Close But No Cigar

      Годжо с непроницаемым лицом рассматривает надвигающиеся тучи через окно. Он сидит на заднем сидении в такси и довольствуется относительно приличной городской дорогой. Его ноги широко расставлены, одна рука свисает между ними, другая же подпирает щёку. Слева от него сидит Сёко. Она молча разглядывает высокие здания, людей и машины. Они медленно въезжают в цивилизацию, от которой успели напрочь отвыкнуть. Они в дороге уже минут пятнадцать. В такси приятно пахнет, салон чистый, но видно, что машина довольно старая. Годжо знает: она сугубо служебная и от такси в ней только окрас. В самом же салоне ни следа постоянного пребывания пассажиров.       На Годжо прекрасный белоснежный костюм с галстуком-бабочкой и рубашкой из голубоватого атласа под ним. С таким ростом ему было сложно что-то подобрать, способное выгодно подчеркнуть его достоинства, ведь он всегда стремился выглядеть безупречно. Годжо вообще с трудом мирился со всей здешней грязью и отсутствием профессиональных средств гигиены. Его совершенно не устраивал тот факт, что ему приходится изображать отчаянного наркоторговца-ковбоя, в чьём гардеробе всего два комплекта сменной одежды, которую толком негде постирать.       На Сёко же роскошное бордовое платье с открытыми плечами, комплект из серебряного колье с серьгами и закрытые туфли на небольшом каблуке. Махито полностью собрала её, с трудом отыскав среди своих платьев такое, где разрез не будет начинаться прямо от пояса. Даже помогла нанести вечерний макияж, выделив губы алой помадой. Сёко полностью доверилась ей, ведь хотелось выглядеть хорошо не только для себя, но и для шерифа.       Сёко поворачивается на Годжо. Рассматривает его точёный профиль и откровенно любуется тем, как белые брюки обтягивают его непомерно длинные ноги. Его глаза скрыты за любимыми «авиаторами», которые совсем не к месту в вечернее время. Годжо, такое ощущение, о чём-то очень глубоко задумался, отчего и начал трясти одной ногой. Годжо не контролирует это: конечность дрожит сама по себе, но он этого даже не замечает. Сёко наблюдает за этим пару мгновений и кладёт тёплую ладонь на его колено, слегка сжимая.       Годжо с трудом берёт под контроль конечность и пытается расслабить. Глубоко выдыхает.       — Тремор вернулся, — тихо говорит Сёко, заглядывая за его очки. — Волнуешься?       Годжо пожимает плечами. Ему и не спокойно, и полноценным волнением это состояние не назвать. В чёртовом такси, когда они вот-вот получат то, за чем приехали, Годжо попросту не может найти себе места. Сёко ласково поглаживает его ногу, чувствуя под пальцами выступающую коленную чашечку.       — Опять накручиваешь себя? Или задумался о чём? — Сёко продолжает разбавлять тишину. — Может, о ком?       — План особняка вспоминаю.       — Успел забыть?       — Нет, просчитываю варианты на случай форс-мажора. Нужно будет разобраться с парочкой деталей и, считай, дело в шляпе.       — О да, давно такого настроя не слыхал!       Годжо и Сёко одновременно взглянули на своего водителя, который всё время с нескрываемым интересом пялился на них в зеркало заднего вида. Хайбара Юу. Нанами обозначил Юу как лучшего друга и «парня, который заслуживает большего, но ему мешают обстоятельства».       Во-первых, Нанами не мог доверить кому-то левому везти эту парочку, во-вторых, Юу — самый ответственный во всём департаменте, имеет наибольший водительский стаж и лучше всех знает город. К тому же, с лёгкостью согласился помочь. Так что никаких проблем возникнуть не должно. Нанами даже удостоверился, что они сели в нужную машину, после чего направился по своим делам, предупредив, что нельзя находиться вместе после передачи пригласительных.       Юу опять глянул в зеркало и увидел два ошеломлённых взгляда.       — Чего уставились? — Юу продолжил спокойно вести машину, поправляя свою ковбойскую шляпу; его на вечеринке не будет. — Вы не особо-то и тихо разговариваете.       — Погоди, а ты в курсе всего, что ли? — насторожилась Сёко.       — Ну, типа… нет. Но Кенто сказал мне довезти вас в целости и сохранности любой ценой! — машина заворачивает за угол, останавливаясь, чтобы пропустить пешеходов. — Я только в курсе того, что вы его друзья и очень ценны для шерифа. А если вы ценны для него — ценны для меня. Логика вещей проста!       — Не знала, что вы так близки с шерифом. Знаешь много интересного про него?       — Мы дружим ещё с полицейской академии. Он мало с кем знакомства заводил, потому что его холодность отталкивала. Он был чертовски хорош: все нормативы с первого раза на высший балл. Первый по стрельбе и тактической подготовке, его никто не мог догнать, — Юу улыбается и много жестикулирует одной рукой, явно вспоминая те времена. — Но начальство всё было недовольно: он отрицал любое насилие и отказывался стрелять на поражение. Его даже хотели перевести в Департамент дикой природы, чтобы занимался животными и бумажками.       Сёко заинтересованно слушает: Нанами ничего про это не говорил.       — Но Кенто настоял на своём и остался в Департаменте общественной безопасности. Когда он только выпустился, от него всё равно не отстали: пытались перенаправить в Нью-Йорк, в NYPD, за шикарные навыки стрельбы. Но он совершенно не хотел их реализовывать. Кенто отказывался убивать некоторых преступников, и это порождало особые проблемы с начальством.       — Неужели его просто так оставили в покое? — Годжо реально интересно.       — Ну, не просто так, разумеется. Но на то были свои причины. В Техасе нужны были новые люди. А почему — думаю, вы и сами понимаете.       Сёко невольно глотает ком. Да уж, Нанами ей многого не рассказывал, но она и так понимала, что он — безумно сложный человек. Это с ней он спокойно говорил о былом, приносил пепельницу, делал перевязку, наполнял бокал прекрасным виски Fuyu, который подарил ему Гето на прошлый день рождения, сказав: «Ты должен хоть раз попробовать Японию на вкус».       Сёко много рассказывала ему про японские традиции и реалии, полуголой раскуривая сигарету на диване, пока Нанами устало втыкал в потолок и делал ей массаж головы. Они слушали друг друга, каждый раз затаив дыхание. Стоит глазами встретиться — тут же целуются; смотрят друг на друга — и как лошади с шорами: ничего вокруг себя не видят. Они пользуются этой бурей эмоций, но подобное поведение позволяют себе только тет-а-тет.       Годжо закидывает очки на макушку, смотрит на Юу и почёсывает затылок.       — Что ты знаешь про этот гадюшник? — спокойно спрашивает Годжо. — Помимо того, что это подставная вечеринка.       — Нашёл кого спрашивать, — прыснул Юу. — Я не приглашён и, следовательно, ничего не знаю. Да и сам бы не хотел там появляться: не для меня это. Ещё и пригласительные на вес золота, но, судя по всему, они у вас есть.       — Сугуру обеспечил, если знаешь такого.       — Знаю! Прикольный, но максимально мрачный чувак. Кенто довольно близок с ним, а я бы не подружился.       — Почему?       — Потому что он крайне… своеобразный.       Ну… Годжо не стал бы этого отрицать. Поэтому промолчит и пожмёт плечами.       — Вон там особняк.       Годжо и Сёко оглянулись и увидели двухэтажный особняк. Им пришлось ехать через центр города в богатый район, где находятся, в основном, дома государственных деятелей и местных богачей. Въезд в район никак не контролируется, но Юу всё равно сбавляет скорость, позволяя рассмотреть ребятам местный амбьянс: роскошные многоэтажные особняки из камня, идеально вылизанные дворики и по нескольку машин возле каждого, огромные въездные ворота и зелёная изгородь. Всего лишь в десяти минутах от центра города. Именно в этом коррупционном районе вовсю цветёт жизнь.       Особняк, который им нужен, выполнен в испанском колониальном стиле. Вокруг огромное разнообразие буйной растительности: пальмы, папоротники, агавы. На самом особняке лениво вьются лианы. Окна и двери арочные, деревянные. Облицовка — стукко светлых оттенков под жёлтый мрамор. Из окон горит ярко свет.       Они приближаются к особняку, но Юу не собирается подъезжать слишком близко. Останавливается у конца боковой изгороди, ставит машину на ручник, заглушая мотор. Все трое видят прямо у ворот охрану и чуть поодаль швейцара. Пожилой мужчина сидит за столом и проверяет у пары пригласительные: рассматривает со всех сторон печати и подписи.       — Не нужно расстраиваться: там много хорошей еды и выпивки.       Годжо и Сёко промолчали, приводя себя в порядок.       — Только на дипломатов не попадитесь: это самые страшные снобы, которых только можно встретить.       — Хорошая подсказка, только слышу в голосе сомнения, — отшучивается Годжо. — Эта вечеринка будет моей.       — Потом Кенто спрошу, так ли было, — смеётся Юу.       — Да я тебе и сама расскажу, — влезает Сёко, открывая дверь. — Спасибо тебе. Увидимся ведь ещё, да?       — Конечно. Удачи вам.       Сёко и Годжо выходят из такси, одёргивают костюмы и понимают: пиздец только начинается. Юу даёт задний ход и скрывается за углом, заворачивая за очередной неебических размеров особняк. У него слишком много дел, чтобы следить за этими двумя.       — Годжо, будь честен: ты вообще готов к этому? — спрашивает Сёко, и Годжо удостаивает её лишь молчаливым взглядом, но это её не останавливает. — Мы зашли намного дальше, чем предполагали, тебе не кажется?       — Возможно. А ты ждала, что будет легко и быстро?       — Вообще-то, из нас двоих только я знала, в какой мрак мы ввязались, — с упрёком фыркнула Сёко и подошла ближе. — Перестань создавать головняк. Хотя бы на этой проклятой вечеринке!       Годжо закатывает глаза.       — Ну-ну. Всё пройдёт гладко, если ты у нас внезапно не решишь здесь остаться из-за своего ненаглядного шерифа.       Сёко поджимает губы. И вместо ответа прописывает ему хороший, крепкий удар в плечо.       — Эй! Я не осуждаю!       — Заткнись нахер! Любитель залезать в штаны ко всяким отморозкам.       