Певец против актера

      Если б внутренний мир Генри Гейбла можно было вывернуть наизнанку, то, зуб даю, оказались бы мы ровно в таком же заведении. За белым столиком с фигурными ножками, сидя напротив блистательного актера и просто невероятно привлекательного молодого мужчины, я смотрел куда угодно, но не на него. Не от смущения. От недоверия к окружающей меня реальности и нахождения определенно не в своей тарелке. Этот ресторан, куда меня пустили только в качестве ручной клади Генри, был заполнен желтоватым электрическим светом, холодом отчуждения, снегом стен и пола, горечью позолоты, покрывающей каждый узор мягких стульев с подлокотниками. Они вместе со столами, приборами, дверями и шторами будто были украдены из королевского дворца где-нибудь в Европе и привезены сюда контрабандой, чтобы услаждать иссушенные, безжизненные взгляды богачей всех сортов и мастей.       Облокотившись на левый подлокотник, чуть ли не всем телом на него навалившись, я уныло взглянул на наш с Генри столик: бокал для воды, бокал для вина, десяток столовых приборов у каждого, тарелка на тарелке, миска с водой для омывания пальцев — может, отхлебнуть из нее, как Шрек, чтобы донести до Генри всю нелепость происходящего?.. Мы же хотели пойти выпить. Выпить. Я пью в клубах, где выступаю, да в барах. В местах, где чтобы получить свой напиток, нужно или перекричать толпу пьяной молодежи, или подраться с поддатыми старперами, агрессивно дознающимися, почему у тебя ногти покрашены в черный «как у девчонки» и волосы стоят «как шлюхи у горящего борделя». Большее я позволить себе не могу с постоянными вынужденными тратами на музыкальное оборудование, аренду запыленных студий и прочих «прелестей» жизни музыканта. А Генри… Генри, видимо, живет по-своему хорошо.       Он смотрелся в этих декорациях до того естественно, что виделся очередной, несказанно дорогой частью интерьера — главным экспонатом. От величавости его осанки захватывало дух: холод так и начинал сочиться по венам, вместо эритроцитов сердце гнало по трассам колкие снежинки. Бокал он держал утонченно, пил изысканно, словно прямо сейчас полным ходом шла фотосессия, о которой я не знал.       — Что? — самую малость поднял он вопросительно брови, когда заметил-таки, что я, нахмуренный, с яркой досадой на лице, сверлю его взглядом.       — Я думал, мы пойдем выпить, а не отправимся на прием к Королеве…       Он вернул бокал на скатерть раздраженно, пусть и выразил это одним полувздохом — и ни толики не изменил беспристрастное выражение лица.       — И куда, как ты думал, мы пойдем? В дыру для байкеров?       — Как вариант: у меня же невидимая косуха на голове и мотоцикл припаркован в туалете. — Стул даже не скрипнул, когда я пододвинулся к столу, будто это позволило бы мне глубже заглянуть Генри в глаза. Искусственный стул, игрушечный, пластиковый муляж, как и все в этом месте. — Мне вот это все не нужно…       — Что — это? — по-прежнему не пуская эмоции наружу, все же вспылил он. — Стиль, комфорт, безопасность, вкусные еда и выпивка?       — Притворство сплошное и игра в сливки высшего общества, вот что. Я позвал тебя выпить не для того, чтобы смотреть на безжизненную куклу — в заведении, где мои приготовленные на гриле внутренние органы будут стоить дешевле, чем цыпленок из меню.       — Какое для тебя это разочарование, должно быть: человек, рядом с которым ты готовил не больше часа и с кем всего парой фраз перекинулся, оказался вовсе не таким, каким ты его воображал. Искренне тебе соболезную, такая трагедия.       — Не-ет, это я тебе соболезную. Потому что там, — ткнул я пальцем в воздух по направлению к сердцу за дорогим костюмом, — точно скрывается нормальный человек: с эмоциями, страхами, мечтами. Но ты заморозил его, постоянно бывая в таких вот моргах для живых. Дай мне отвезти тебя в теплое место. Пожалуйста.       Он смотрел на меня с недоверием, как, должно быть, Белоснежка поглядывала на Злую Колдунью, протянувшую ей алое яблоко.

