно собирается встать, и повернул голову к шерифу. Он схватил его за запястье свободной рукой и попытался заглянуть в глаза через зеленоватые стёкла его очков. Взгляд был наполнен тревогой.       — Пообещай мне, что никогда не оставишь её, Кенто.       Кенто неумолимо промолчал, не воспринимая слова всерьёз.       — Сёко совсем такого не заслуживает. Никогда её не оставляй, — Сугуру продолжал смотреть настолько же пронзительно.       — Об этом можешь не переживать, — Кенто накрыл его руку своей, согревая холодные пальцы, пока хватка совсем не ослабла.       Его беспокойный друг угомонился и сделал ещё одну затяжку, отравляя свой организм горьковатым дурманом. Гето прислонился к Нанами, практически заваливаясь набок, и пристроил свою голову на его плече.       — Помни, что ты пообе… — фраза вновь оборвалась на полуслове, но Гето больше не пытался её закончить, забываясь в опиумном сне.       Из ослабевших пальцев на холодные плиты пола с тихим звоном упала трубка.

***

      В кабинете по-прежнему витал аромат сандала и роз. Гето любил этот запах: он напоминал о доме, о буддийских храмах, которые тот часто посещал на родине. Благовония помогали снять телесное напряжение и вернуть душевный покой, возвращая его мысли в те времена, когда всё было хорошо. Но он прекрасно понимал, что давно свернул с истинного пути, пустив свою жизнь под откос употреблением дурманящих веществ, и будет страдать за это до конца своих дней. Из-за этого отвратительного увлечения он уже почти не воспринимал другие благовония. Они уже не могли подарить ему такой же быстрый покой, как опиум, и избавить от чудовищной бессонницы.       Кабинет уже не выглядел так презентабельно, как при первой встрече с друзьями: из него пропали все сломанные ширмы и разбитые украшения, оставляя после себя неприятную пустоту. Годжо стоит за свободным креслом, опираясь руками на спинку. Рядом сидит Гето, разъясняя Сёко и Нанами планировку особняка. Уже по которому кругу. Повторенье — мать ученья, утешенье дураков.       Годжо в очередной раз пропускает всю его речь мимо ушей. Рассматривает потускневшие волосы Гето, в которых виднеется седина, его ссутулившуюся фигуру, дрожащие пальцы, и вслушивается в такой же подрагивающий голос. Годжо помнит Гето совсем другим: принципиальным, упрямым, до мерзкого правильным, но, сука, готовым простить ему даже самую безрассудную выходку. Гето изменился. Это уже давно не тот хороший мальчик и прилежный студент, не его любимый бойфренд, не…       Гето увлечён рассказом. Отвечает на каждый вопрос Сёко и изредка оглядывается на Годжо, убеждаясь, что тот хоть немного его слушает. А Годжо прячет глаза за «авиаторами» и снимать их в полутёмном помещении не собирается. Его бесстыжие глаза ярче любой звезды, и он не хочет, чтобы ребята знали, на кого он сейчас смотрит.       Гето упакован в очередной чеонгсам, словно конфетка в глянцевую обёртку. В этот раз он сидит без штанов, как грёбаная девочка, и разрезы по бокам юбки позволяют рассмотреть грубые рубцы на худощавой ноге: шрамы пересекают колено под разными углами, но каждый из них настолько уродлив, будто ногу ему зашивал сам доктор Менгеле. Видимо, местные врачи мало отличались от него в своих делах. Но Гето и сам был хорош, нарушая многие предписания и нагружая конечность куда больше, чем следовало. Только вот такое лечение совсем не способствовало избавлению от хронической боли и хромоты. Чёрные волосы Сугуру убраны в тугой пучок, а дурацкая чёлка свешивается на лицо сбоку. Так хочется коснуться их, пригладить, убрать непослушные пряди за уши, испорченные небольшими плагами, но Годжо знает, знает, что они уже не такие густые, не такие шёлковые, какими он их помнит.       Годжо все мельчайшие изменения видит невооружённым взглядом. Даже то, что Гето под кайфом. Достаточно лёгким, чтобы сохранить здравый рассудок, но достаточно сильным, чтобы сузились зрачки.       Дикий Запад изменил Гето и отнюдь не в лучшую сторону. Это чёртово место уничтожило его изнутри, разложило, запустило процессы гниения. Годжо всё ещё хочется нормально поговорить с ним, но он не пытается больше задавать вопросы: Гето будет огрызаться. Конечно, Годжо может смело наплевать на чувства бывшего, как плевал на него, пока изменял, но отчего-то не хочется.       Прямо сейчас Гето рассказывает всем, как заполучить артефакт и выбраться живыми, но Годжо по-прежнему слушает его вполуха.       — Второй этаж, комната слева, — Гето постукивает глянцевым от чёрного лака ноготком по нужному месту на чертеже. — Сейф может находиться где угодно: в шкафу за фальшивыми книгами, где-нибудь под паркетом или в нижних шкафчиках. Код мне узнать не удалось, но у меня есть парочка знакомых, специализирующихся на взломе подобных вещей. За услуги, правда, придётся немало заплатить.       — Как им попасть на второй этаж? — начал Нанами, стоя рядом с Гето по правое плечо. — Горничные будут мешать, охрана, гражданские.       — Махито проведёт. Она часто там бывает и хорошо знает тот этаж. Если что-то пойдёт не так, можете обратиться за помощью к любой из моих девочек. Они будут одеты гораздо откровеннее приличных леди, так что здесь не ошибётесь. Я предупредил каждую, что будет на мероприятии, — Гето бросает усталый взгляд на чертёж. — Местная охрана их хорошо знает и вопросы задавать не будет, если одна из них внезапно решит уединиться с клиентом наверху. Я слежу за репутацией заведения, поэтому нам доверяют. К тому же, среди гостей будет много неместных. Вы отлично впишетесь в общую картину.       Нанами смотрит на чертёж, а Сёко, сидя за столом, молча раскуривает сигарету и переваривает информацию. Гето совершенно не слепой и прекрасно видит, как её поведение изменилось: она трётся рядом с Нанами, невзначай касается, спокойно называет его по имени даже невпопад. Нанами же всем своим непоколебимым видом пытается сказать, что они не переспали, на его шее не было той злополучной губной помады, Сёко не проснулась с ним в одной кровати и он не делал ей утреннюю перевязку. И потом они, конечно же, совсем не виделись. Да, всего этого однозначно не было. Именно поэтому Гето усмехается одним уголком губ, откидываясь на плетёную спинку кресла.       Сёко даже четыре года спустя так же курит, так же хлещет алкоголь, так же пользуется спросом у мужчин и всё так же безнадёжна в отношениях с ними. Насколько же отчаянной надо быть, чтобы сойтись с шерифом? Шерифом, мать его, города, где каждый блядский кирпичик принадлежит Сукуне. Но Гето совершенно не удивлён: эти двое друг друга стоят.       Годжо тоже видит искру между ними, видит, как Сёко улыбается, как смотрит. Нанами стоит рядом, склонившись над столом, молча изучает структуру особняка и заднего двора, и его стойкость достойна похвал. Делать такое непроницаемое лицо, не используя очки и маску-снуд, не умеет никто. Годжо даже зауважал Нанами ещё больше.       — Здесь есть тайный выход, — Гето двигает чертёж и указывает на пространство за стеной кабинета с сейфом. — В него можно войти и выйти только за территорией особняка. Вернуться обратно не получится.       Гето аккуратно отбирает у Нанами чертёж, перелистывает на другой, демонстрируя им план первого этажа.       — Первый этаж просторный, множество комнат, большой холл, главная лестница здесь, — указывает на широкую парадную лестницу. — От вас требуется только одно: ни в коем случае не пересекаться с нами без острой необходимости, — Гето оглянулся на Годжо. — Я и Кенто всегда в центре внимания: он — шериф и иногда умудряется заявиться прямо со значком, а я почти всё время с клиентами, к которым лучше не подходить, если не хотите повышенного внимания со стороны охраны. Тем более что Двуликий будет на мероприятии.       Годжо проглотил ком, рефлекторно почесал затылок, отстал от кресла. При упоминании Сукуны внутри заворочалось что-то неприятное.       — Я ничего не знаю про количество охраны, гостей и про то, какова настоящая цель вечеринки, — продолжает Гето. — Я связался с нужным мне человеком, и он сказал мне, что это будет мероприятие по случаю Дня независимости, а заодно и встреча с важными гостями из Мексики и Колумбии для налаживания связей и торговых путей. Двуликий нужен там потому, что только с его позволения решаются подобные вопросы. Но я не дам никакой гарантии, что это не прикрытие для чего-то более серьёзного.       — Я знаю, сколько будет охраны. Человек двадцать по всему периметру, если не учитывать личной охраны губернатора и мэра, — сказал Годжо, расхаживая по центру комнаты, и трое обернулись на него в недоумении. — Но цель правдивая: это реально встреча, чтоб наладить связи.       — Сатору, я даже знать не хочу, откуда ты получил эту информацию, — сердится Сёко, стряхивая пепел. — Тебя тогда Сукуна забрал, и ты сказал мне, что всё расскажешь на встрече. Как видишь, время пришло.       — Что ты сделал? — вклинился Нанами. — Что ты сделал, что вышел живой?       — У нас опять был диалог, — Годжо лживо улыбнулся; передёргивает плечами. — Диалог был довольно информативным, — загибает пальцы, — долгим, приятным, с изобилием мата и…       — …и ты прямо сейчас в открытую лжёшь, — влезает Гето, переключая внимание Годжо на себя. — Мне сказали, что тебя Двуликий к себе позвал, но я до последнего надеялся, что это ошибка. Я, как ты знаешь, уже там бывал. Что ты сказал ему или сделал, что вышел оттуда своими ногами?       Годжо встал посреди комнаты, поднял «авиаторы» на макушку и сделал три шага, приближаясь к Гето и Нанами.       — Я не сделал ничего, что может навредить тебе. Так что ты вообще не должен волноваться ни за меня, ни за Сёко, ни за Нанами. Во-первых, ты с трудом ходишь, об этом говорит твоё дрожащее колено, — Годжо выпрямился. — Во-вторых, какого хера вас всех волнует, как именно я узнал информацию про вечеринку?       — Потому что про неё знают только мафиози или должностные лица при Рёмене, — щерится Нанами, оборачиваясь к нему. — Как ты думаешь, почему обычные люди не приглашены? Правильно: они будут путаться под ногами и мешать в решении важных вопросов. Это светский вечер, на который вам необходимо попасть. И выжить. Потому что Рёмен будет там, что сокращает ваши шансы вдвое.       — Нанами, ты вообще не обязан нам помогать, — Годжо пытается его переспорить. — Нет, я, конечно, понимаю, что у тебя там с моей подругой что-то уже зародилось и всё такое…       — Сатору, заткнись, пожалуйста, — перебивает Сёко, поглядывая через Нанами. — Ты можешь хоть раз нормально принять чью-то помощь, а не выделываться и действовать в одиночку так, чтобы потом нам всё равно пришлось разгребать последствия?       — Я…       — Кому и что ты хочешь доказать? — Сёко тушит сигарету о край керамической пепельницы.       — Что он лжец от Бога, — шипит Гето, норовя подняться со своего места, но коленные связки вовремя сводит спазмом. — Что ты сделал, Сатору?       — Я всего лишь поговорил с ним, — передразнил его Годжо, усаживаясь на соседнее с Гето кресло. — С каких пор это является чем-то запрещённым?       — Твой рот может привести к чему-то хорошему только одним способом. И этим способом никогда не был разговор!       — Эй! Я прекрасно договариваюсь.       — Ты договариваешься отвратительно. Не плохо — отвратительно. Двадцать лет тебя знаю, десять из которых особо близко, и если ты пускаешь в ход рот, то в девяти из десяти случаев начинаются проблемы. Только если не… — Сугуру прервался, крепко зажмурился на пару мгновений, и замер в осознании: — Ну конечно! Именно это ты и сделал, да?       Годжо резко откинулся на спинку стула, демонстративно закатил глаза и помахал руками перед собой.       — Ты отсосал ему, — Гето окинул его убийственным взглядом. — Вот этим самым лживым ртом.       — Ты меня вообще ни во что не ставишь. По-твоему, я совсем ни на что не способен?       — О-о, нет, ты очень способный мальчик, Сатору. Особенно в этом. Если повздорил с Двуликим настолько, что он позвал тебя к себе в кабинет, есть только два способа выйти оттуда живым: украсить его настенную коллекцию ушей или встать на колени. Как видишь, оба моих уха на месте.       — Ага-ага, конечно. Хочешь сказать, шериф идентично уши сохранил? — Сатору замутило от одного только воспоминания об этой коллекции.       — Меня никогда и не звали в тот кабинет, — безразлично пожал плечами Нанами. — Когда мне было нужно, я приходил сам.       Годжо скривился, высовывая язык. Ну, окей.       — Ну подумаешь, развлеклись. Зато информацию узнал куда более важную, чем просто цель тусовки. Код от сейфа! Ну, по крайней мере, я уверен, что это комбинация именно от сейфа.       — Когда-нибудь ты научишься работать не через постель, — Гето уже потянулся к нему рукой, чтобы отвесить подзатыльник, но остановился раньше. — Но будет слишком поздно.       — Ты везучий ровно настолько, насколько кретин, — тихо вздохнула Сёко, поджигая новую сигарету. — Просто безмерно.       Годжо не выдержал: сбросил очки на стол, накрыл ладонями лицо и зарылся пальцами в свои светлые волосы, постепенно опуская голову ниже. Это невозможно терпеть — когда на тебя наседают двое, тыкая в собственное дерьмо, как промахнувшегося щенка. Он устало переглянулся со всеми по очереди и зачесал волосы назад. Годжо просто ненавидит, когда в нём сомневаются.       — Да выслушайте же вы меня хоть раз, — укоризненно начал Годжо. — Вы вообще спасибо сказать должны, а не упрекать меня в методах!       — Лично мне просто непонятно, как ты умудрился так далеко зайти, — спокойно отреагировал Нанами.       — Ты же вообще ни капли не изменился! — кричит Гето. — Всё такой же неуёмный, такой же похотливый! Ты хоть осознаёшь, какие последствия могут быть у твоего безрассудства? — его голос полон горечи и беспокойства. Как бы он ни язвил, как бы ни скрывал этого, ему по-прежнему не плевать, что станет с бывшим любовником. — Да тебя просто заживо на части разобрать могут, и никто никогда не узнает, что ты вообще существовал. Но для тебя же совершенно нормально — ложиться под каждого встречного!       — Не вздумай меня обвинять! — переводит стрелки Годжо. — Если ты забыл, мы собрались здесь план обсуждать, а не то, что я отсосал Сукуне и у тебя разрешения не спросил!       — А долго ли ты будешь ходить живым после этого? Или уверен, что всё тебе с рук сойдёт за красивые глаза?       — Ну с тобой же сходило!       Сугуру всё ещё ужасно хочется его ударить, но он сдерживается из последних сил и устало прикрывает глаза, чтобы хоть лица его не видеть. Меньше соблазна будет оставить на нём ещё парочку синяков.       Нанами глубоко — заёбанно — выдохнул, отошёл от стола и начал ерошить причёску, размышляя о грядущем пиздеце. Нет, Годжо определенно вышел на новый уровень. Нанами видит это, и его пугают такие стратегии добычи информации. Но Годжо прав: не важны методы — важен результат. В голове не умещается, что японский агент упал на колени перед Рёменом за срок меньше недели. Это пугает. Это отважно. Это… безумно.       Нанами — тот шериф, которого обожают взрослые и дети. Работал здесь и до Двуликого, и до обвала экономики штата, и до образования группировки. В один прекрасный день, когда Нанами вернулся в город после командировки, к его горлу шестёрки банды приставили клинок в его же скромном доме. Вскоре вышел и сам Сукуна с заявлением: «Будешь служить мне на добровольно-принудительной основе. Не захочешь на добровольной — заставлю. Веселья больше». Нанами нечего было терять: ни родительской семьи, ни своей.       Его мораль не стоит никакого номинала.       И именно за непоколебимую мораль Сукуна обожает его. Над ним угарно издеваться. Самое отвратительное в работе Нанами — это убирать за Рёменом все следы и нагло врать федералам, что здесь всё гладко. У него огромный инстинкт самосохранения. Но это ничто по сравнению с желанием помочь и вывести отсюда Сёко живой. Нанами откровенно опьянён ею: дурацкая привычка курить, её волосы, улыбающиеся глаза. Но не внешность влюбила холодного шерифа, а её личность.       Нанами искал её всюду, а она была на войне.       Нанами, страстно целуясь с ней на кровати, которая пропиталась её кровью, не мог насытиться происходящим.       Нанами, стойкий шериф, который видел буквально всё, горячо любит эту женщину. И Сёко отвечает ему взаимностью сполна.       — Я возьму на себя охрану, — начал Нанами, вдумчиво обходя кабинет Гето. — Меня знает каждый офицер, который там будет. А вы ни с кем не разговаривайте. Любое лишнее телодвижение — и вас начнут подозревать в подставе. И подтверждённые пригласительные для вас не панацея: зашли, открыли сейф, мы вас забрали и выезжаем. Мои люди тоже там будут.       Гето прокрутил чертежи.       — Если потребуется, я заберу на себя Двуликого. Меня он прям обожает, — в голосе сплошное раздражение. — Но до начала операции надо понять, где будет он и где будут его люди. Про Зенинов я ничего не знаю, но они — самая большая головная боль. Особенно Тодзи.       — Тодзи для нас представляет опасность? — вклинилась Сёко, недоуменно поглядывая на него.       Нанами с усмешкой качает головой.       — Тодзи — опасный наёмник. Если он любит поболтать — не значит, что пострелять не любит. Он наёмник широкого профиля: рукопашный бой, владение холодным и огнестрельным оружием, даже снайперским, — Нанами остановился и бросил шляпу на стол. — Если в опасности сын, он не пожалеет даже друзей или семейку: были случаи, когда за деньги убирал своих. Для него клиент — тот, кто больше на лапу даст. Его малой — единственный, ради кого он пойдёт на всё.       — Он показался мне довольно дружелюбным, — разочарованно вздохнула Сёко.       — Я не видел ни его, ни Мегуми уже пару дней. Без малейшего понятия, будут ли они. Сильнее Тодзи только Рёмен, но сильнее он абсолютно во всём. Если поймёт, что под него копают — начнётся внеплановый геноцид.       — Я возьму его на себя, — повторил с нажимом Гето. — Узнаю через мафиози его траекторию.       Гето сидит полубоком, чтобы не напрягать повреждённую ногу, и Сёко замечает в его глазах нечеловеческую усталость. Да даже лёгкие синяки под глазами выдают его с потрохами. Сёко безумно хочет ему помочь, хочет вывезти отсюда, спрятать от руководства, правительства, целого мира, но понимает: это просто невозможно.       Сёко пересаживается ближе к Гето, берёт его руки в свои, вызывая у него лёгкое смятение. И Гето пропадает: её руки всё такие же ухоженные, такие же девичьи, такие же маленькие и слишком мягкие для врача.       Она проводит пальцами по его выступающим под полупрозрачной кожей синим венам и рассматривает кисти рук, отмечая необычайную бледность покровов, свежие царапины от ногтей и синяки на костлявых запястьях. Пальцы Гето подрагивают, но он старается расслабиться, потому что в кои-то веки его ладони держит Сёко, а не один из ублюдков, желающих получить услугу. Его старая верная подруга, которая всегда знала, как поддержать его в трудную минуту.       Она единственная пришла к нему с горой еды после той ужасной ссоры с Годжо. Единственная увидела его таким подавленным, печальным, жалким… да что там жалким — уничтоженным. Но она знала, что и Годжо не лучше: сучонок гулял без продыху, пытаясь заполнить пустоту, внезапно появившуюся за все годы отношений. Никто из них не хотел хоронить эти десять лет совместной жизни. За них это сделала миссия в Америку.       Годжо косится на эту картину и фыркает. И непонятно: то ли пренебрежительно, то ли с обидой. Гето даже пальцем не позволил бы ему к себе прикоснуться.       — Пожалуйста, не делай того, что тебе не под силу, — Сёко старается подбирать слова. — Мы здесь, чтобы завершить твою миссию. Ты нужен нам живым. Если ты хочешь быть приманкой для Двуликого, я категорически против.       Гето сжал её руку так сильно, как только мог, и посмотрел в беспокойные карие глаза.       — Я хорошо понимаю, что делаю, и иду на это добровольно.       — Мы можем тебя…       — Вы с Кенто точно нашли друг друга, безнадёжные оптимисты, — Гето тихо засмеялся, понимая, что она хотела сказать. — Зачем эти пустые обещания? Ты же как никто знаешь, что не из каждой войны можно выйти победителем, а я свою уже давно проиграл.       Он осторожно высвободил свои руки и спрятал в рукавах, с трудом выпрямляясь в кресле.       — Я давно угробил свою жизнь на то, что этого явно не стоило. Вернуть назад прошлое или что-то изменить мне не под силу, но я хочу исправить то, что возможно, сейчас. Можете считать это прощальным подарком или последней волей. Я прожил плохую жизнь, но не хочу, чтобы она так и осталась бессмысленной.       — «Явно не стоило»? Ты теперь так это называешь?! — Годжо ядовито оскалился. — Все десять лет наших отношений, от которых ты сбежал сюда! Да тебе даже духу не хватило лично со мной расстаться. Ты просто воспользовался удобным случаем!       — Если бы я хотел с тобой расстаться, мне бы хватило на это сил, — Гето хрипло засмеялся, устало жмурясь. — Тебе такое в голову не приходило?       — Не приходило, потому что ты всегда вел себя как девочка, Сугуру. Даже сейчас одет, как девочка, в платьице, осталось только хвостики заплести, — он тихо огрызнулся в ответ, развернувшись лицом. — Ты всегда был сильным, но толку, блять, с твоей силы, если ты, сука, правильный до мозга костей. Омерзительно правильный. Если бы ты хоть раз был сильным со мной, я бы, может, и не гулял так.       Сугуру улыбнулся ему, совершенно не обижаясь на оскорбления.       — Если жизнь подарит нам шанс, мы ещё поговорим об этом, Сатору. Я с радостью обговорю с тобой наши отношения, но не сейчас.       Сатору злобно шипит на него, но подобрать колкости для ответа уже не получается.       Годжо совершенно так же злился и пять лет назад, когда в очередной раз пытался расшевелить Гето на какой-нибудь бесстрашный поступок. Он лишь хотел снова увидеть в нём того самого человека, которого когда-то полюбил: сильного, несгибаемого, решительного. Годжо надеялся, что серьёзное задание заставит Гето стать твёрже по отношению к нему. Заставит наконец-то прекратить спускать всё с рук.       Годжо помнил их последний день вместе так, словно это было вчера: Сугуру почти не говорил с ним, с хмурым лицом собирая свои вещи. Иногда лишь отлучался покурить, чтобы успокоить натянутые до предела нервы. Казалось, достаточно было одной искры, чтобы всё взорвалось к чертям.       Этой искрой стала последняя ссора в терминале аэропорта перед самым вылетом. Годжо просто сорвался, высказывая ему всё, что накипело за столько времени. Его совершенно не устраивали отношения, в которых он не чувствовал себя нужным. Гето давал ему всё и даже больше, но этого оказалось недостаточно. Годжо видел такую щедрость неискренней и во всем искал подвох. В каждом слове, жесте, взгляде.       Он всё время искал то, что можно было бы прикрыть подобным поведением. Другого любовника, любовницу, ещё одну семью, тайную жизнь, маленьких детей — что угодно, лишь бы этим можно было оправдать неправдоподобно хорошее отношение. К Годжо никто больше так не относился, даже его собственной семье было на него плевать. А Гето оказался чересчур правильным и понимающим, о чём Годжо и поспешил ему сообщить, обвинив в том, что тот наверняка держит в запасе кого-то ещё, раз так быстро согласился на задание в другой стране.       Он не хотел слушать никаких доводов и оправданий, ещё и врезав Гето со злости напоследок так, что разбил нос. Тот в долгу не остался, устав от постоянных нападок и беспочвенных обвинений. Гето не стал кричать в ответ или выяснять отношения при всех: молча сломал ему запястье, взяв на захват после удара, и отправился к нужному выходу на посадку. Именно тогда Годжо крикнул ему в ответ «можешь не возвращаться» под аккомпанемент возмущений Сёко, которая тоже пришла проводить друга.       Но, несмотря на все громкие слова, он до последнего надеялся на его возвращение.       И сейчас, обретя утраченное вновь, Годжо не хотел его отпускать. Эти отношения сложно было назвать правильными или построенными на взаимоуважении. Любовь в них хоть и присутствовала, но каждый видел её по-своему, до полярного разной. И лишь сейчас, пять лет и километры чужих простыней спустя, Годжо понимал, кому он по-настоящему был нужен.       Гето до сих пор считывает его как ребёнка.       Да, Годжо переспал с Сукуной, отсосал ему и вышел живым из кабинета, прихватив с собой полезные сведения. Но, несмотря на секс и незабываемые ощущения, он не стал Сукуне нужнее. Сукуна взял его просто потому, что захотел. Сукуна воспользовался предложением и получил своё удовольствие, испробовав его на каждой горизонтальной поверхности кабинета, к утру закончив и вертикальными. Сукуна научился охуенно трахаться, но никогда не научится любить.        Годжо опускает взгляд, хрустит пальцами и отбирает молча чертежи, изучая напоследок тайные ходы, задний двор и этажи. Косится на Нанами, который стоит посреди комнаты и слушает их душещипательный диалог, и понимает, что единственный в комнате, кто знает Сукуну дольше всех — этот непоколебимый шериф.       Нанами растрепал свою укладку в прах. Он внимает каждому слову этих двоих; его желваки гуляют. На нём не совсем аккуратно лежит офицерская форма, значок перекошен, и Годжо успевает при плохом освещении разглядеть, что у Нанами под воротником синяк. Ну, не синяк — засос. Годжо глянул на Сёко, которая всё ещё безуспешно пытается уговорить Гето не делать глупостей, и замечает: прямо сбоку, чуть дальше от уха, виднеется идентичный тёмный засос. И скрывают его только волосы и высокий воротник хлопковой рубашки. А рубашка, между прочим, ей вообще не по размеру.       Под столом он замечает, что её джинсовый комбинезон с юбкой задрался и показывает абсолютно свежую повязку, что Годжо совершенно не удивляет. Сёко успела рассказать ему всё, что случилось на покере, когда они оба наконец-то смогли встретиться после суток отсутствия.       Годжо закидывает ногу на ногу, шмыгает носом и громко щёлкает пальцами, привлекая внимание к своей прекрасной персоне. Изучать чертежи он не перестаёт, демонстративно показывая, что разговор по душам прекращается.       Нет, Годжо искренне переживает за Гето, но показать это будет для него огромным признаком слабости.       А слабаком Годжо себя не считает.       — Вернёмся к началу: я знаю про вечеринку больше вашего, — горделиво поднял палец Годжо, не сводя взгляд с чертежа. Чтобы не видеть, как именно на него прямо сейчас смотрит Гето. — Охрана будет только у входа, на заднем дворе и по всему первому этажу. Будет ли там Сукуна? Да. Будут ли там его люди? Тоже да.       — Это будет тот ещё номер, если на подобное торжество заявятся все его уголовники полным составом. Обычно Рёмен предпочитает являться только в компании Мегуми, а подобный поворот не предвещает ничего хорошего, — Нанами устало трёт переносицу. — Ты уверен, что другие участники банды будут присутствовать?       Годжо недовольно фыркает и упрямо смотрит на чертежи.       — Я своими глазами видел записи. Или хочешь сказать, что шмар Сугуру пускают охотней, чем людей Сукуны?       — Дорогой мой Сатору, тобой называемые шмары с помощью своей работы заводят полезные связи, оказывая особое внимание нужным клиентам. Как ты, только за деньги, — тихо рычит Гето, явно не оценив такие слова в адрес своих подопечных. — Их в лицо знает каждый охранник, и одного слова любой моей девочки будет достаточно, чтобы тебя под руки вывели с мероприятия.       Годжо закатывает глаза, дёргает чертежи, закидывает ноги на стол.       Он неосознанно вспоминает и потрёпанную записную книгу, которую чуть позже нашёл в том же столе, стоило Сукуне отлучиться покурить в очередной раз. На последних желтоватых страниц с пометками он как раз обнаружил забавную закладку из помятой визитки с полустёртым крестом и адресом. Над адресом расположилось совершенно незнакомое имя: Юта Оккоцу.       — Окей, пусть будет по-твоему, но в письмах Сукуны было сказано, что твои девки по-любому будут нужны, чтобы «обеспечить полное взаимопонимание с бизнесменами для благотворного сотрудничества». Он тебе ещё не сказал?       — Это тоже не новость, я получаю заказы на многие мероприятия. Но пока подтверждения не было, — Гето сел на стуле ровно и сложил руки на столе. — Меня всё ещё ожидает диалог с ним. Скорее всего, потребуются ещё и наркотики.       — Потребуются. Об этом там тоже было. Что-то про образцы и мексиканцев. Я не успел дочитать до конца.       Сёко даже не хочет задавать дополнительные вопросы. Она просто глубоко выдыхает, зарывается пальцами в чёлку, тормошит у корней, пытаясь переварить происходящий пиздец. Кажется, даже она прямо сейчас начинает поистине беспокоиться уже абсолютно за всех, а не только за Годжо.       Всего лишь один ебучий квест. Ради беззаботной старости и поездки в Германию ради самого популярного пива Berliner Weisse… столько о нём слухов, о кислом немецком пиве, что хочется самой попробовать.       — Вечеринка начинается в восемь вечера и заканчивается в час ночи, — продолжил Годжо, игнорируя взглядом всех. — Дресс-код: «black tie».       — В прошлый раз был «cocktail attire»… — задумчиво сказал Нанами. — Видимо, гости и вправду важные.       — Меня больше волнует, почему мы об этом узнаём через него, — раздражённо вклинился Гето, потирая переносицу. — Кенто, почему Двуликий до сих пор с нами не связался?..       — Не знаю. По-хорошему, с нами должны связаться уже, — Нанами обошёл Гето и подошёл ближе к Годжо, прекрасно замечая, как отменно тот отыгрывает роль инфантильного ребёнка, только на него это вообще не работает. — Сатору, что ты ещё узнал?       — Ну… Сукуна хочет сделать Мегуми предложение.       И Нанами, и Гето, и Сёко так резко затихли в одночасье, что Годжо оглянулся по сторонам от затянувшегося молчания. Нет, Нанами и Гето в курсе, что между ними не просто связь, но не догадывались, что они ещё и трахаются. Только теперь, судя по всему, будут делать это в сомнительном «браке», от которого Тодзи явно не будет в восторге. Нанами уже представляет, как Тодзи будет беситься от этой ебучей связи… И, что самое забавное: Тодзи, как сын и просил, никому об этой связи не говорил.       Гето вообще не понимает, как Сукуна, имея такую тесную связь с пацаном, трахает других. Он с запозданием смеётся, поворачиваясь к Годжо.       — Надо же… У него под крылом такой талантливый малый, а выебал он тебя, — Гето усмехается с горечью, пряча боль за напускным отвращением. — Неужели ты до сих пор не видишь истинную цену своего поступка? Не видишь, как низко пал?       Гето с ювелирной точностью давит на самое уязвимое место, заставляя чувствовать себя провинившимся ребёнком. Тем самым, которого с удовольствием тыкали лицом в каждую ошибку.       Годжо молчит, кусая щёки изнутри. Позади Годжо стоит Нанами и молча смотрит на Гето, понимая, сколько же за его словами кроется беспокойства. Нет, Нанами совсем не дурак и, как для шерифа, владеет прекрасными знаниями в языке тела: эти двое до сих пор на друг друга обижены ровно настолько, чтобы постоянно ругаться, но при этом всё ещё хотеть наладить контакт. Но ни упрямство, ни потерянные четыре года не дадут им сделать это так быстро. Это не то место, где можно спокойно выяснить свои отношения.       И Нанами понимает Годжо: молчать — самый выгодный для него вариант. Ни один человек не забудет другого, прожив с ним целых десять лет.       — За столько лет ни на йоту не изменился, — Сугуру откровенно провоцирует, не имея возможности ударить первым. — Так и прыгаешь по чужим постелям в поисках быстрой наживы и дешёвого удовольствия. Только ты, только твоя персона…       — Давай, Сугуру, сцеди весь свой яд, — щетинится Годжо, говоря вымораживающим тоном. — Давай. Прямо сейчас. Потому что, пока ты не закроешь свой рабочий рот, я не смогу рассказать тебе ёбаную информацию.       — Нет, ты расскажешь её мне, — вклинивается Нанами и кладёт руку на плечо Годжо; тот уже не пытается сбросить её с себя. — Во время секса ты что-то ещё узнал?       Гето не понимает, почему Нанами говорит об этом настолько спокойно.       — Да, приходил Наоя, — Годжо смотрит на шерифа и мысленно благодарит, что тот его слушает. — Я разговор наполовину подслушал. Там было что-то вроде «пиздец у тебя лицо»… и да, Кенто, я знаю, что у него было с лицом.       Нанами просто молча улыбнулся, пожав плечами: Сёко всё рассказала.       — Не отрицаю: я сломал ему нос и наверняка скуловую кость.       — Кенто, я тебя понимаю как никто другой.       Годжо молча обернулся на Гето. Тот сидел настолько расслабленным из-за опиума, что конфликт исчерпал себя, даже не начавшись. Раздражение улеглось так же быстро, как и вспыхнуло. Его глаза полуприкрыты.       — Но ещё я приглашён Сукуной лично, — и тут они внезапно распахиваются. — Он сказал, что пригласительное не понадобится.       — Вообще не удивлён, — устало вздыхает Сугуру, опуская взгляд на свои ноги.       — Что ещё ты от Наои слышал? — Нанами всеми силами пытается снизить накал. — Почему ты не смог полноценно подслушать?       — У меня было мало времени после того, как он меня оставил, — Годжо ссутулился, Нанами убрал руку. — Я быстро начал копошиться по кабинету. Нашёл только кучу хлама, пригласительные и обручальные кольца. Но также я нашёл и его перстень, который ему подарил малой очень много лет назад. Явно любовный подарок. На перстне были цифры: двенадцать и двадцать два. Прятался перстень под двойным дном и в закрытом на ключ шкафчике. Я почти уверен, что это — тот самый код от сейфа, который Сугуру за столько лет не смог найти.       Нанами наконец-то сел за стол. Ему срочно нужно выпить что-то крепкое.       — Это дата рождения Мегуми. Он родился в шестидесятом, двадцать второго декабря, — Нанами вновь ерошит блондинистые волосы. — Если это и есть код от сейфа, то это… крайне безрассудно с его стороны. Непохоже, чтобы он сильно любил парнишку, но при этом на перстне дата его рождения… Мне на это нечего сказать.       Годжо откинулся на спинку стула, глубоко выдохнул.       — Что ещё ты узнал? — спросил Нанами.       — Я уже всё рассказал.       — И во время секса Рёмен ничего не вбросил? Если, конечно, на него человеческий фактор действует.       — Ничего полезного, — Годжо качает головой.       Сёко даже не пытается влезать в этот диалог, закуривая новую сигарету и перебивая аромат благовоний. Она заметила синяки на его щеках от пощёчин и на шее от удушения, но не стала донимать Годжо вопросами. Захочет — сам расскажет.       — Нам нужна одежда и какой-то транспорт, — начала Сёко. Мужчины одновременно оглянулись на неё. — У нас с собой нет ни вечерних костюмов, ни платья. К тому же, с моей раной вряд ли получится идти на каблуках.       Она и сейчас-то ходила только потому, что Кенто принёс ей с десяток таблеток обезболивающего, которые позаимствовал, когда Сугуру уснул после курения.       — Махито отдаст тебе одно из своих платьев, — тихо отвечает Гето. — Я попросил её выбрать самое приличное и чтобы подошло по размеру. Не переживай об этом.       Он ненадолго замолчал, хмурясь и кусая губы, словно размышляя, стоит ли вообще об этом говорить. Но всё же поднялся с места и, прихрамывая, направился в смежную комнату. При друзьях Сугуру не видел смысла скрывать своё состояние, потому что и без того едва получалось идти.       Он вернулся минуты через три, держа в руках несколько непрозрачных баночек и кисти, после чего поставил их на стол прямо перед Годжо.       — Сатору, возьми с собой. Твои синяки лучше спрятать, чтобы не вызывать лишних вопросов у охраны.       — Ты уверен, что это поможет? — Сатору скептически глянул на него.       — Поможет. Я всегда хорошо прятал свои синяки, — Сугуру улыбнулся ему в ответ, но садиться за стол не стал, возвращаясь в ту же комнату.       — Насчёт транспорта не беспокойтесь, я возьму это на себя, — продолжил после его ухода Кенто, обращаясь к Сёко. — Вы с Сатору поедете вместе, за вами приедет мой человек. Адрес ваш я знаю. Мы с Сугуру доберёмся по отдельности, он должен присутствовать там гораздо раньше.       Годжо слабо усмехнулся на их переглядывания, но комментировать не решился. Ладно, они реально переспали, ладно.       — Окей, без проблем, — Годжо уселся на стуле поудобнее, хлопая в ладони, чтобы обозначить конец рассуждений. — Это всё?       — Не совсем, — Гето вернулся вновь, но уже со странной золотисто-красной коробкой, украшенной чёрными иероглифами, в руках. — Я едва не забыл.       Он вручил эту коробку шерифу, аккуратно придерживая, чтобы не повредить содержимое.       — С днём рождения, Кенто. С тридцатилетием.       Кенто неодобрительно посмотрел на него, но подарок принял, кивая в знак благодарности.       — Ты же знаешь, что не стоило. Но спасибо, Сугуру, — Нанами поставил коробку на стол и поднялся для того, чтобы обнять Гето.       — Что это такое? — Годжо с любопытством прищурился, потянувшись через стол к коробке, чтобы рассмотреть иероглифы. — Ликёр…       — Не совсем, — Гето слабо покачал головой в чересчур крепких для его состояния объятиях. — Это маотай — традиционный китайский напиток. Он похож на ликёр по консистенции, но его принято считать водкой. Сложно было достать его за пределами Китая.       Об очень кусачей цене он предпочёл умолчать, дожидаясь, пока его отпустят. Всё-таки связи с Триадами — полезная штука.       — Мы можем открыть бутылку здесь? Мне было бы неловко пить его одному, — Нанами отпустил Гето и вернулся в своё кресло. Сбоку тут же прижалась Сёко, покидая своё место, и оставила поцелуй на щеке и шепча короткое поздравление на ухо: если бы не Сугуру, она бы и вовсе не узнала.       — Конечно, но у меня нет подходящей еды для закуски. Это достаточно крепкий, — Гето согласно кивнул, нервно поглядывая на Годжо, — и весьма коварный напиток. Опьянение приходит неожиданно, может стать плохо. Я попрошу кого-нибудь из свободных девочек хотя бы заварить чай.       — Не смотри на меня так, Сугуру, я не собираюсь присоединяться к вашему алкогольному веселью, — тот криво усмехается, зачёсывая пальцами назад свои неестественно светлые прядки. — А дорогому шерифу Кенто всего наилучшего.       — Спасибо, — Нанами сдержанно кивнул. — Я бы не хотел уделять столько внимания этому дню, но Сугуру постоянно напоминает.       — Ты и своей жизни скоро внимание уделять перестанешь, — огрызнулся недовольный упрёками Сугуру, отходя к телефону и набирая нужный номер, чтобы принесли чай.       — Не перестанет, я обещаю, — Сёко потушила сигарету о пепельницу и обняла Нанами за плечи, потянувшись к нему, чтобы компенсировать разницу в росте.       В какой-то степени Годжо и рад за неё, и не понимает, почему всё произошло так быстро и она уже вешается ему на шею.       Нанами, кажется, впервые за всё это время улыбнулся, приобнимая её за талию в ответ. Эта удивительная женщина — спокойная гавань, которой ему так долго не хватало. Кажется, судьба подарила ему лучший подарок ко дню рождения.       Примерно через четверть часа после звонка в кабинет заходит Махито с подносом, на котором стоит фарфоровый чайный сервиз. Она ставит поднос на стол и, игриво подмигнув Годжо, уходит. Гето уже успел принести небольшие пиалки для алкоголя. Они похожи на уменьшенные копии тех, что подали для чая.       Годжо осматривает поднос на наличие сахарницы и, не обнаружив искомое, недовольно фыркает в сторону Гето.       — Опять твоя невыносимая горькая гадость?       — Не стоит оскорблять напиток, если не умеешь его ни готовить, ни пить, — Гето ставит перед ним сахарницу, совсем не подходящую к сервизу, зная, что тот не успокоится, пока не превратит свой чай в сироп.       — Ты всегда готовил его отвратительно, — Годжо фыркает на него, когда тот усаживается рядом.       Гето не хочет портить вечер и просто старается на него не смотреть. Молча разливает зелёный чай, пока Нанами открывает бутылку со странным алкоголем. К запаху благовоний и сигарет добавляется аромат трав, фруктов и… соевого соуса. Годжо удивлённо наблюдает за тем, как шериф наливает маотай в пиалочки поменьше. Прозрачный алкоголь пахнет настолько странно, что Годжо замирает, настороженно его рассматривая, но он не может назвать этот запах неприятным.       Ему и самому хотелось бы попробовать хотя бы немного, но в памяти ещё свежи последствия от выпивки из салуна. Истязать свой организм во второй раз Годжо просто не решается, поэтому молча добавляет сахар в свою пиалу с чаем и наблюдает за тем, как пьют другие.       Он вновь засматривается на Гето, который начинает улыбаться после третьей порции. На его бледных щеках появляется румянец, делающий его похожим на себя юного. Годжо терзают муки сомнения, что же он больше хочет сотворить с этими щеками: помять их как у кошки, погладить, поцеловать или всё-таки отхлестать за всё пройденное. Но сдерживается, запивает желания чересчур сладким чаем. Пытается отвлечься ещё и сидящей напротив Сёко, которая обнимает Нанами и искренне ему о чём-то шепчет с улыбкой; Нанами поддерживает разговоры, сам подливает, совсем не смущаясь.       Годжо тоскливо от сцены, потому он так же не может. Его поза расслаблена, но сам он всё ещё смотрит на профиль Гето, на его усталые и затуманенные наркотиком глаза. Гето не вклинивается в разговор, а молча слушает, улыбаясь. Реакция Гето замедляется ещё сильнее, и вскоре тот совсем замирает на месте и сползает в кресле, пристроив голову на плече Годжо.       А Годжо и вовсе не против, хоть и чертовски удивлён. Где-то в глубине души он хотел этого и был рад, но радость омрачало лишь то, что Гето делал это все не на трезвую голову. Вряд ли он с ясным рассудком засунул бы свою блядскую гордость поглубже и просто так прижался поближе, вот так вот спокойно засыпая. Годжо был почти счастлив.       Гето уснул так крепко, что даже звонок стационарного телефона его не разбудил. Нанами отреагировал быстрее, подойдя к столу и сняв трубку. Похоже, звонили не по внутренней линии.       — Алло?

***

      Сукуна обожает своё солнце до такой степени, что помнит Мегуми ещё совсем опёздышем.       Это было порядка семнадцати лет назад, когда Сукуна был ещё моложе и горячее, но всё таким же конченым.       Сукуна и Тодзи никогда не были знакомы, пока их не свело ублюдское стечение обстоятельств: Тодзи получил на него заказ за пятизначную сумму. Тодзи был на дне пищевой цепочки, на его шее сидели два ребёнка, которые постоянно нуждались в крыше над головой и хорошей еде. Ему пришлось взяться за это дело и пойти за Сукуной в отель, ведь у того была встреча с главой бразильского мафиозного клана. Сукуна ни разу не слышал о существовании Тодзи Фушигуро и что тот считается охуенным мужиком, который выполняет свою работу за баснословные деньги, и посчитал, что он ни разу не хуже.       Тодзи был пойман с поличным: он заполз в номер Сукуны в пять утра, надеясь тихо его устранить, но тот уже сидел в тёмном углу в кресле и целился Тодзи в лицо. Так и прошла их первая встреча: с дулом, направленным меж зелёных глаз.       Та роковая ночь и стала для Тодзи счастливым билетом: он стал большим исключением Сукуны, потому что нашёл в себе достаточно мужества забраться к нему в номер. Сукуна благородно предложил работать на себя, заставив подписать невыгодный для Фушигуро договор, и взамен на свободу позволил получить кучу бабла, кров и прекрасный оружейный бизнес. Тодзи потребовался час обсуждения условий, в которых его дети будут в полной и стабильной безопасности.       Тодзи — тот мужик, о которого ты скорее разобьёшься, чем порежешься.       А вот его сынишке — Сукуна в этом полностью уверен — хватит одного только взгляда, чтобы «порезать» любого.       Эти голубые омуты с лёгкой зеленцой, ещё совсем чистые и ничего не понимающие, смотрели на Сукуну одинаково хмуро каждый раз. Тодзи безумное количество времени находился в разъездах, потому что пахал как конь и решал за Сукуну его проблемы в других штатах, — именно за этот период времени Тодзи и стал самым известным хедхантером. А сына оставлял на попечение или бордельным шлюхам — потому что женщины, — или старым знакомым. И Сукуна быстро вынюхал, когда сопляк остаётся без особого присмотра.       Сукуна в тот день должен был ехать в центр Остина на встречу к главе синдиката в роскошный ресторан, чтобы незаметно его устранить. Ну как незаметно: прилюдно прострелить ублюдку челюсть, украсть акции и съебаться, прыгая в кабриолет к своим ребятам. Но он перенёс встречу на неделю из-за малолетки, который сидел перед ним на полу в гримёрной шмары и мазался её косметикой.       