Она снова пытается ударить его, в этот раз метя немного пониже спины, но Годжо успевает отскочить в сторону. Сёко не догонит так быстро: спасибо ранению. Годжо та проблема, от которой, сука, голова болит. У него за шмотками спрятан револьвер, у Сёко на здоровом бедре портупея с ножом. Потому что на подобную вечеринку они ни за что не пойдут «голыми». Годжо отдаляется от Сёко метров на двадцать, поправляет напоследок вымытые до идеала волосы, очки и шагает дальше, обходя щебень и грязь. Игриво оглядывается назад — и Сёко молча закуривает.       Годжо одёргивает голубые лацканы, поднимает взгляд и видит перед собой нечто: на изогнутом стволе пальмы сидит пушистый чёрный кот, которого ласково поглаживает Сугуру, опёршись на дерево свободной рукой. Гето одет в ханьфу из чёрного шёлка с вышитым серебром символом Триады — китайским трёхпалым клевером — у самой шеи. Его волосы собраны с помощью красивых резных шпилек из белого нефрита в высокий аккуратный пучок. Только дурацкая чёлка снова свешивается сбоку.       Его движения заторможенные. Ровно настолько, что кошка умудряется самостоятельно гладиться о его ладонь, пока сам он залипает в пространство перед собой. Годжо понимает: Сугуру под кайфом. Перебрал со своими ебаными обезболивающими.       Сёко догоняет его, кладёт руку на плечо, замечает Гето с кошкой. Это заставляет их двоих впасть в ностальгию. Когда их было трое. Когда любая проблема — хуйня и ничего больше. Годжо всегда знал, что именно ему ответит Гето на очередную колкость, и лишь поэтому провоцировал. Чтобы услышать то, что хочет услышать. Но сейчас… Годжо видит Гето, и в памяти всплывают все двадцать лет, которые были отданы этому человеку.       — Он сильно похудел. Очень сильно. Щёки впалые, мышцы сильно высохли. Даже я со своими маленькими ручками могу пальцы соединить на его запястьях.       Да, Гето давно уже не тот. Наверное, Годжо совсем этого нового Гето и не знает. Совсем.       Но где-то в самой глубине души по-прежнему теплится огонёк надежды на то, что всё будет хорошо.       — Как думаешь…       Сёко не продолжила: Гето заметил их и поманил к себе рукой. Годжо многозначительно поправил очки, почесал щёку. Они приблизительно в ста метрах от кованных ворот. Гето без стеснения вышел за территорию, чтобы дождаться Нанами и передать ребятам пригласительные: его уже знают в лицо, поэтому не страшно, если он ненадолго отойдёт. Сёко приближается к нему первая, мягко улыбается в качестве приветствия. Сёко тянет руку к мордочке кошки, чтобы спросить разрешения, и кошка сама тычется мордой в ладонь. Доброе животное.       Годжо подходит нехотя. Гето многозначительно приподнял бровь, оценивая Годжо в бело-голубом костюме, и по-ковбойски присвистнул. Он не осуждает — оценивает.       — Ну и ну, — медленно произнёс Гето. — А я уже и позабыл, как солидно на тебе смотрятся костюмы.       — Именно, что костюмы. А тебя как в этом тряпье сюда пустили?       — Не волнуйся об этом, — Гето отошёл от кошки; Сёко продолжила её гладить. — Я достаточно пользуюсь спросом, чтобы все двери для меня открылись. Даже если явлюсь голым.       — Не сомневаюсь в этом.       Они просто не могут не сраться, стоит только подойти друг к другу ближе, чем на два метра. Они до сих пор друг перед другом не объяснились по-человечески, не извинились. Сёко даже не пытается влезать в разборки, потому что это сугубо их дело. Арбитр мало чем поможет: они никого не слышат и не слушают. Только им давно не по двенадцать, чтобы перевоспитание подействовало. Гето подходит ближе, не боясь Годжо и его выпадов, потому что знает, что тот ему ничего не сделает.       Годжо дилетант, поэтому не станет трепаться о любви. Он понятия не имеет, что из себя представляет это «светлое чувство», но уверен, что если бы внутри него что-то ещё жило, то он бы явно не пошёл к Сукуне в кабинет. Годжо все четыре года, сколько Гето считался пропавшим без вести, не мог этого принять. Годжо сам себе внушил, что Гето находится в очень длительной командировке и привезёт ему парочку сувенирчиков из Америки.       Единственное, что нельзя отобрать у человека, — это его надежду. И надежда в Годжо по-прежнему живёт. Вот только ей мешает гордыня. Прощение требует времени и ресурсов, но Годжо не хочется тратить ни первое, ни второе.       Гето выуживает из широких рукавов два красных конверта. Конверты сделаны из плотной бумаги, украшены ленточкой и сургучной печатью. Годжо принимает, но на конверты не смотрит. Его интересует, как долго ещё Гето будет втыкать взглядом ему в бабочку, как долго его рука останется висеть в воздухе, как долго ещё тот будет употреблять всякую дрянь вместо нормального лечения. Наверное, тот Гето Сугуру давно умер, стоило ему повисеть на солнце без воды.       Сукуна унизил Гето, продемонстрировал ему, что человеческая воля не что иное, как грязь из-под ногтей. И непоколебимая мораль Гето, которую Годжо не мог сломать, сломал Двуликий за пару манипуляций. Гето и Годжо смотрят на друг друга как два солдата на линии фронта. Ночь без сна — вот каково это — встречаться с Годжо и не знать, с кем на этот раз он проводит свою бессонную ночь.       Сёко замечает эту заминку, гладит кошку, но никак не комментирует.       — Не раскрывай, — предупреждает Гето, вырывая Годжо из размышлений. — Швейцар должен убедиться сам, что пригласительные сохранили целостность. Швейцар — очень капризный мужик, который может вас и не пропустить.       — С чего бы это? — отозвалась Сёко. — У нас же письма.       — Потому что он — старый хер. Вот тебе и все объяснения, — раздражённо фыркнул Гето. — Нам нужен Нанами, чтобы пройти мимо него без проблем.       — А для тебя в чём проблема зайти ещё раз? — спрашивает Сёко.       — Этот старый мудак каждый раз делает вид, что не помнит меня. Хотя давно в лицо меня знает. Потом убедитесь в этом.       Сёко отпустила кошку, и та грациозно убежала в кусты, увлёкшись, видимо, мелким грызуном. Годжо спрятал под пиджаком два пригласительных и подошёл ближе, облокотившись на пальму плечом. Вот-вот должен приехать Нанами и подстраховать ситуацию. Почему-то само присутствие Нанами теперь гарантирует безопасность. Стопроцентно, разумеется, никто и ничего обещать не может, — Нанами и так делает всё, что в его силах, чтобы вытащить ребят целыми, — но при нём уровень напряжения заметно снижается.       Сёко подходит ближе к Гето и вновь перехватывает его покрытые выступающими венами руки. Годжо успевает понять: как же спокойно он позволяет ей до себя дотронуться. В сотый, сука, раз.       Доверие — штука тонкая.       — Ты выглядишь неописуемо, — делает ей комплимент Гето, мягко улыбаясь. — Не думал, что это платье будет так бесподобно на тебе смотреться. Словно на тебя и сшито.       — Спасибо за него Махито, — Сёко ведёт руками по шёлковой ткани ханьфу. — У неё, конечно, из-за работы крайне специфичный гардероб, но мы нашли подходящее.       — Захочешь — оставишь себе.       Годжо фыркнул, подняв очки на макушку. Странное, сука, чувство.       Со стороны особняка доносится разноголосый шум. Годжо следит за редко проезжающими машинами в поиске такси Нанами, и буквально минут через пять, — столько он смог игнорировать разговоры Сёко и Гето о чёртовой безопасности, — около них останавливается идентичное с их жёлтое такси, но уже с другим водителем.       Нанами выходит из такси, и Сёко готова умереть: Кенто одет в чёрно-белый костюм, а его блондинистые волосы гладко уложены бриолином; слабое освещение подчёркивает его острые скулы и низкую посадку бровей. Гето оборачивается, чтобы увидеть причину, по которой подруга мгновенно перестала его слушать, и понимает её сполна. Кенто, как и всегда, в своём лучшем репертуаре: на месте утончённой бутоньерки начищенный до блеска медный значок шерифа.       Такси отъезжает, Нанами бросает водителю слова благодарности и с ровной спиной подходит к ребятам. Нанами кланяется в знак приветствия, и Годжо с Гето удивляются от этого жеста. Сёко успела проработать этот момент, пока распивала с Нанами хороший ром, рассказывая об этикете в Японии. Так что парни не смогли не обратить на это внимание.       — Быстро учишься, — язвительно усмехнулся Гето. — Скоро ни капельки американской крови в тебе не останется, смотри мне.       — Сколько вожусь с тобой, а обещанного результата что-то нет, — отозвался Кенто.       Зато, блять, результат дала Сёко.       — Долго ждёте? Мой напарник ещё плохо ориентируется. Много лет на лошадях, а права получил только месяц назад. Немного затерялся в окрестностях.       — Где-то минут десять, но мы ничего не потеряли. Пригласительные я уже вручил ему, — Гето кивает в сторону Годжо.       — Ты их получил, как и собирался? — говорит с жирным намёком Нанами.       Гето лишь утвердительно кивает головой и безразлично пожимает плечами.       — Я знал, на что иду. Да и ты прекрасно знаешь, как здесь всё устроено.       Гето искоса глянул на Годжо, но тот не дебил, чтобы не понять, о каком блядском способе идёт речь. И лишь поэтому не стал предъявлять Гето за его методы: это уже не тот мальчик, чтобы погрозить пальчиком перед носом. Годжо вытаскивает два пригласительных, вручает Сёко с её именем. Они все направились в сторону главного входа. Нанами проходит вперёд, беря на себя роль проводника. Прямо за воротами их встречает невысокий и давно немолодой мужичонка в аккуратном костюмчике с бордовым пиджаком и дурацкой потрёпанной фуражкой. Он вороватым взглядом посматривает на новых гостей, но, только завидев шерифа, утрачивает свой корыстный интерес. Нанами везде этого чёрта узнает: тот каждый раз здесь и всё ещё не подох за столько-то лет.       Мужичок пыхтит Нанами куда-то в район груди и протягивает сморщенную ладонь. Нанами молча указывает на свой жетончик.       — Не-а, вы же знаете правила, — голос старика испорчен хуёвым алкоголем. Но Нанами знает, что его зарплата позволит спокойно пить виски Johnnie Walker хоть каждый вечер. — Пригласительное. Никаких исключений.       И этот старый мудак или каждый раз делает вид, что не помнит Нанами, или каждый раз живёт одним днём и ради прикола напоминает шерифу, что он не шериф. Нанами глубоко выдыхает, надеется, что в старости слабоумие его так не догонит, снимает жетон и подносит почти что к самому скрюченному носу старика. Стоящая позади троица сдерживает то ли истерический, то ли искренний смех. Рядом с высоким и статным шерифом швейцар в своём ярком пиджачке, явно проглаженном сердобольной женой, похож на грёбаного садового гнома.       — Пропускай, — Нанами убирает жетон, когда дед наконец-то отмирает после долгого рассматривания блестящего медяка. — Хватит делать вид, что ты впервые меня видишь.       — А, ну да, точно, ты же Кенто Нанами! Да-да, припоминаю такого.       Нанами пиздец рад.       — Ну, а эти трое что? — старик, не найдя повода придраться, указывает пальцем на стоящих за его спиной спутников и спутницу. — Есть пригласительные?       Годжо и Сёко протягивают свои конверты. Дед напяливает монокль и принимается с самым важным видом вычитывать каждое пригласительное письмо, подсвечивая себе ручным фонариком. Изучает подписи, написанный от руки шрифт, толщину бумажки, её шуршание под пальцами, наличие необходимых печатей. Нанами держится стойко, пока Годжо откровенно издевается над дедом, едко напоминая о том, что это пригласительные, а не утренняя газета. Но деду откровенно похер: он выполняет свою работу.       Старик изучил пригласительные, поставил свою печать рядом с печатью губернатора и вернул владельцам. Гето всё это время молча стоял рядом, спрятав руки в широких рукавах, и ждал, когда же на него наконец-то обратят внимание.       — Ваше пригласительное…       — Мы виделись десять минут назад. Не делай вид, что память отшибло, — холодно отзывается Гето. — Ты отлично помнишь меня и Кенто, просто тебя опять жёстко нагнули за пьянство на работе. И нагнут ещё раз, но уже за то, что отнимаешь моё время. Пропускай.       — Ох, да! Гето-Гето… припоминаю. Твои девки всегда высшего сорта, — дедок после угрозы мгновенно меняет свой тон на заискивающий, да так, что Гето морщится от такой наигранности. Этот старик редко, но метко приходит в бордель, чтобы снять молодую блондинку, которая похожа на его жену в молодости. — Да, мужики, я вас вспомнил. Сколько мы, Кенто, не виделись? Год, два?       — Пропускай уже, — прерывает этот словесный поток Нанами. — У нас нет времени.       — Конечно, конечно… Эй! — дед оглянулся на охрану и открыл большой пустой чемодан на столе. — Обыщите их на наличие оружия.       Ох, нет. Дерьмо.       Охрана подходит к Нанами, но тот оперативно отпихивает от себя здорового лба, и тот отшатывается на два шага назад.       — Чумба, это правила, — абсолютно охуевший от такого поворота темнокожий охранник обращается к Нанами. — Мне нужно твоё оружие.       — Чумба, по правилам, у вас нет никаких прав требовать у меня оружие, — Нанами и не отрицает, что оно у него есть. — Я — шериф, и у меня все полномочия пройти на вечеринку с оружием. Так что отошёл на два метра и прислонился к стене. И да, дед, — Нанами опять обратился к швейцару у чемодана, — пропусти меня прямо сейчас.       — Но…       — Никаких твоих «но». Я знаю, что ты банкрот и уже тридцать лет платишь проценты на долг брата, поэтому от такого «горя» по-чёрному пьёшь. Так что мне не будет сложно на тебя протокол завести, что ты не выплачиваешь положенные деньги, так ещё и оказываешь сопротивление офицеру при исполнении. И да, если ты не помнишь, старик, я на Двуликого работаю, так что ты вдвойне окажешься в дерь…       Пользоваться полномочиями? Как грязно.       — Ладно-ладно! Кенто, не надо при чужих трепаться про мои семейные проблемы, мы ведь цивилизованные люди, — старик всё равно указывает на Годжо и Сёко. — Но эти двое обязаны сдать оружие!       Нанами оборачивается на них — те смотрят в ответ совсем шокировано от такого Нанами — и кивает им. Годжо достал свой Миротворец из-под пиджака и кинул в чемодан. Сёко продемонстрировала свою дамскую сумочку, где была только помада, пачка сигарет и маленький бархатный кошелёчек.       Гето молча наблюдает за этим. Он совершенно не удивлён, что Нанами стал давить на больные точки, потому что, во-первых, старый мудак каждый раз «забывает» Кенто и откровенно доёбывает его, а во-вторых, Нанами до сих пор не услышал ни одного «спасибо» за то, что не посадил его сына за разбой. Дед бросает револьвер в чемодан и закрывает его.       — Хорошего вам вечера, мальчики и девочки. Потом придёте и заберёте свои вещички, как только закончите.       — Безусловно, — отрезал Нанами.       Нанами и остальные направились по широкой дорожке дальше на территорию роскошного особняка, глубоко выдыхая. Сёко подбегает к нему, идёт в ногу и заглядывает ему в лицо. Она ожидает там увидеть гнев или непонимание, но находит всё то же мертвенное спокойствие.       — Чего? — тихо отозвался Нанами. — Я был слишком жесток?       — Нет, мне понравилось, — если бы Сёко могла, то взяла бы его сейчас за руку. — За одну секунду ты превратился опять в того непоколебимого шерифа. Что тебя так взбесило?       — Ничего, — пожимает плечами. — Я спокоен. Некоторым людям стоит припоминать, из чего они сделаны. И я не соврал: у них нет прав требовать у меня оружие, с вас — есть. Если бы твой дружок не отдал, то вопросов появилось бы ещё больше.       — Эй! — перебивает его Годжо. — Нам куда?       — На задний двор.       У входа в двухэтажный дом их встречает молодой дворецкий. Его внешний вид идеальный: чистый костюм, отполированные ботинки. Нанами приближается первым, парень кратко кивает шерифу, открывает дверь. Годжо мельком осматривает дворецкого: наручные часы, торчащая ручка с блокнотом в нагрудном кармане. Как-никак, дворецкий — это образец для подражания, поэтому важно следить за внешним видом. Нанами вместе с Сёко проходят в дом, но взгляд дворецкого цепляется за Годжо. Годжо замечает, как на долю секунды мимика дворецкого сменилась на удивление.       Да, Сукуна предупредил персонал. Гето не надо даже вопросы задавать: и так понятно, какого хера здесь творится.       Внутри дом обставлен не хуже, чем снаружи: экзотическая растительность в вазонах, обилие дорогих пород дерева, яркие обои, каменный пол и снующие туда-сюда официантки. Нанами и Гето много раз были в этом особняке и не удивляются, тогда как Сёко и Годжо рассматривают чуть ли не каждый угол. Годжо старался ничего не трогать, ловя на себе осуждающие взгляды Гето, но всё равно умудрился опрокинуть какую-то декоративную мелочь с полки. Дворецкий болтает с шерифом о том, что рад его видеть, что за столько лет тот ни разу не изменился. Такой себе комплимент.       Но Годжо всё равно успел заметить, как именно дворецкий на него смотрел.       Дворецкий раскрыл массивные двойные двери, за которыми расположился огромный многоярусный бассейн в окружении гостей, изобилие закусок, алкоголя, богемных женщин и рассуждений по поводу бизнеса и шикарного отпуска в прошлые выходные. Высокие пальмы окружают территорию, а с небольшого холма можно рассмотреть город. Шерифа приветствуют дамы, махая ему рукой: Нанами не знают только ленивые. К Гето изредка подбегают девушки помоложе и хвалят макияж. Его сомнительная слава ещё не добралась до юного поколения.       Годжо не сразу понял, как друзья разбежались кто куда, оставляя его одного у выхода. Дворецкий закрывает дверь за спиной, опять подозрительно косится и ретируется к своему рабочему месту. Конечно, Нанами говорил, что им нельзя быть вместе, но, видимо, план изначально проёбан. Годжо быстро привыкает к шуму из смеси чужих голосов и живой музыки оркестра, скрывшегося поодаль, — судя по сплочённости народа и стеснительным танцам, где-то справа, — и уходит к фуршетному столу с закусками.       Каждый, кто сейчас на вечеринке, имеет какой-то престиж. Здесь нет обычных людей: бизнесмены, аристократы, важные иностранные гости. У некоторых вместо красного пригласительного могут быть синие или чёрные — человек или политик, или к Двуликому. Годжо замечает симпатичную мулатку с непомерно пухлыми губами и роскошными кудряшками. У неё в руках скромно покоится чёрный конверт. Видимо, чья-то хорошенькая любовница. Годжо берёт в руки небольшую тарталетку, ловит губами сладкие ягоды и размышляет: чего эта девка может хотеть от Сукуны? Если, конечно, «шоколадка» не в курсе, что её щель того никак не заинтересует.       Годжо жуёт довольно неплохую тарталетку. Мозг подло вспоминает Сукуну. Косметика, которую благородно предоставил Гето, скрывает яркие синяки, но боль никуда не ушла. Годжо унижен — факт. Но он этого не признаёт. Где-то внутри, совсем на дне, это оставило неизгладимый отпечаток. Но он всё ещё рефлекторно ищет Сукуну взглядом среди столпотворения. Ему нужно всего-то попасть на второй этаж, найти кабинет и сейф, достать артефакт и без благодарностей улететь.       Годжо оборачивается к столу, откровенно поебав на то, что это закуски к алкоголю и фуршет — не столовая, и забирает ещё парочку ягодных тарталеток. Да, здесь еда гораздо лучше. А то они всё это время питались какой-то откровенной хуйнёй, которую и собакам стыдно скармливать. Вдали есть бар: молодой бармен в кожаных перчатках мастерски делает для гостей феерические коктейли, создавая атмосферу магии ловкостью своих рук. Если бы у Годжо не было страшной непереносимости алкоголя, то знатно забухал бы. Но сейчас у Годжо серьёзные задачи.       Здесь нестандартные официантки: если одна половина выглядела ещё более-менее прилично, то другая ходила в длинных чёрных платьях с разрезом почти что от пояса и глубочайшим V-образным декольте. Любезно предоставленные Гето девочки, работающие в угоду гостям и репутации. Они выглядели неотразимо: походка от бедра и чёрный «smoky eyes». Годжо отряхивает руки от тарталеток, собирается пойти искать Сукуну, но его тут же кто-то приобнимает со спины, делая замок из рук на груди. Назойливая особа не позволяла рассмотреть себя и вместе с ним поворачивалась, цокая каблуками и всё теснее сжимая в объятиях. Тонкие пальчики пробежались от талии до груди, ныряя под белую ткань пиджака. Годжо замер на месте, шумно выдыхая. Чёрный лак на ногтях неизвестного воздыхателя на мгновение напомнил ему о Гето, но тот не стал бы устраивать подобное прилюдно.       Да и женщиной тот однозначно не был: мягкая грудь прижималась к спине пониже лопаток, пока руки её обладательницы изучали тело. В том, что это не Сёко, он тоже успел убедиться: та замечательно проводила время с Нанами возле огромного бассейна. Да и роста бы ей не хватило, чтобы так спокойно положить подбородок ему на плечо. Во время этого недотанца Годжо успел заметить и Гето в компании какого-то китайца, который настойчиво приобнимал его за поясницу. Гето совершенно не сопротивлялся, с улыбкой рассказывая о чём-то, пока не пересёкся с Годжо взглядами. Гето замер с широко распахнутыми глазами. Ровно в тот момент, как Годжо почувствовал чью-то настойчивую ладонь прямо в своих штанах.       — Какой-то ты сегодня совсем вяленький, красавчик, — знакомо пропели над ухом, прикусывая мочку.       — Не люблю секс в публичных местах, — огрызнулся Годжо, наконец-то вытащив чужую ладонь из своих брюк.       — А Гето о тебе совсем другое говорил, — Махито разочарованно вздохнула, выходя из-за его спины и резко разворачиваясь лицом. — Неужели солгал мне?       — И что же он тебе говорил обо мне?       — Что ты очень любишь секс в любых местах и позах. Или только с мальчиками? — любопытная проститутка игриво подмигнула ему синим глазом, при этом другой, прозрачно-серый, оставался неподвижным, даже зрачок в полумраке не расширился.       — А ты припрятала под юбкой что-нибудь интересное для меня? — Годжо притянул её за талию, крепко прижав к себе сбоку, но в бедро не упёрлось ничего необычного.       — Если хочешь найти у меня член, то зря, — Махито улыбнулась, обнимая его руками за шею. — Но если хочешь чего-нибудь действительно интересного — загляни как-нибудь. Я смогу хорошенько развлечь даже любителя мальчиков.       — До настоящего мужика тебе, дорогуша, ещё далеко, — он тихо смеётся и подмигивает ей, устраивая ладони на её талии.       Музыка и кое-какие умения в танцах позволили смешаться с толпой. Партнёрша из Махито никудышная, но достаточно лёгкая, чтобы поворачивать её своими силами. Годжо никогда не питал особой любви к женщинам, особенно к падшим, но с этой бы не отказался разок побеседовать при других обстоятельствах. Секс бы вряд ли случился, а вот найти приключения на свои задницы вдвоём бы получилось.       Махито неотрывно смотрела на него, даже не моргая. Она отлично слилась с летними сумерками в преддверии дождя: такая же серо-чёрная и непредсказуемая в своих идиотских идеях. Почти такая же, как он сам. Годжо с недоумением разглядывает её уродливые шрамы. На них не было ни грамма косметики, хотя губы были накрашены и глаза подведены. Косметика Гето вполне могла бы сделать их куда менее заметными, раз идеально спрятала его синяки, но не похоже, чтобы Махито комплексовала.       — Ну посмотрите на него! Отказался от меня, а теперь так беззастенчиво разглядываешь, красавчик, — она опустила одну руку пониже и с наслаждением ущипнула Годжо за задницу. — Не стыдно?       — А должно быть? — он тихо засмеялся и сильнее сжал её талию в отместку, впиваясь пальцами до синяков. — Почему не прячешь свою вышивку хотя бы на лице? Возможно, так у тебя было бы гораздо больше клиентов.       — Дорогой, я не жалуюсь на количество посетителей, — Махито улыбнулась. — Меня не только за лицо любят. А вот за твоё много бы заплатили, как за домашние приборы или даже оружие. Ты такой красавчик, что от клиентов отбоя бы не было. Зря Гето тебя бросил. В отличие от меня, у него хотя бы были шансы.       — Ты даже не представляешь себе какие, — Годжо усмехнулся в ответ, пытаясь скрыть горечь. — Но он предпочёл давать тому гадкому китаёзе за красивую одежду и наркотики.       Он ещё раз перевёл взгляд на Сугуру, который больше не смотрел в их сторону, а откровенно зажимался со своим спутником. Если бы не люди вокруг, они бы точно потрахались прямо на столе с шампанским. Отвратительнейшее зрелище, насколько Годжо мог оценить.       Мрачное небо сбросило на землю первые капли дождя. Слабая морось падала на лицо и одежду, вызывая не самые приятные ощущения.       — Мы можем позвать его прямо сейчас! — внезапно отвлекла Годжо Махито; в её глазах загорелся лукавый огонёк. — Хочешь? А когда вы закончите здесь свои дела, уведёшь его обратно в комнату и…       Ну, нет.       — Не стоит, — он улыбнулся, качая головой и с сожалением оглядываясь на Гето. — Пойдём в дом, пока дождь не размазал косметику. Чёрные дорожки на щеках тебе не пойдут.       — Дело твоё. Сейчас был бы самый лучший вариант с ним поговорить, пока его самого в комнату не увели, а то до самого утра и не увидишь, — проститутка только безразлично пожала плечами, разжимая объятия.       Годжо отпустил её, стараясь лишний раз не думать об этих словах, и пошёл с ней в дом. С началом дождя гости устремились на первый этаж, заполонив собой огромный холл с двумя лестницами, куда слуги предусмотрительно перенесли часть столов с закусками и музыкальные инструменты. Махито стащила со стола шпажку с голубым сыром и виноградом, но вместо того, чтобы съесть самостоятельно, ткнула её в губы Годжо.       — Открой ротик, красавчик. Не член, конечно, но тоже очень вкусно.       Годжо открыл было рот, чтобы возмутиться, но этим бессовестно воспользовались. Пришлось подыграть, отбирая у неё это ужасное оружие и доедая закуску самостоятельно. Было бы даже очень вкусно, если бы еду не запихали ему практически в глотку.       — Ты так ненавязчиво пытаешься узнать, как глубоко я глотаю?       — Уверена, что заглатываешь ты превосходно. Иначе тебя бы тут не было, разве нет?       На них периодически поглядывали из-за её излишней активности, но ни у кого не появилось вопросов, когда проститутка увела его наверх. Ни горничные, ни охрана даже не шевельнулись. Видимо, девочек из борделя здесь и вправду знали очень хорошо. Дождавшись, пока в поле зрения никого не окажется, Махито толкнула его в нужный кабинет и закрыла тяжёлую дверь из красно-коричневой мербау, проворачивая в скважине ключ.       — Откуда ключики?       — Гето увёл у своего китайца буквально за пару минут до того, как я подошла к тебе. В этот раз была его очередь хранить ключ, — Махито пожала плечами и включила свет. — Он просил присмотреть за тобой, но ты, вижу, и сам справляешься.       — И давно он с этим китайцем общается?       Годжо поморщился от собственного вопроса, осматривая огромный кабинет. Он выглядел в точности по плану, как на чертежах, но в реальности выглядел гораздо лучше. Все стены в помещении были облицованы тёмно-коричневой древесиной ятобы, из которой был выполнен и мебельный гарнитур из четырёх книжных шкафов во всю высоту стен и письменного стола. Слева расположилось огромное арочное окно, а напротив входной двери — выход на балкон с видом на тот самый двор с бассейном. Если бы не разноцветные корешки книг в шкафах, пёстрый напольный ковёр и шторы, кабинет был бы похож на самый обыкновенный гроб.       — С тех самых пор, как стал с нами работать. Братец Гао наплевал на все предписания об однополых отношениях и часто забирал его на день, а то и больше. Чем они там занимались, я понятия не имею, но Гето всегда возвращался оттуда уставшим и в синяках, — Махито уселась на резную столешницу, закидывая одну ногу на другую так, что юбка почти полностью свесилась вниз.       — И много у Сугуру было клиентов в день? — Годжо подошёл к огромному шкафу во всю правую стену и начал открывать дверцы шкафчиков в нижней секции, но там не находилось ничего интересного.       Книги: огромные коллекции и старые издания. Но ни одного тайника. Каждая стопка книг, что он отодвигал, не была бутафорской. За ней не прятался ни сейф, ни новая дверца, ни хоть что-то полезное. Эти экземпляры можно было бы продать за хорошие деньги в парочку частных коллекций, но Годжо, блять, не почитать пришёл.       — Практически не было. Уходил раз или два в неделю, но возвращался в таком состоянии, что даже мне невольно становилось жаль его, — Махито боком улеглась на столешницу и положила голову на сложенные перед собой руки. — Он еле ходил и никого к себе не подпускал, даже близняшек. Так что понятия не имею, что с ним там делали. Но мне вот очень интересно, что с тобой делал Двуликий. Я вижу твои синяки даже через макияж, Сатору.       Годжо едва удержался от того, чтобы не запустить в неё первой же попавшейся книгой. О том, что Махито узнала об этом через Гето, он даже не сомневался, но именно это и раздражало больше всего. Тот снова вынес их личные разборки на всеобщее обозрение. И ладно Сёко, которая им почти как родная сестра, и даже прикипевший к ней всем сердцем шериф, но чтоб какая-то едва знакомая подстилка была в курсе всего?       — Ты бы не могла… — он тихо прошипел вместо ответа, но договорить не успел.       — Какой-то ты совсем неразговорчивый, красавчик, — Махито протянула одну руку, ласково перебирая белоснежные пряди. — Или он настолько грубо с тобой обошёлся, что до сих пор горло болит? Помню, Гето по четыре дня разговаривать после него не мог: кровь ртом шла. Так как у вас всё прошло? Тебе понравился его член?       — Заткнись нахер, Махито! — Годжо раздражённо сбросил с себя её руку, но та быстро вернула её обратно. — Какое твоё дело?       — Чистейший интерес! — она звонко засмеялась. — Скажи мне, а на члене у него тоже татуировки эти дурацкие есть?       Годжо усёк: Сукуна совсем не зря оставил на ней глубокие шрамы.       И Годжо, как бы не так, промолчал.       — Молчание — знак согласия? — ехидничает Махито. — А у него большой или маленький? Ты насытился, красавчик?       — Насытился.       Он так, сука, насытился, что до сих пор болит до неприличия разъёбанная задница, а ноги сами подкашиваются, стоит только услышать издалека похожий голос: этого Сукуна и добивался.       — Мне в трусы к Двуликому не попасть, но расскажи хоть ты, каковы ощущения после секса с ним. Достаточно горячо, чтобы второй раз попросить? — Махито расплылась в довольной улыбке, заметив, как краснеют кончики ушей Годжо. — Он кончал в тебя или только на твоё прекрасное личико?       — Ещё слово — ударю книгой.       Годжо доброжелательно скалится ей и отворачивается, заталкивая бесполезные книжонки обратно. Все нижние секции четырёх шкафов оказываются пусты. С верхних полок он решил начать у шкафа слева, сразу забираясь на нижние шкафчики и держась руками за стенки. Толстые и широкие полки были отлично вкручены в корпус шкафа и не вынимались самостоятельно. Но и на них ничего полезного. Одни только чёрно-белые фотографии в потёртых рамках, такие же книги, фотоальбомы, декоративные вазы, фигурки и статуэтки. Задняя стенка шкафа тоже не поддавалась.       