Сукуна появляется в борделе крайне редко, ему абсолютно неинтересно здесь находиться из-за уродливых рож вокруг, но эту гримёрную знает наизусть: здесь ошивается его ненавистная Махито, которой ещё не стукнуло и двадцати. Сукуна и Махито — почти ровесники, но Сукуна всегда её презирал и не раз говорил ей в лицо, что она достойна быть подстилкой для мужских неровных хуйцов. Махито приходится пускать его в гримёрную через «не хочу», обиженно кривляясь за спиной и зная, что Сукуне ничего не стоит убить её. Но он в какой-то мере шмару прощает из-за присмотра за малышом.       Мегуми тогда от силы было три года. И все эти «от силы три года» Мегуми чаще видел посторонних, нежели родного отца. Его глаза всегда отражали то невозмутимое понимание, до которого и некоторые взрослые не дорастут. Мегуми с ранних лет осознавал, где родился, кем родился и чей он сын. Сукуна подолгу смотрел на это малолетнее умное чудо в попытке найти то, ради чего каждый божий вечер прибегает к нему и вот так втыкает. Сукуне оставалось только присоединиться к его детским играм.       Мегуми уже умел разговаривать, спокойно ходил на своих двоих, прыгал и бегал, но всякий раз, стоило Сукуне сесть на корточки напротив, сам устремлял взгляд на его татуированное лицо и успокаивался. Красные глаза пялились неприкрыто, изучали, рассматривали. В руках Мегуми тушь и губная помада Махито: измазюкал себя дай боже. Сукуна еле-еле улыбается, аккуратно отбирая у ребёнка щёточку для ресниц, рассматривает её обломившийся ворс, и его собственные пальцы теперь пачкаются в туши. Мегуми смотрит на Сукуну, на тушь на его пальцах, а тот вновь переключает внимание на умные зеленовато-голубые глаза, поправляя розовые волосы назад.       — Как тебя зовут, мелочь? — Сукуна знает ответ: он просто хотел выстроить с мальцом доверительные отношения.       — Мегуми Фушигуро.       — Мегуми, а ты знаешь, где сейчас твой папаша? — Сукуна указывает на него тушью. — Тебе он не говорил, почему его уже неделю нет, а ты ночуешь в притоне, на диване у грязной шлюхи?       Сукуна никогда не отличался тактичностью, и Мегуми не стал для него большим исключением. Даже в том возрасте.       — Он говорил, что много работает, чтобы… Чтобы мы хорошо жрали!       Сукуна хмыкает. Да, это в стиле Тодзи.       И только спустя года четыре Сукуна начал уважать его папашу, но не как примерного отца, а как хорошую исполнительную единицу: что ни прикажи — выполнит. Только если в этом не будет замешана собственная семья и за это прекрасно заплатят. Тодзи — самый дорогостоящий человек, которого он только умудряется держать у себя за его бесценный опыт, умения и талант. Но вскоре Сукуне перестали быть интересны таланты Тодзи. Гораздо больше ему стал интересен его ребёнок.       — Ну да, твой батя прав. Он слишком много работает, — Сукуна на корточках подбирается ближе к ребёнку; Мегуми не боится. — Скажи честно: скучаешь по нему?       — Он мне обещал игрушку, когда домой вернётся… — говорит малой. — Папа сказал… что привезёт плюшевую собачку.       — Собачку? — вздёрнул бровями Сукуна. — Ты любишь животных?       — Да… собаки очень крутые.       Сукуна помнит, каковы были эти красивые глаза, даже спустя много лет. Помнит своё солнце ещё с сопливого возраста. Помнит до сих пор первый мат Мегуми, первый выпитый им алкоголь — строго под его присмотром, — первые искренние слёзы. Помнит первый с ним поцелуй, секс, объятия, переплетённые пальцы в уютной постели, горячие и трепетные фразы, которые никто и никогда Сукуне не говорил. Сукуну всегда боялись и, следовательно, уважали. Он никогда не вызывал к себе высоких чувств, но мальчишка сам любил его и поддерживал в любых делах, даруя ему неземную уверенность, даже если он не прав. Если Сукуна в одиночку мог свернуть горы, то с Мегуми — перевернуть целый мир.       Сукуна пытался посещать школу и учиться, но всё было напрасно: его интересовало задирать других задир, унижать малолеток и огрызаться со старшими, но учиться — нет. Его выгоняли с треском изо всех школ. Детей делили по цвету кожи и «капле крови», и Сукуна с удовольствием пользовался этим, насмехаясь над неграми и азиатами до посинения. Его ненавидели, боялись. С ним постоянно хотели быть из-за его персоны. Сукуна хотел всё, но только не учиться среди такого мусора. Было не до этого: его обучали мафиози. Он сидел с этими людьми за одним столом, распивал красное вино, придумывая план свержения власти.       Уничтожая людей, которые хоть кем-то были, Сукуна зарабатывал себе очки влияния.       С городскими Сукуна начал водиться с двадцати, посещать цирюльни, знакомиться с коррупционерами. До двадцати пяти делал грубейшие ошибки в самых простых словах, но зато знал, сколько нужно людей, чтобы обнести ювелирный магазин или налететь на банк; сколько нужно тротила или динамита, чтобы поднять на воздух штаб конкурентов; сколько нужно боеприпасов, чтобы выиграть уличную войну. Сукуна знал слишком много, чтобы спать спокойно. Но он ко всему шёл один, своими силами, без, сука, чей-то помощи: родители его никогда не поддерживали, считая, что их сын превратился в ублюдка.       Его не любили по определению. Ему заранее прописали хуёвый сюжет и не позволяли делать хорошие вещи. И он предпочёл соответствовать этому званию, уничтожив в итоге собственную семью, которая цинично тянула его самооценку вниз.       Сукуна брал, делал, выигрывал. Но перед этим столько говна съел, столько раз не мог найти себе места и не знал, всё ли он делает правильно, что пришлось прогнуть весь мир под себя и своё виденье правильного.       Просто потому что он мог.       Сукуна отбирает женскую косметику с разрешения Мегуми и закручивает угробленную губную помаду, швыряя её позади себя, к двери. Сукуна не постеснялся упасть перед ребёнком на колени и схватить его за затылок, впервые прикоснувшись к мягким чёрным, совсем как у его упёртого отца, волосам. Сукуна смочил край своей чёрной рубашки и ласково — насколько мог — начал стирать с детской щёчки помаду и тушь. Мальчишка неприятно поморщился от чужой слюны, пытался что-то бурчать, но Сукуна был упрям. Если родной отец не мог выполнять свои обязанности, то Сукуна с удовольствием взял их на себя и заполнял пробелы в воспитании его сына, ненавидя при этом детей всем своим гнилым естеством.       Сукуна — не по своей воле — привязал свою помойную душонку к чистой душе ребёнка и так и не смог отвязать.       Тодзи и Сукуна почти не отличались отношением к Мегуми. Только если некоторыми нюансами, которые нельзя игнорировать: Тодзи не бьёт и не трахает сына, но при этом не воспитывал, не нянчился, не сидел с ним круглые сутки — это делал Сукуна, и делал это на протяжении всего его взросления. И поцеловал он Мегуми не сам. Парнишка в четырнадцать сам полез целоваться со словами: «Слабо научить?»       И Сукуна научил его всему.       И получил самого верного человека в своём окружении.       — А скажи-ка мне, Мегуми, сколько он уже обещает тебе игрушку?       — Долго.       Сукуна хмыкает.       — Хочешь, я подарю тебе собаку прямо сейчас? — Сукуна говорит шёпотом, чтобы несносный мальчишка вслушался в каждую гласную. — Сколько тебе собак? Две, десять? Большую, маленькую, плюшевую, настоящую?       — Больших и много, — не раздумывая ответил Мегуми со всей своей детской серьёзностью. — А вы же тот дядя Двуликий, да?.. Татуировки вас выдают.       Сукуна тогда не смог найти ни одного адекватного слова, чтобы быстро ответить. Ребёнок смотрел на него так, словно «дядя Двуликий» ничего плохого в своей жизни не успел сделать: ни убить, ни ограбить, ни предать.       — Мгм… Д-да. Я, кхм… тот самый дядя Двуликий. А откуда ты про меня знаешь?       — Мне папа рассказывал. Говорил, что вы плохой дядя.       — А что ещё папа говорил?       — Что вы убиваете людей и держите всех в страхе.       Сукуна понимает Тодзи сполна: защищать сына от дурной компании необходимо. Тодзи не соврал — тут не на что обижаться. Потому что Сукуна буквально вчера сжёг амбар семьи должника. Сукуна просто молча и с улыбкой продолжает вытирать детскую щёку от красной помады — он однажды эту ебучую Махито порвёт на британский флаг за постоянный беспорядок, — смотря Мегуми в глаза. Да, Мегуми для своих годов чертовски смышлёный.       В прошлый раз он застал Мегуми с отцовским пистолетом. Тогда познакомиться полноценно не удалось: Тодзи вернулся в здание раньше времени. Сукуна на случай такого казуса всегда оставляет себе открытым нараспашку окно или другой путь отступления. Он не особо горит желанием объясняться, почему нянчится с его ребёнком.       — Да, Мегуми, это я собственной персоной. Боишься меня?       — Нет, это очень круто! А я, когда вырасту, смогу стать таким же, как вы или мой папа?       