Такие же результаты дали и два шкафа по бокам от арочной стеклянной двери на балкон. Ни намёка на сейф или другое хранилище. Даже самый большой шкаф оказался пуст. Ни одной открывающейся панели или стенки, которую можно было бы вдавить. Ничего. В ящиках стола тоже ничего интересного не оказалось: бесполезные записи, старые визитки, ручки, чернильницы, бумага и пустые конверты. В середине самого стола тоже не оказалось ничего, что могло бы напомнить сейф или искомый артефакт.       — Ты так забавно ходишь, что мне даже жаль тебя стало, — сочувствующий голос Махито раздался почти у самого уха: она свесилась к нему со столешницы.       Годжо тихо зашипел от неожиданности и дёрнулся в сторону. Проститутка со скуки вертела в руках ключ от двери, не оставляя попыток развлечься.       — Ты можешь хотя бы не пытаться напугать меня? Я тут делом занят, если ты не заметила, — Годжо встал с корточек.       — Какая жалость, — Махито разочарованно надула губы, продолжая вертеть ключ с кольцом на пальце. — А мне так хотелось узнать подробности той ночи. Это ж надо было так постараться, чтоб ты до сих пор вразвалочку ходил…       Как только он отошёл от неё обратно к шкафу, поворачиваясь боком, та сразу же воспользовалась случаем, звонко шлёпнув его по заднице. Ладонь с точностью прошлась по едва затянувшимся царапинам, вызвав импульс боли. Годжо развернулся к ней лицом и с силой ударил по рукам, выбивая ключ.       — Ты сегодня, блять, успокоишься или нет? — раздражение было почти осязаемым.       Проститутка состроила виноватую мордашку и пожала плечами. Она и вправду понятия не имела, что такое спокойствие: чем-то же себя занять нужно. Годжо недовольно фыркнул, самостоятельно направляясь за ключом. Тот отлетел на противоположную сторону комнаты, ударяясь о глухой деревянный экран, закрывающий пространство под подоконником. На вид такой же резьблённый кусок дерева, как и вся отделка в комнате, но сюда он даже не пытался заглянуть.       Годжо на всякий случай постучал по деревяшке в нескольких местах. В ответ раздался глухой звук. Бинго.       — У тебя случайно ножа не найдётся? — он задал вопрос, особо не надеясь на положительный ответ, поэтому уже подумывал, чем ещё можно отодвинуть деревянный экран.       — Случайно найдётся, — Махито улыбнулась, достав из сумочки складной нож. — Но отдам только после ответика на мой вопросик.       — Блять… — Годжо искренне надеялся, что идиотские вопросы закончились.       — Так вот: в рот до конца брал?       — Блять!       — Отвечай, — она повертела нож в руке.       — Брал, — он скривился в ответ, разворачиваясь к ней боком, чтобы видно было только часть лица. — Брал везде и до конца. А теперь отдай.       — Какой-то ты совсем уныленький сегодня.       — Отдай блядский нож.       Махито вздохнула с притворным сожалением и отдала ему нож. Экран отошёл практически без проблем, являя большую нишу под подоконником и… сейф среднего размера с механическим кодовым замком. Удобно, надёжно, безопасно. Что ж, это явно лучше, чем ничего.       Годжо внимательно осмотрел замок из восьми вращающихся колец. Он хорошо помнил набор цифр, найденный на перстне. А ещё ему прекрасно запомнился год, названный Нанами в разговоре.       — Один, девять, шесть… — тихо зашептал себе под нос, собирая код.       … ноль, один, два, два, два. Годжо дёргает ручку сейфа в попытке открыть, но ничего не получается. Он вновь дёргает ручку, но уже гораздо сильнее, а когда дверца не поддаётся, с силой бьёт по ней кулаком.       — Эй, ты что, на Марсе побывал? — прямо над ухом внезапно раздаётся голос Махито. — Сначала месяц и день, а потом год. Я даже в школе не училась, но знаю.       Годжо невыносимо хочется ударить её, но в последний момент он одёргивает руку и вздрагивает. Он совершенно забыл о том, где находится. Девчонка-то права. Годжо вновь вращает металлические кольца, собирая новую комбинацию. Он даже забыл спросить Махито о том, откуда она вообще знает, что это дата. Замок щёлкает, и дверца наконец-то открывается.       В глаза сразу же бросаются пачки стодолларовых купюр, несколько золотых слитков и какие-то не особо интересные документы. На нижней полке уже было больше слитков, выложенных друг на друга боком, а не торцом, но всё ещё ничего особо интересного. Годжо наклонился пониже, перекладывая слитки с нижней полки на верхнюю. На третьем ряду среди золотых брусков появился один деревянный. Третий сверху.       И вот, наконец-то в его руках оказывается плоская квадратная шкатулка из красновато-коричневой древесины, по цвету больше всего похожей на дверь кабинета. Вместо скважины цилиндрический кодовый замок из четырёх фрагментов. Годжо не задумываясь собирает всё ту же комбинацию, что нашёл на перстне. Крышечка приоткрывается. Внутри на бархатной подушечке лежат двадцать отрубленных пальцев, превратившихся в жировоск. Ну и запашок…       Наконец-то грёбаный артефакт, из-за которого было столько шуму, найден и находится в его руках. Это однозначно успех. Годжо захлопнул сейф и вернул экран обратно под подоконник, вдавив для надёжности. Поднялся на ноги и вернул нож Махито, всё это время неотрывно за ним наблюдавшей.       — Думаю, теперь мы можем потрахаться в знак победы? — она игриво подмигивает.       — Ты…       Раздался приглушённый выстрел.       С первого этажа послышались женские крики и шум: кто-то смог пронести с собой оружие и даже воспользоваться им. Прогремели шаги, стихшие прямо перед дверью кабинета, после чего её попытались открыть сначала за ручку, а затем пинком. Но древесина, как и петли, оказалась на удивление крепкой, не пропуская незваного гостя.       — Ой… Кажется, на это уже нет времени, — Махито впервые за вечер заговорила тихо.       Годжо рванул к стене, заставленной шкафом, в поисках чего-то, что могло бы открыть проход к тоннелю, о котором рассказывал Гето. Эту часть лекции он хорошо запомнил, как и чертёж, но ничего подходящего на глаза не попадалось. Абсолютно ровные деревянные панели, на которые бесполезно нажимать, и золочёный светильник с уродливыми подвесками из красного хрусталя, к которому почему-то не было никакого выключателя. Годжо схватился за ножку светильника и дёрнул вниз. Что-то заскрипело, но этого явно было недостаточно. Удары по двери становились всё громче и сильнее, не оставляя времени на раздумья.       Годжо даже не обратил внимания на открывшуюся секцию шкафа, которая отъехала ровно ему за спину, и дёрнул светильник ещё раз, прикладывая всю силу. Оглушительный треск потонул в шуме ударов, а рычаг остался в его руках. Секция начала медленное движение обратно, чтобы закрыть образовавшийся проход.       — Беги, — Махито толкнула его в этот проход, отобрав сломанный светильник.       Годжо влетел в тёмный проём, где пахло пылью и сыростью. Очки слетели с головы, падая на пол так, что он с хрустом их раздавил. Годжо даже развернуться не успел, как секция встала на место, закрывая выход в комнату. Попытка сдвинуть её ничем не увенчалась. Гето не солгал, сказав, что открывается этот механизм только в одну сторону. Годжо пошарил по карманам в поисках зажигалки, которую ему так удачно подбросила Сёко в такси, потому что «в её дамской сумочке не оказалось места». В свете пламени он дошёл до конца узкого коридора, осматривая его. В нижней половине стены оказалась узкая чёрная дверь с небольшой ручкой и скважиной. Что ж, хотя бы на отмычки его никто обыскивать не стал.       Годжо опустился на колени, поставив шкатулку перед собой и примостив на ней зажигалку, чтобы свет как раз доставал до скважины. Вытащил отмычки, очень удачно припрятанные в носках. Замок поддавался очень плохо из-за ржавчины, но с большим трудом всё-таки поворачивался, при этом отвратительно скрипя.       Из коридора донеслись оглушительные звуки от серии выстрелов, заглушив щелчок открывшегося замка.       Годжо погасил зажигалку и дёрнул за ручку, надеясь открыть дверцу, но та не поддалась. Ни на первый раз, ни на второй, ни на третий. По спине пробежал липкий холодок. Годжо почувствовал, как желудок сводит от волнения. Он дёрнул ещё несколько раз — безрезультатно.       Где-то снаружи разрядили ещё одну обойму в дверь кабинета.       Он уже не слышал того, как Махито в панике выбрасывает сломанный светильник с балкона. Словно сквозь вату доходил грохот ударов откуда-то извне. Дверца по-прежнему не поддавалась. Годжо дрожащими руками снова открыл зажигалку и поднёс пламя к замку, проверяя состояние. Он вернул зажигалку на шкатулку и вновь взялся за отмычки, пытаясь ещё раз провернуть замок, но тот был повёрнут до упора. Годжо дрожаще выдохнул, дёргая дверцу во все стороны, но та никак не поддавалась.       Оглушительный треск. Входная дверь не выдержала.       Липкий страх постепенно превращался в животный ужас, скручивая внутренние органы. Годжо отчётливо помнил, что на чертеже здесь был выход. Гето говорил о том, что тот в рабочем состоянии. Но едва ли закрытую дверь с открытым замком можно было назвать рабочей. Грёбаная ловушка, которую никто не догадался проверить. Даже он сам при всей своей гениальности. В горле застрял противный комок. Совсем как в детстве, когда без родительского ведома делаешь какую-то глупость и не можешь справиться с последствиями. Вот только теперь эти последствия никто не ликвидирует даже после побоев. Никто не поможет.       Он вздрогнул всем телом, тихо прикрывая горящую зажигалку. Хлопнула стеклянная балконная дверца, заставив сердце пропустить удар. Годжо с трудом поднялся, дрожащими руками хватаясь за пыльные стены. Если он так и сдохнет здесь от обезвоживания и голода — это будет достойный его глупости финал.       — Ты, блядь, здесь что забыла? — очень знакомый голос раздался по ту сторону шкафа.       Годжо обессиленно прислонился лбом к грязной стене, чтобы унять внезапный приступ головокружения. Но на глаза попался лучик слабого света из небольшого отверстия, находившегося чуть пониже. Годжо ссутулился, без особого интереса заглядывая в него. Через линзу «рыбий глаз» хорошо видно часть кабинета между окном и шкафом.       У входа стоял Сукуна со своим револьвером в руке, возле стола поправляла волосы Махито.       Годжо мысленно попрощался с жизнью.       — Не блядь, а честная работница сексуальной сферы, — она наигранно закатила глаза. — Я клиента жду, милый. Кабинетик забронирован.       Сукуне нужно меньше минуты, чтобы осмотреть кабинет: балкон открыт нараспашку, — много ума не надо, чтобы понять, что Махито пыталась сбежать, — безделушки на массивных книжных полках совсем перемешались, кое-где покосились книги. Роскошное кресло у стола сдвинуто в сторону, задран уголок ковра, а на полу слева, прямо под окном, одиноко лежит ключ от кабинета. Но меньше всего он ожидал увидеть Махито с таким видом, будто Сукуна и есть её ебаный клиент.       Он переводит свой животный взгляд на неё. Она продолжает крутить свои непонятного цвета волосы, её платье плохо скрывает фигуру и размер груди, а сумочка вальяжно рядом с ней лежит. Сукуна не знает, что сделает с Махито, если та не прекратит играть бесстрашную суку. Сукуна одет совсем не по дресс-коду: красный пиджак на голое тело, из-под которого на груди виднеются изящные татуировки, и того же цвета брюки. Волосы, ещё недавно уложенные бриолином, растрепались из-за попыток дверь открыть, но взгляд, прожигающий Махито насквозь, не сулит ничего хорошего.       Годжо замечает через глазок тот самый перстень.       — Один хуй, как ты называешься, но призвание-то у тебя одно, — Сукуна в ярости. — Махито... Ключи здесь есть только у одного китайца, неужели твои ёбаные руки и до него добрались?       — А можно сменить свой моветон на комильфо? — она наигранно дует губы, ужасно коверкая слова. — Тот китаец сам дал мне ключики подержать. Тем более он и есть мой клиент.       Они оба понимают, о каком китайце идёт речь, и Сукуна очень сомневается, что тот стал бы трахать настолько потрёпанную жизнью шлюху, которая немногим старше самого Сукуны. Но его сейчас не это волнует. Он преследует только одну цель.       Поэтому широкими шагами ближе подходит.       — Я тебя порву, если не ответишь вменяемо.       — Он дал мне ключики и отлучился по своим, ну… делам, — она с намёком кивнула на выход в коридор.       — Это не так работает, сука, — Сукуна хватает её за предплечье. — Я вижу, что ты пиздишь как дышишь. Махито, где он?       — Кто?       — Сатору.       Годжо проглотил не ком — валун.       — Милый, а кто это? Впервые такое странное имя слышу.       Сукуна сдавил женскую руку до синяков. Он пиздец как не хочет убивать её. Он не был готов встречаться с ней сегодня, — он вообще о Махито не вспоминал несколько месяцев, — но то, что сейчас происходит, рушит все его планы. Хват тяжелеет, совесть Сукуны мрачнеет, а то животрепещущее в нём, что так просит погубить всех, овладевает его естеством.       — Отпусти мою руку, Сукуна, — она хватает его за рукав костюма. — Ты делаешь мне больно!       — Посмотрите, как мы заговорили, — он жёстко одёргивает её в сторону. — Уже и «мне больно», уже и «Сукуна», уже и «отпусти»! Последний раз спрашиваю, Махито: где он?       — Да где угодно! На танцполе, у бассейна, за фуршетным столом или ещё где! Знать бы ещё, о ком ты говоришь. А он хоть симпатичный? Ты же половину жизни меня знаешь: я интересуюсь только красивыми мальчиками и, наверное, твоего Сатору я бы первым делом попросила оголить член!       Если бы Сукуна мог, он бы всё ей рассказал. И про член, и про Сатору, и про ту самую «половину жизни», которую Махито так хочет стереть из памяти просто потому, что в ней был Сукуна.       Махито красиво лжёт. Умеет в уши заливать — пиздеть так, словно сама верит. Сукуна, может, и поверил бы ей на слово и бросил, не будь он собой. Но он был. И эту мразь знал слишком долго, чтобы просто оставить её в покое. Сукуна даже не брезгует к ней прикасаться: грязное к чистому не липнет.       Махито ловит заминку, пока тихий зверь набирает силы, и поправляет Сукуне лацканы красивого пиджака, приглаживая приятную ткань. На лацканах еле заметные пятна от дождевых капель, которые окропили всего Двуликого и ещё не везде высохли. Сам Сукуна держится только на божьем слове, умоляя себя не превращать Махито в грязный образ прошлого, о котором никто вспоминать не будет даже за стаканом какого-нибудь дерьмового пойла.       — А тебе он чем приглянулся, милый мой? Мы с тобой любим секс, — она медленно гладит Сукуну по плечам, словно в гипноз ввести хочет. — Запоминаем партнёров хорошо, за чужим удовольствием гонимся. Зацепил тебя парнишка? Познакомишь? Или после тебя нет смысла даже пытаться?       Зато Сукуна знает, как выбить из суки ответ: взвёл курок и приставил к девичьему подбородку, прижимая дуло к коже. Сукуна в триста раз сильнее неё, у неё нет никаких шансов против него, и она начинает мандражировать. Её разноцветные глаза на секунду распахнулись от ужаса, что выдавило из Сукуны ухмылку. Он знает эту дрянь постыдно долго, ещё с подростковых лет, и лишать её пульса совсем не входило в его планы. А вот нарушать его планы он никому не позволит, даже бабе, которая семнадцать лет назад в задроченной гримёрке держала у себя на руках малыша Мегуми.       Сукуна помнит её доброту. Но даже это не заставит его простить настолько наглый пиздёж в лицо.       — Махито, ты ведь знаешь меня. Зачем ты мне лжёшь? Защищаешь залётного крысёныша, которому на тебя насрать? Который даже не сжалился над твоей судьбой? — Сукуна говорит шёпотом, чтобы девочка лучше вникала в его слова. — Вспомни себя: умирающая от голода, грязная и никому не нужная сука, которую швыряли в лужи. А теперь ты — элитная шлюха.       — И ты ни разу не воспользовался моими услугами!       — Боюсь подцепить от тебя сифилис. Хотя, если подумать, ты и есть ходячий сифилис, блять, — Сукуна ещё сильнее вдавливает дуло в подбородок. — Говори сейчас же, где Сатору! Хватит мне в уши ссать.       — Я ведь тебе уже говорила, что я такого не знаю! — дуло заставляет её голос слегка дрожать. Вот какова девка на грани смерти — ничтожна. — Смысл мне тебе врать?! Сам говоришь, что залётный! Милый, ты мне дороже!..       Частое дыхание девушки говорит о её страхе. Револьвер скучает, напрягает Махито, заставляет сердце быстрее гнать кровь.       — Девочка моя, мы же росли вместе, ну? — Сукуна говорит с сарказмом и даже не скрывает этого. — Зачем врать другу детства?       — Мы никогда не дружили! — сущая правда на этот раз. — Как можно мои шрамы и проблемы со зрением назвать дружбой?!       — Твои шрамы — последствия твоей тупости!       — Ты себя оправдываешь! Ты оправдываешь себя, монстра, перекладывая ответственность на других! — Махито кричит, забыв про оружие у шеи. — Мои шрамы — знаки не дружбы, а твоей жестокости!       Она не говорила о своих проблемах со зрением. Годжо, по крайней мере, такого не помнит.       Сукуна демонстративно закатывает глаза на секунду, а потом даёт волю своей ярости. Он бьёт девчонку под дых и бросает на стол, болезненно ударяя лопатками. Встаёт между её разведённых ног, возвращает револьвер под подбородок, и локтями давит ей на грудь. Махито не успевает ничем ответить, ощущая только вспышки боли по всему телу. Она всегда знала, какой Сукуна монстр, и лишь поэтому не шла на контакт. Мегуми стал хрупким мостиком между ними, но, когда парень вырос, их общение прекратилось, помимо моментов, когда Сукуна посылал к ней мужиков. И, если она не удовлетворяла ублюдка со всеми его фантазиями, огребала сполна.       — Кто тебе доктор, что ты всю жизнь сама себе враг? Сколько помню тебя, пытаешься вылезти из одной грязи, только сразу же вязнешь в другой!       — Так же можно и о тебе сказать! — она хватает его за предплечье.       Сукуна лишь покачивает головой, смеётся.       Годжо в не меньшем ужасе, чем Махито. Он просто в ахуе.       Сукуна тут же рукой вдавливает Махито щекой в массивный стол.       — Назови мне хоть одну причину, почему я не должен убивать тебя!       — Мегуми.       — Что «Мегуми»?       — Он расстроится. Я сидела с ним, пока ты, весь такой занятой, завоёвывал себе репутацию и гонял Тодзи, как скота, чтобы решал за тебя вопросы!       — И ты правда думаешь, что то, что ты научила Мегуми алфавиту за время, пока расхаживала при нём в неглиже, спасёт тебя?!       — Сукуна…       — Ты пиздец как ошибаешься, если думаешь, что это меня остановит! Да пацан о тебе даже не вспоминает. Раз в год только спросит, не подохла ли ты ещё от какой заразы, Махито. Ты ему никем не стала!       — А ты сам-то его любишь?! — давит на больное Махито. — Да, пацан не дарит мне подарки на День матери и в щёчку не целует, но я и не нуждаюсь в этом! Зато тебя целует и любит. Ты ему, наверное, самого папашку заменил, но сам-то ты пацана полюбил? Чем он отличается от всех нас? Тем, что трётся рядом с тобой, как побитый жизнью котёнок? На поводке его держишь да в золотой клетке!       Просто в клетке.       Курок снова предупредительно щёлкает. Пуля смотрит прямо ей в подбородок. Время пришло.       Сукуне не нужны ни её обещания, ни слезы, ни улыбки, ни лживые фразы, которые уже никакой роли не сыграют.       — На счёт три, милая моя, ты отвечаешь мне, где Сатору Годжо.       Махито бьёт его коленом под рёбра. Бессмысленно.       Больно не настолько, чтобы дрянную девку отпускать насовсем.       Может, она и заслуживает любви и тепла. Но не в этом месте, не в это время и не когда знает Двуликого лично. Знать его лично — не всегда хорошо. Махито непроизвольно смотрит на книжный шкаф, который отделяет их от Годжо. Сукуна оглядывается, медленно разворачивая голову по направлению взгляда.       — Махито, я же с лёгкостью могу заставить тебя убить себя, — Сукуна резко поворачивает голову к ней. — Но я предпочту сделать это сам, чтобы в дальнейшем не жалеть, что кровь не на моих руках.       — Сукуна, я не знаю, блять, где он!       — Знаешь, девочка моя.       — Не знаю!       — Раз.       