Сукуну в тот момент передёрнуло, как от удара током. Мальчишке всего три года, а такие странные мечты…       — Не стоит. Наши профессии несколько отличаются друг от друга и не заслуживают такого милашку, — Сукуна ещё раз смочил край рубашки; ушёл на мелкий носик.       — Но…       — Твой любимый папаша занимается тем же, только законным путём и не убивает из ненадобности, а я — убиваю и иду против закона. Неужели ты хочешь стать уголовником в столь юном возрасте?       Сукуна разговаривал с ним как со взрослым человеком. Хотя почему, блять, как?       — Но вы ведь Двуликий…       — И Двуликий может подарить тебе столько собак, сколько ты захочешь, и даже больше, — перебил его Сукуна. — Но давай договоримся: ты никогда не пойдёшь по моим стопам, окей?        — Почему?       — Потому что тогда я буду вынужден найти тебя и сделать что-то очень… неправильное, — Сукуна запнулся, пытаясь не уводить тему в эту сторону. — Твоя безопасность очень важна для меня.       — Мне кажется, вы достаточно храбры и сильны… Почему вы делаете всё, что любви не заслуживает?       Сукуна не сразу, но осознал: именно тот день почти двадцать лет назад перевернул его Мир.       Мегуми верил в него, даже находясь ещё в ебучих подгузниках из трёх слоёв ткани, в которые обмотала его Махито, и понятно одно: шмары не настраивают малышню против Сукуны и ничего лишнего про него не говорят. И правильно, — неправильно, — суки дрянные, делают.       Дети слишком просты, наивны и чисты. Их души ещё не запятнаны — они попадают в Рай без очереди. Дети верят каждому брошенному слову, каждому жесту и каждой улыбке. Впитывают, — как кухонная тряпка жир и грязь, — пропускают через себя и переживают это всем сердцем. Но именно этот невинный ребёнок, которому просто не повезло родиться не в том месте и не в то время, Сукуну перестроил от самого фундамента. Мегуми в свои три года сделал из Сукуны то, чем он является по сей день.       Сукуна будет оберегать мальчишку до самой смерти. Прятать от всего шлака, убивать любого, кто посмеет до него дотронуться, но немного повременит, пока мальчишка достаточно подрастёт, чтобы дать ему всё, чего не было у самого Сукуны.       Мегуми, пуская слюни Сукуне в руку и терпя умывание от косметики, даже представить себе не мог, какие мощные слова бросил и как сильно эти слова придали юному Двуликому сил. Один ребёнок, сын охотника за головами, который тщательно скрывает своё прошлое и бережёт свою семью от любого криминала, сломал Сукуну надвое.       Сукуна стирает с Мегуми остатки туши, поправляет собственную рубашку и улыбается мальчишке. Мегуми смотрит на него, хмуря брови, склоняет голову и пытается прочитать эти жестокие красные глаза.       — Мелочь, для тебя, я — Сукуна в любое время суток. Ты ведь мне доверяешь?       Мегуми в ответ лишь улыбнулся и кивнул.       — А теперь скажи мне, солнце моё, каких собак ты любишь?       Любимое время суток Сукуны — раннее утро.       Это когда солнце вот-вот выглянет из-за горизонта и разбавит собой ночь. Так начинается новый день, открывается следующий цикл жизни. Сукуна очень символизирует это время суток. Убил на рассвете — сделал одолжение. Подарил чистую, безгрешную жизнь при новом солнце.       Только Сукуна, только роскошная природа, только пятиметровый стог сена и крепкая сигарета.       Сукуна лежит на стоге и курит. На безопасность ему насрать: стог не полыхнёт, поэтому пепел он сбрасывает себе между ног, в траву. Стог — довольно неплохое приспособление, чтобы скоротать зарю и наблюдать, как солнце лениво просачивается меж хвойных деревьев, которые он должен был сжечь дотла ещё несколько лет назад, чтобы построить огромную баптистскую церковь для граждан. Конечно же, Сукуна не из собственного добродушия должен был это сделать, а потому что на него давил губернатор. Мол, если хочешь быть тут хозяином, то соответствуй. Но Сукуна не хозяин — Сукуна тиран, и так ему нравится даже больше. В итоге церковь не была построена, а лес продолжил жить своей жизнью.       Сигарета недурно расслабляет его. Сукуна без понятия, сколько точно сейчас времени, но если судить, что он вышел из салуна почти в четыре, когда отпустил Годжо, то сейчас около половины пятого утра. Сукуна делит между дзеном и собой сигарету Marlboro, перед этим скурив ещё три. Сукуна не помнит, чтобы так жадно курил.       В волосах путается сено, под ногами мешаются мелкие камешки, а где-то справа мерзко пищат сверчки и жужжат комары. На нём зауженные чёрные джинсы, красная рубашка, расстёгнутая на три пуговицы, а в кобуре лежит без дела массивный револьвер. Синева ночного неба начинает медленно разбавляться солнечным светом, совсем как краски художника на холсте.       Сукуна стряхивает пепел между ног, хрустит позвоночником, закусывает фильтр. Наверное, стоило с собой взять бутылку отменного привозного рома и распить, раз уж его солнце задерживается.       — Я знаю, зачем ты повёл его на второй этаж.       Или не задерживается.       Сукуна шумно выдохнул и скосил взгляд влево, замечая Мегуми в своей собственной футболке, про которую успел забыть, в шортах до коленок и со спортивной сумкой на плече. На дворе самый разгар лета, и Мегуми наконец-то может выбраться из своей «рабочей» формы и надеть нормальную летнюю одежду. Сукуна хмыкает, делая затяжку.       У Мегуми сонная физиономия. Причёска стала совсем хаотичной, теряя привычный вид. Сукуна улыбается, придерживает сигарету пальцами и похлопывает по сену рядом с собой, вновь отворачиваясь в сторону леса.       — Иди ко мне. У нас ещё есть время.       — Не отмалчивайся! — гнёт свою линию Мегуми. — Ты опять кого-то трахнул, ещё и сделал это почти что у меня перед носом!       Сукуна продолжил спокойно курить, повторно похлопав по стогу.       — Ты огорчён?       — Нет, прям сияю от счастья!       — Будто ты только сейчас узнал, что я не верен тебе.       — Что в залётном такого, Сукуна?       Мегуми очень хочет злиться, но не может. Сукуна пожимает плечами, но никаких пояснений не даёт.       Мегуми кидает в стог спортивную сумку, пытаясь спровоцировать хоть какую-то реакцию.       — Почему ты это делаешь? Наказать пытаешься?       — Нет.       — Я тебе противен?       — Нет.       — Зачем мне твоя защита, если ты меня не любишь?       — Не говори глупостей.       — Тогда за что ты так со мной поступаешь, за что?!       Сукуна знает ответ, почему он так поступает со своим солнцем и почему продолжает это делать. Но юная голова — двадцать лет — ещё не сможет переварить изобилие такой сложной информации, поэтому Сукуна не перенапрягает. Когда-то Сукуне было и четырнадцать, и семнадцать, и двадцать, поэтому он понимает его полностью. К несчастью, подавленные эмоции не умирают.       Но Сукуна в ответ всего лишь пожимает плечами, смотрит в небо и жадно курит. Безусловно, это был чертовски дикий, грязный и агрессивный секс, которого у него слишком давно не было. Он даже отрицать не будет: было охуенно до поры, пока карты не были раскрыты. Это была исключительно воспитательная беседа с элементами эротики и глубокого горлового, но не более. Мегуми незачем уж так преувеличивать.       Но с проблемами по порядку.       Мегуми и не ждал вменяемого ответа, а устраивать Сукуне допрос с пристрастием у него сейчас нет настроения. Почти семнадцать лет Мегуми живёт бок о бок с ним, знает все его гадкие привычки, пищевые и алкогольные пристрастия, но он никогда до конца не сможет его понять. Сукуну просто невозможно понять, его невозможно принять, но Мегуми как-то смог.       Мегуми смог принять Сукуну полностью — таким, какой он есть. И тут не играет факт, что он его воспитал: Сукуна всегда держал Мегуми на коротком поводке, помогал различать добро и зло, но при этом был очень строг и даже порой жесток с ним. Потому что вместе с Мегуми рос и его гадкий характер, который нереально укротить. Его хамство и напористость всегда Сукуну и подкупали, и пиздец как раздражали, потому что они и на него самого распространялись.       Тодзи не особо осознавал весь ужас ситуации до шестнадцатилетия Мегуми, но потом, стоило только увидеть, как Сукуна взасос целует его, истекая чужой кровью так, будто искупался в ней, пазл собрался воедино. Трупов было, наверное, штук восемь — Тодзи сбился со счёта, отступая назад от той сцены.       Тогда Сукуна и Мегуми были в «небольшой» ссоре. Мегуми решил проявить самостоятельность, устроившись барменом в хороший отель. Но управляющий — маскулинный мудак — решил, что очень уместно будет назвать Мегуми смазливым и латентным. А через три дня ни от управляющего, ни от его семьи, ни от самого отеля ничего не осталось.       Мегуми стоило просто показать пальцем.       — Ты ни в чём не виноват, солнце моё, — спокойно отрезал Сукуна, но продолжил мять сено рядом с собой. — Иди ко мне, ну же.       Это бессмысленно.       — Мне нужно ещё ждать отца, — попробовал отвертеться Мегуми, зябко передёрнув плечами. — За нами должна приехать машина.       — Это ни капли нам не помешает. Иди сюда, пока не заставил.       Сукуна слегка отодвигается в сторону, освобождая место для Мегуми. Тот садится рядом, не облокачиваясь на стог спиной. Перед ними — буквально в пятнадцати метрах — херовейшая дорога из щебня, огибающая плешивый лес, в котором толком не осталось зверей. Сукуна их не трогает: животные — не люди, а вот люди — те ещё животные.       Под футболкой Мегуми гуляет свежий ветер, острые позвонки натягивают ткань. Тот оборачивается на Сукуну и рассматривает его изящные татуировки, которые видит с раннего детства и знает каждую наизусть, его расслабленное лицо, вытянутое тело и выглядывающий из кобуры револьвер. Мегуми — заложник своих же чувств, и он не хочет это прекращать. Сукуна стал для него лучшим другом, напарником, наставником, любовником, защитником. Но в первую очередь Сукуна — деспот. Ему свою карму уже не отбелить даже фактом, что Мегуми под его крылом порядка семнадцати лет. В каком-то смысле Сукуна стал ему роднее отца.       Мегуми глубоко выдыхает, смотрит на профиль Сукуны, потом вновь на лес.       — Я уезжаю в Луизиану, в Новый Орлеан, — тихо сказал Мегуми, всматриваясь вдаль. — И я не знаю, сколько меня не будет.       Сукуна знает один факт уже семнадцать лет: у него только одно уязвимое место. И это «уязвимое место» прямо сейчас сидит слева от него и сутулится.       — Мне стоит напоминать, зачем я туда еду? Я пытался сказать тебе об этом перед покером, но ты отвлёкся.       — У тебя умирает сестра. От пневмонии.       Звучит просто пиздец.       Мегуми кивнул и упал спиной на стог, приминая сено своим весом. Сукуна тут же оборачивается на него и смотрит на волосы Мегуми вперемешку с сеном. Сукуна делает последние крепкие затяжки, выпускает дым подальше, бросает бычок в сторону, и огонёк разбивается о камень на множество искорок. На улице прохладно, прям как в душе Мегуми, разбитой на кусочки.       Мегуми многое бы отдал, чтобы просто вернуть время назад и не знать, каково это — рыдать взахлёб по ночам в подушку.       Сукуна — причина его и слёз, и радости.       — Нормально всё с ней будет, — пытается приободрить Сукуна, хоть и знает, что слова ничем не помогут. — Вытащат девку. Если надо, я могу поднять связи по врачам.       — У неё уже есть врач, не надо, — Мегуми смотрит в небо и борется со сном. — Надеюсь, она поправится.       Сукуна смотрит на его лицо в полумраке и никак не может насмотреться.       Солнце без тепла.       — Мне важнее, чтобы у тебя всё было в порядке. Возвращайся быстрее.       Мегуми не знает, сколько ёбаной лжи Сукуна вливает в свои слова.       — Я ничего не могу обещать. Всё зависит сугубо от её состояния и желания отца оставаться там подольше.       — Ну, если Тодзи решит повыёбываться, то я с лёгкостью найду вас двоих в Луизиане меньше, чем за сутки, — слабо смеётся Сукуна, двигаясь ближе к своему солнцу. — С деньгами как?       — Сами разберёмся.       — Выруби своё упрямство. Я спрошу ещё раз: с деньгами как? — с нажимом.       Мегуми глубоко выдыхает.       — Всё в порядке. Нам хватает на всё.       Сукуна не стал дальше давить и просто утащил Мегуми за шею к себе подмышку, чтобы насладиться зарёй вместе, пока не пришёл его противный папаша и не разрушил их идиллию. Сукуна мог бы без напряга устранить Тодзи, стоит только Мегуми вякнуть, но он — единственный, кому из родственников парень доверяет. Сукуна что-то слышал про Маки и что она хорошая кузина, но он не признаёт любых родственников Мегуми, кроме отца. Конечно, Сукуна наслышан о Цумики, но он ни разу её не видел, потому что она ему вообще неинтересна. Мегуми рассказывал, что сестра была вынуждена переехать сразу же, как ей стукнуло восемнадцать, обещая поддерживать связь только с отцом и братом.       А сейчас её сжирает пневмония. И Тодзи просто не может бросить свою дочь — падчерицу — в беде. Даже если узнал о её болезни не сразу. Он всё сделает, чтобы помочь Цумики. Мегуми безумно волнуется, оттого и не спал всю ночь, млея в тёплых объятиях Сукуны прямо сейчас, на заре, при звуках природы и тихого, равномерного дыхания. Сукуна прижимает Мегуми к себе теснее, кладёт одну руку ему на макушку, ласково делает массаж головы. Мегуми так любит эти прикосновения, эту лживую любовь и горечь, что утопает в них, как в зыбучих песках. Если бы Мегуми мог, то прямо сейчас бы разрыдался.       Мегуми очень любит Сукуну. Так, что хочется умолять, чтобы тот наконец-то начал любить в ответ. Но насильно мил не будешь.       — Видимо, придётся ждать мне тебя, — спокойно произнёс Сукуна, дыша куда-то в смольные волосы Мегуми. — Собаки кому идут?       — Маки и Май. Они присмотрят за ними, — Мегуми кладёт одну руку Сукуне на живот. — В последнее время мне приходится их учить давать лапу… Боже, такие простые команды, а я обучаю им только сейчас. Первое, что они вообще выучили — это как выйти на след человека.       — И это плохо?       — Они с самого детства знают только те команды, в которых есть жестокость, но посмотри на них… Они ведь такие милашки до сих пор.       — Какой хозяин — такое животное, солнце моё.       Мегуми еле заметно улыбнулся, покраснел и совсем удобно улёгся в объятиях Сукуны, надеясь хоть немного вздремнуть до прихода отца. Пальцы рук слегка замёрзли, но солнце вот-вот согреет и украсит собой всё живое. Сукуна приподнимается слегка на стоге и укладывает себе на плечо голову Мегуми, чтобы хоть немного вздремнул. Сукуна помнит его совсем маленьким — это тощее тело слишком быстро выросло. Мегуми смотрит на лес, а веки так и норовят закрыться. Сукуна равномерно почёсывает его голову у корней волос, совсем убаюкивая. Сукуна не хочет ни ругаться, ни объяснять, почему же так поступает.       Сукуна и не видит, как дорого это стоит — просто быть любимым. Просто он не из тех, кто обожает сопливые драмы и раскисшие от чувств морды. Всегда и везде главным винтиком в машине будет хладнокровие: это всегда позволит просчитать все действия противника наперёд. Сукуна любил. Очень давно и очень сильно. Но в один прекрасный момент, когда он познал всю сладость тиранства, в нём произошли глобальные перемены. Но любые перемены несут последствия.       Сукуна всегда будет доминировать над тем, что, сука, ненавидит.       Это надо запомнить не как правду — истину.       Он утыкается носом в смольные волосы. Их сладковатый запах перебивает сигаретный.       — Этим вечером праздник, — тихо сменил тему Мегуми, закрыв глаза. — Ты ведь идёшь?       — Само собой. Как и всегда, в принципе. А к чему вопрос?       — Просто меня впервые там не будет. Слышал, мексиканцы приезжают. Расскажешь потом, как всё прошло, ладно?       — Без проблем. Могу тебе со стола что-то спиздить, но не гарантирую, что стряпня тамошнего «шеф-повара» доживёт до твоего приезда.       — Тогда я точно попробую освободиться пораньше.       Сукуна его не любил.       Не любит.       И не будет любить.       Мегуми — его второе «Я». Его больная зависимость, его малолетний пацан, который пропитался его нравом и всё ещё не стал на него похож. Сукуна не считает себя ублюдком или что делает что-то запрещённое и не признается в этом даже под дулом пистолета, но не хочет, чтобы Мегуми был таким. Потому что от таких пытаются избавиться. Сукуна достаточно в своей жизни повстречал мудаков, которые на него покушались, и ни за что не хочет такой участи для своего солнца.       Он не хочет, но Мегуми придётся.       Потому что механизм запущен с того самого дня, стоило ему стереть со щёк Мегуми губную помаду.       Сукуна слишком много деталей игнорировал. И одна заметная — белобрысая — деталь внезапно стала доставлять проблемы.       Годжо — лишь то, что можно взять и уничтожить.       Разорвать на части, смешать с дерьмом и утопить в кислоте, превращая эту смазливую суку в безликое ничто. Сейчас, проваливаясь в стоге сена на восходе солнца, Сукуна просто ищет спокойствия и копит силы. Нужно взять небольшую передышку. Продумать всё до мелочей, найти точку соприкосновения, проанализировать ситуацию. Годжо был непозволительно близко — считай, прямо на ладони сучонок был. Сукуна изначально знал, что Годжо не до конца чист, и это требовало существенных доказательств. Каждый имел друг к другу мнимые требования.       Абсолютно всё перешло начерченные грани дозволенного. Сукуна с лёгкостью покажет людишкам, до чего их игры могут довести.       До насилия, крови, жестокости, точки невозврата.       Он загребает мальчишку в объятия, глубже зарывается носом в его смольные волосы и всё ещё думает о том, насколько хватит его охуенной фантазии для зажигательной вечеринки. И понимает: его солнце уснуло прямо в руках, так и не дождавшись ни отца, ни машины в Новый Орлеан.       Сквозь хвойные кроны пробивается уже настоящее солнце, являя свой бледно-жёлтый лимб.       Сукуна неуязвим, пока рядом нет Мегуми.