Месть — это то, что выравнивает чашу справедливости. Сукуна на многое идёт, чтобы баланс этот держать. Махито всегда помнила, на кого работала, с кем общалась и с чьим ребёнком сидела. Мегуми рос в тепле и любви, насколько только способны были их обеспечить проститутка, блудный папаша и Сукуна, но последнему было недостаточно. Ему всегда недостаточно данности, нужно больше и больше, расширяя форматы не по человеческим меркам. Столько лет проститутка сидела с Мегуми, качала на руках и пиздела папаше, глядя в глаза, что никто с его сыном не видится, кроме неё, зная, что за стеной уже сидит Сукуна и ждёт своего часа. В её ложь верили все, словно дети, но Сукуна всегда был единицей среди нулей.       Нужно было ей прыгать с балкона.       — Два.       Сукуна пиздец как не любит скандалы на ровном месте: это то, что сильнее всего бесит. И всегда такие скандалы приводят к непоправимому, к таблеткам, к пустым гильзам. Сукуна до белых костяшек сжимает револьвер. Видно сразу, кто стал солиднее, жесточе, жёстче и холоднее. Махито — заложница обстоятельств, которые построил Сукуна. Но её это нисколечко не оправдывает.       Он отпускает её лицо, и она начинает бить его в грудь, кричать во весь свой омерзительный голос. Губная помада размазалась по уголку рта и щеке. Сука пахнет сыростью и цветочными духами, её блядское платье сползает с плеч, а некогда уложенные волосы путаются в ресницах и бровях. Ногти рвут красный пиджак, но Сукуна непоколебим.       Махито почувствует боль. И эта боль станет искуплением.       Туфли падают на ковёр.       — Три.       Её образ не останется в памяти — лишь кровавым месивом на столе.       Женские руки, которые Сукуна так ненавидит, прекращают рвать его дорогой пиджак.       Крови на красном не видно: всё, блять, продумано.       Одновременно с выстрелом в кабинет влетела чёрная тень и рванула к Сукуне со спины. Но тот с почти молниеносной быстротой обернулся, отшвыривая противника в натерпевшийся за этот день письменный стол. Годжо успел разглядеть только шерифа, вбежавшего следом, который только поднял руку с зажатым в ней служебным пистолетом, но вот целился тот почему-то не в Сукуну, а в Сугуру, который с трудом поднялся на ноги после такого броска. Самого Сукуны вообще в поле зрения не наблюдалось.       Гето уже, в принципе, ничему не удивляется. Но не удивиться тому, что прямо сейчас в него целится Нанами, невозможно.       Гето поражённо распахивает густо подведённые глаза. Его чёрные волосы распущены и неопрятно лежат на плечах, превращая его в бесформенную тень. Сукуна стоит рядом с Нанами, отскочив подальше от письменного стола. Кенто не перестаёт по-солдатски молчать, держать пистолет ровно по направлению лица Сугуру и смотреть таким же пустым взглядом.       Гето только сейчас замечает труп Махито, который лежит под столом с обезображенным лицом. На костюме Сукуны её кровь, и он стирает с лица остатки, размазывая ещё сильнее по татуировкам. Ему ни черта не жалко эту дрянь: рано или поздно ему приходится калибровать весы правосудия. Но Гето не может даже сейчас смириться с тем, что её больше нет. От неё осталось лишь остывающее тело и забытые мечты о переезде к спокойной жизни.       Но потом Нанами молча взводит курок, переключая внимание на себя.       — Кенто, что ты делаешь? — срывающийся голос Сугуру нарушил воцарившееся молчание.       — Он сейчас на другой волне, не беспокойся, — насмешливо ответил Сукуна. — Не отвлекайся на такие мелочи: я с тобой буду разговаривать о твоих заслугах.       — О чём ты? — Гето поморщился, резко одёргивая руку от поверхности стола: угодил в кровь.       — Не строй из себя тупого, — Сукуна подкинул собственный револьвер в руке. — Подружка твоя тоже не понимала, в чём корень проблемы, и пришлось помочь ей немного пораскинуть мозгами.       Гето непроизвольно отвлекается, вновь опуская взгляд на её тело. И совершает большую ошибку: неясно как, но Сукуна оказывается вплотную к нему. Нанами продолжает целиться в Гето, стоя на том же месте, а Годжо продолжает не понимать, почему всё происходит именно так. Нанами всё время играл? В чём проблема?       — Нравится? Тебя ждёт такая же судьба.       — Я всегда думал, что ты способен на большее, — саркастично льстит Гето.       — Ох, подружка моя, ты представить себе не можешь, на что я способен.       Пощёчина вышла настолько сильной, что Гето отбросило в сторону, в окно. Благо стёкла выдержали его вес, позволяя медленно сползти на широкий подоконник. Он дрожащими пальцами откинул волосы с лица, оборачиваясь на Двуликого. На щеке остался яркий след от ладони, за пару секунд превратившийся в кровоподтёк.       Сукуна хватает его за ворот ханьфу, чтобы швырнуть с подоконника на пол, но Сугуру успевает всадить ему в плечо пятнадцатисантиметровую резную шпильку, припрятанную в рукаве. Он резко обламывает украшение, оставляя основной стержень в ране. Сукуна тут же бросает Гето на пол и делает быстро шаг назад, не имея возможности сразу вытащить обломок. Тот даже руки выставить перед собой не успел, грохнувшись на цветастый ковёр. Если бы не он, без труда удалось бы проехаться по паркету до шкафа.       Шпилька прошла сквозь пиджак и мышцы. Кровь пропитывает ткань, тонким ручейком стекая по руке и капая с пальцев. Сукуна чувствует: шпилька царапает плечевую кость.       Сукуна злой. Очень, сука, злой.       Придерживает рану, оборачивается на Нанами.       — Нанами, как дела?       — Великолепно.       Голос звучит пусто и механически, совсем не так, как у Нанами.       — Тогда стреляй ему прямо в колени.       Два выстрела друг за другом. Гето падает на пол, так и не успев подняться. Пули раздробили коленные чашечки, но боль доходит с запозданием. Вместо тошнотворных криков, от которых болели бы гланды, из него выходят только непрошеные слёзы и жалобный стон. По щекам течёт косметика, Гето выставляет руки впереди себя. Если бы не принятые за пару часов до этого обезболивающие, он бы отключился после такого ранения.       Ханьфу пропитывается кровью. Гето не может подняться на ноги, шипя от притуплённой боли. Сукуна стоит буквально в трёх метрах, зажимает собственную рану и ухмыляется. Да, он всё ещё, четыре года спустя, с удовольствием издевается над Гето, окуная в ностальгию. Этот азиатишка уже не такой крутой и храбрый. Всё стало другим.       Поэтому Сукуна покажет прямо сейчас, каково это — оборачиваться на давно забытое старое.       — Столько лет прошло, а ты так и не понял, благодаря кому жив остался, — спокойным тоном произнёс Сукуна, стоя рядом с Нанами. — Скажи спасибо, что я выбрал твои блядские колени и лишил тебя той боли, из-за которой ты употребляешь опиум. Я заметил, что ты под кайфом, мудила, так что не корчи несчастные гримасы. Ты боли не чувствуешь.       — Сколько он заплатил тебе?.. — Сугуру проигнорировал его, злобно-отчаянным взглядом впиваясь в лицо шерифа.       — Я ему нихуя не платил, — Сукуна засмеялся, пытаясь понять, насколько глубоко шпилька засела из-за телодвижений. — Он делает всё то, что я прикажу.       — Ты что, в адвокаты заделался? С хера ли за него отвечаешь?!       Сукуна тут же начинает истерически смеяться и сокращает дистанцию, садясь на корточки. Гето непозволительно близко. Это лицо уже не будет помогать ему выстраивать связи с иностранцами: у Сукуны абсолютно другие планы на этого беспомощного наркомана, за которым прилетели через океан. Сукуна намертво хватает его чёрные волосы на затылке и тянет к себе, пока вторая рука не хочет слушаться.       — Дело в том, Сугуру, что ты проиграл и войну, и битву, — Сукуна говорит шёпотом, но знает: его слышат абсолютно все. — Я знаю про тебя, про Сёко, про Сатору и Кенто всё, что мне нужно. Ох, не удивляйся так: ложь всегда всплывает не вовремя, согласен. Даже я немного расстроился, когда мне донесли о вас довольно… запоздало. Тогда бы я не стал ебать Сатору, а просто сломал ему позвоночник.       Глаза Гето выдали те эмоции, которые Сукуна и пытался из него вытянуть.       — Ох, так ты в курсе, что у нас был секс?       — Чтобы трахнуть Сатору, много усилий прилагать не нужно, поверь мне, — Гето заторможено улыбается своим же словам. — Ты сорвёшь джекпот, если не заразишься чем-нибудь.       — Фу, а ты прям обиженный бывший. Мерзость. Надеюсь, это он тебя бросил — хоть что-то умное щенок сделал.       Гето попытался что-то ответить, но понял, что рот не слушается. Мысли в голове медленно утонули в тумане, теряя связность. Но этот туман не был так приятен, как опиумный дурман. Контролировать собственное тело не получалось. Конечности разом стали ватными, не позволяя пошевелиться. Мозг понимает, что с ним что-то стряслось, но нечто мешает отреагировать. Голова поникает, но мёртвый хват в волосах не даёт упасть окончательно.       — Откуда у них пригласительные? Ты их отработал?       — У кого? — совсем тупой вопрос.       На который Сукуна закатывает глаза, глубоко выдыхает и бьёт Гето в солнечное сплетение повреждённой рукой. От чего рука разболелась сильнее, а кровь стала течь интенсивнее.       — Да!       — Охуенно, но какой ценой? Чтобы ты сейчас был на полу передо мной, весь зарёванный, а они тебе за это даже спасибо не сказали?       — Своих не бросают. Я был и в худшем положении, если ты не помнишь.       — Помню. Не надо напоминать мне об этом, — Сукуна держит его за волосы и понимает: у Гето страшное полуобморочное состояние. — Ты от боли сейчас отключишься, так что давай быстрее: где этот ебаный щенок?       Вопрос прозвучал, казалось, одновременно отовсюду.       — Ушёл, — механически ответил Гето. — Далеко и надолго.       — Ответ хуёвый. Конкретики добавь!       — Из особняка… Я не знаю, он не говорил мне. Его здесь нет.       — Куда он должен был направиться после вашей маленькой шалости?       — Даллас.       Сукуна убрал руку с его головы и отвесил ещё одну пощёчину. Тот рухнул на пол, постепенно приходя в себя. В чёрных глазах появилась некоторая осмысленность. Гето с трудом перебрался в сидячее положение, но его резко подняли за волосы, ставя на колени. Тело вновь отказывалось подчиняться, но в этот раз разум оставался чистым. Он ясно понимал, что происходит, и не менее ясно видел, как Сукуна расстёгивает ремень. Как наматывает на ладонь свободный конец ремня, оставляя свисать тот, к которому крепилась массивная металлическая пряжка с оттиском знака собственной банды.       Травма любит повторяться, и это видно в его чёрных глазах, в которых всплывает тот безжалостный рассвет, доставивший ему множество боли, расстройств и увечий. Все они тут же заныли, прося убежать и спрятаться, как тот самый Годжо, который всё ещё пытается переваривать информацию достойно.       Годжо немощен в этой ситуации: ни помощи, ни отвлекающих манёвров. Только роль свидетеля, что заставляет чувствовать себя никчёмным.       Сукуна всегда знает, на какие рычажки нужно давить, чтобы сломить человека.       Гето что всю жизнь был на коленях, что сдохнет на коленях.       — Прошлое вспомнил? — язвит Сукуна; ближе не подходит. — Я вот думаю: вернуть ли тот день четыре года назад или…       — Зачем ты тянешь время?.. — всё ещё пытается Гето.       — Хорошо, смотри: этот милый шериф, — Сукуна указывает на него позади себя, — проебал все три своих прощения на тебя, блядь узкоглазую, а что в итоге? Гляди, он сломал тебе суставы по моей, кстати, просьбе. Был бы ты немного умнее, то понял бы и без моих подсказок, кто здесь настоящий гений интриг.       Сукуна обматывает ремень вокруг шеи Гето.       — Хочешь знать, почему ты решил забрать с собой человека, который был так несправедливо добр к тебе и прямо сейчас стоит позади меня, но целится в тебя? — Сукуна дёрнул за ремень на себя. — Ты незаслуженно живой, но это, сука, вопрос времени.       — Нанами не сам это делает?       — Какой ты умный. Прям, блять, не по годам.       Сукуна тащит его на ремне к столу, ближе к стене, за которой Годжо.       — Иногда я думал, что во мне есть хоть немного жалости. К животным, матерям, детям. Но нет, во мне нет ничего, что можно назвать человечным. И это знают все, кто знает меня достаточно близко. И ты знал меня, Сугуру, совсем как мой самый близкий любовник. Я тебе простил, что ты ебучая крыса. Я нашёл в себе каплю жалости для тебя, но теперь мне за это, сука, стыдно.       Сукуна садится на корточки напротив, убирает совсем растрёпанные чёрные волосы с грязного лица. Глаза Гето уже ничего не выражают: только усталость и сожаление. Сожаление о том, что так много не успел и теперь приходится видеть перед своей смертью весь этот пиздец. Именно он перечеркнул его жизнь вязкой краской. Гето молча смотрит на Махито и пытается проанализировать все свои тридцать лет. Где же он так оступился, когда не то сказал?       Сукуна тоже смотрит на мерзкую Махито. Худшее качество для охотника — эмпатия.       Так, наверное, всё и закончится: на полу, при Сукуне, в запахе крови и собственных поражений.       Омерзительно-прекрасное зрелище, которое пора завершить: резким движением хватает Гето за голову. Двумя руками. Гето рефлекторно сжимает чужие запястья. Травмированная рука с трудом слушается, но Сукуна, блять, упрям.       — Я передам ему, что ваша любовная история закончилась вот так.       Годжо не нужно передавать: он всё видит сам. Одним резким движением Сукуна щёлкает шеей Гето.       Иногда конец — это начало.       Годжо едва сдержал крик, до крови закусывая собственную ладонь. Хруст костей до сих пор эхом звучал в ушах. Нет, он не впервые видел чью-то смерть, но впервые это была смерть кого-то значимого. Сугуру частенько прикрывал его перед отцом, принимая на себя вину, чтобы оградить от неприятностей. Поддерживал в трудную минуту, был рядом. Всегда был рядом. Но Сатору никогда этого не ценил.       Сукуна хватает Гето за волосы, тащит к Нанами, как и четыре года назад, и вновь бросает его к ногам шерифа. На этот раз изуродованный, окровавленный труп, от которого только имя осталось. Сукуну не стоит доводить: бывает и такое.       — Приберись, Нанами.       Чёртов обломок шпильки мешает нормально шевелить рукой, ещё и вытащить его не выйдет: не за что уцепиться. Сугуру всегда приносил слишком много проблем.       Годжо не выдерживает: он перестаёт следить и сползает вниз по стене.       — Можешь говорить, Нанами.       Нанами выходит из оцепенения. На плечах словно лежит тонна дерьма. Он только сейчас замечает перед собой два остывающих трупа. Его глаза от ужаса расширяются, дар речи пропадает. Сукуна стоит напротив, ядовито скалясь, и только он понимает всё от начала до конца.       — Чего уставился? Это твои ебаные ошибки, — Сукуна гордо намекает на кучку трупов. — Я всего лишь исправил парочку. Даже кислорода больше стало, не так ли?       — Как ты?..       — Как я что?       — Как ты это сделал?       — Неважно, — щёлкает пальцами Сукуна. — Рано или поздно даже такой пёс, как ты, станет послушным.       Например, как сейчас:       — Целься себе в голову.       Нанами заводит пистолет себе под подбородок под нужным углом.       — Так вот, на чём мы там остановились?.. Ах да, твоё третье прощение. Ты всрал его на блядь, Кенто. Тебе вообще не обидно?       — Я ни о чём не жалею. Сугуру стал мне другом, о котором можно мечтать.       Нанами пытается вернуть контроль над телом, но пистолет так и остаётся под подбородком. Это противоестественно.       — Видимо, ты всё-таки не в курсе, чем бляди занимаются. Ну, да, откуда же тебе… Таким приличным мальчикам дают только приличные девочки, верно? Например, хорошенькие кареглазые медсестрички из Японии. Такие, как Сёко.       Лицо Нанами исказилось от отвращения. Сукуна совершил невозможное: умудрился произнести её имя так, чтобы оно резало слух.       — Милая Сёко, — он повторил ещё раз, с той же омерзительной интонацией. — Твоя хорошенькая подружка, которая очень скоро отправится вслед за Сугуру. Она хоть достаточно хорошо трахается, чтобы это стоило такой бестолковой смерти?       — Можешь даже не пытаться задеть меня. Не получится.       — Да мне похуй на неё, если по чесноку. Не девчуля знатно проебалась, играя в невинность. А вот два её дружка на пару с тобой — очень даже. От подстилки-Сугуру глупо было ожидать чего-то разумного, но вот ты… Ты меня пиздец как разочаровал!       — Он не был подстилкой.       — Да неужели! Твой дружок не рассказывал, как раздвигал ноги перед китайцами и моими ребятами? Ключики, кстати, наверняка его работа, — Сукуна кивнул на валяющиеся на полу ключи; они всё равно уже не понадобятся к сломанной двери.       Двуликий посмотрел на недоумённое лицо шерифа и натурально заржал.       — Погоди, Сугуру правда не говорил тебе, что обслуживал всех, на кого ему укажут пальцем? — Сукуна всё ещё срывался на смех в паузах между словами. — Святая простота! Поздравляю, ты пять лет водился с блядью! Пусть в борделе он отрабатывал немного меньше, но, уверен, он ничем не отличается от того щенка — Сатору. Оба слишком хорошо давали, словно с пелёнок приучены.       Годжо, услышав своё имя, задрожал, вновь поднялся на ноги и заглянул в глазок.       — С чего мне осуждать его, если он делал это по твоему приказу?       — Ты же, вроде как, веришь в того небесного старика. Даже настаивал на строительстве нового прихода на месте части лесопарка пару лет назад. Разве твой Бог не поведал тебе, что торговать задницей — хуёво? А ты говоришь мне, что тебе не за что его осуждать. Христианин из тебя тоже хуёвый, честно говоря, — Сукуна жестом заставил его подойти ближе и опустить служебное оружие. — Ты даже о любви к ближним забыл.       — Любовь к ближнему заключается в прощении и общении, не разделяя людей по цвету кожи, полу и кошельку.       — Бла-бла-бла, блять! Кенто, ты и без своего Бога постоянно в адское пламя лезешь, не жалуйся. Я всегда относился к тебе с огромным великодушием, позволяя куда больше, чем стоило бы. И чем ты мне отплатил? Ты всё проебал. Абсолютно всё, что у тебя было и могло бы быть.       Сукуна тут же поднимает здоровую руку и показывает три пальца.       — Три прощения на одного человека. Три, сука. Три!       Сукуна сгибает пальцы.       — И это даже не на любимую бабу. Ты абсолютно безрассудно проебал их!       Сукуна тут же заставляет руку Нанами подняться вместе со своей. Рука шерифа повторяет движения руки Сукуны, и Нанами опять прикладывает дуло под челюсть, как Сукуна — свою ладонь. Он складывает пальцы в «пистолетик», имитируя оружие Нанами.       Нанами — единственный, по кому будет скучать Сукуна. И единственный, кого ему жаль убивать даже сейчас. Он заставит Нанами это сделать.       Потому что может. Потому что не простит.       — Я тянул до последнего, ты сам знаешь. Все эти года даровал тебе помилование! — он криво усмехнулся, приоткрывая рот и направляя в него кончики сложенных пальцев. — Нам придётся попрощаться.       — Ты…       — Замолчи!       Нанами снова теряет возможность говорить.       — Я не буду тебя хоронить на местном кладбище: выберу место под солнцем. Как раз узнаешь, как твой ебаный Бог на самом деле относится к самоубийцам.       Сукуна резко прижал к указательному пальцу большой.       Прогремел выстрел.       Тело Нанами с глухим стуком упало на пол.       На лицо и тело Сукуны попадает чужая кровь. Нанами падает замертво, служебный пистолет выпадает из рук и отлетает на подол ханьфу Гето. У Сукуны ничего не бьётся, совесть не стучит дверь. Перед ним трупы людей, которых он знает очень долго, но Нанами — особенный. Ему нужны были профессионалы в команде, и Нанами всегда был тем, кто ни разу не подводил, пока это не затронет его мораль.       Но и мораль Нанами, и он сам сейчас уже ничего не значат.       Сукуна ненавидит верующих. Потому что любая религия для него — аналоговая реальность для обделённых разумом. Свалка, куда можно сбросить свои ментальные отходы. Но сломанная голова так и не перестанет их производить.       Рука Сукуны дрожит. Он зажимает рану, протирает лицо от капель крови.       Годжо с нервной улыбкой запускает пальцы в собственные волосы. Господи, какая же хуйня только что произошла. Он чувствовал, что ноги вот-вот подкосятся без его позволения. Он весь дрожал, не имея ни малейшей возможности успокоиться. Он должен был быть там, вместе с ними. Хотя бы попытаться помочь чем-то. Но вместо этого он просто застрял в блядском проходе, не имея возможности ни уйти, ни вернуться.       Увидев, что Сукуна скрылся из поля зрения, Годжо смог наконец-то пошевелиться.       — Улыбочку.       Знакомый голос внезапно раздался совсем поблизости, заставив вздрогнуть всем телом.       В глазок упёрлось дуло крупнокалиберного револьвера. Сердце ухнуло вниз.       Прогремел ещё один выстрел.