***

      — И это ты назвал «теплым местечком»?.. — поежился Генри, глубже пряча подбородок в воротник моего пуховика.       Под ногами скрипел снег. Он кружил вокруг нас, падал отовсюду и на все, словно кто-то выпотрошил над крышами домов гигантскую подушку. В моей серебряной куртке, еще и с черной шапкой-носком, натянутой до бровей, блистательного Генри Гейбла было не узнать! Как и меня в его до безумия дорогом черном пальто, с серым шарфом, затянувшимся петлей вокруг шеи. Тот самый случай, когда зацепиться об ограду и порвать пальто равноценно сжиганию целой кипы крупных купюр…       В эти непростые минуты Генри оказался в моей шкуре — прочувствовал в полной мере, как до тревожного неудобно и дико находиться в чуждой тебе среде. Шестиэтажные кирпичные дома сдвигались над нами, бредущими по узким улочкам и нитевидным переулкам; припорошенные снегом мусорные ящики притаились как хищники в зарослях; пожарные лестницы замерли готовящимися к броску вниз питонами. Очередной бедный райончик выглядел для Гейбла устрашающе, но для меня — было всего лишь тихо, безлюдно, заснеженно, даже не морозно, несмотря на довольно вялый снегопад. Ветер взял отгул: снег не норовил залепить глаза или забить нос, растаять на ресницах и заставить их обледенеть, он просто неспешно летел «по своим делам», а мы — ему наперерез, к цели, известной только мне.       — Куда ты ведешь меня? — недовольно осведомился Генри, таки согревшийся и более-менее привыкший к моему пуховику — пока только к нему одному.       — Увидишь. Тебе понравится.       — Очень сомневаюсь…       Он оглядывался назад чаще, чем разглядывал что-то впереди: боялся, что сменой одежды никого обдурить не получится и его все же заснимет сталкер-журналист, а на следующее утро желтая пресса будет обсасывать громкий заголовок вроде «Известный актер покупал дозу в гетто?..» Чтоб отвлечь его и удовлетворить хотя бы отчасти собственные желания, я сунул в занятый карман пуховика свою руку и стиснул в тепле ладонь Генри. Он остановился — замереть пришлось и мне; шарахнулся назад, но, к счастью, в сцепленном состоянии наши кисти застряли в кармане, а отпускать его пальцы я не хотел.       — За нами никто не следит, успокойся.       — Да я тебя знать не знаю, а ты меня домогаешься!.. — раздраженно зашипел он, и эхо безликого переулка, в коем слой свежего снега скрывал десятилетнюю грязь, разнес этот красивый глубокий голос аж до самых крыш.       — Рукам холодно, — солгал я, — а в твоем сверхмодном пальто неудобные мелкие карманы. — Он открыл было рот, чтобы осадить меня и отстоять честь одежки, но я дернул Гейбла за собой к выходу из переулка: — Пойдем, пока нас не ограбили тут из-за одних только пуговиц на этом халате.       Страх отчетливо отпечатался на лице актера. Мой спутник закрутил головой по сторонам, стараясь отличить за снежным крошевом человеческие фигуры; больше уже не противился и ничего не говорил.       Дома разошлись далеко друг от друга — мы вышли на заснеженный пустырь, с дальней стороны прижатый лишенной машин узкой городской веной. Посреди расчищенного под новый дом места, кое так и не пригодилось пока, мигал новогодними лампочками белый фастфудный фургончик. Из-под поднятого металлического козырька шел пар: на тесной кухоньке было тепло, и вместе с этими белыми клубами, противостоящими снегопаду, по пустырю разносились аппетитные ароматы теплых булочек для хот-догов и вареных сосисок. Неподалеку у импровизированного столика — у перевернутой канистры — парень и девушка уже уплетали хот-доги за обе щеки, болтали с набитыми ртами, смеялись. Когда мы подходили ближе к фургону, девушка специально мазнула кетчупом с сосиски нос своего бойфренда, а потом под его трескучий смех слизала следы преступления. Я улыбался как идиот, волоча за собой под козырек ничего не понимающего Генри. Какая идиллия, загляденье!       Я не без труда вытащил свою руку из его кармана только тогда, когда в лицо ударил пар из фургончика; тыльную сторону ладони оцарапал молнией. Из-за прилавка сверху вниз на нас глядел дружелюбный черный парень, расслабленный настолько, что веки держал полуприкрытыми, а сонную улыбку на собственном лице словно бы не только не контролировал, но и не замечал. Из подбородка торчала малюсенькая косичка, перевязанная желтой канцелярской резинкой.       — Привет, друг! Привет, друг! — с удивительно разной, но по-прежнему гостеприимной интонацией поприветствовал он меня и Генри. — Сосиску?       Я открыл рот, уже смешал аппетитные кулинарные пары с паром из легких, когда Генри пихнул меня в плечо. Обернувшись, я напоролся на его опущенные к переносице брови да колкий заледеневший взгляд.       — Ты что, серьезно собираешься есть здесь?! — презрительно поморщился он, глядя на меня с откровенной злостью. — Да этот укурыш может сосисками из кошек и собак «барыжить»!..       Удивленный такой несказанной глупостью, я повернулся к фургончику.       — Что скажешь? Приготовишь хот-доги из кошатины, собачатины?       Продавец замедленно моргнул, то ли зависнув от крайне неожиданного вопроса, то ли всерьез пытаясь вспомнить, а не прав ли Гейбл случаем.       — Не, брат, — наконец, качнул он головой, — обычные сосиски, из магаза в соседнем квартале. Но сварены по секретному рецепту, с особыми травами.       — Мы с твоих трав не «улетим»?       — Не-е-е, брат, обычные травы, кулинарные. Ничего улетного, — уточнил он, не скрывая собственного разочарования по этому поводу.       — Отлично, тогда два «Больших микса», будь добр.       Я протянул ему пару мелких купюр, продавец расцвел и забрал деньги с энергичными кивками и белозубой улыбкой от уха до уха. Дай бог всем так любить свою работу! Генри оценивал потертое меню, приклеенное к стенке машины, с тревогой и недоверием: он брезговал даже просто дышать этим воздухом, не то что здесь есть.       — Если это стоит так мало, что ты получаешь почти бесплатно, ничего хорошего не стоит ожидать…       — Ты ведь понимаешь, что стоимость не определяет товар? И отличные вещи можно получить по низкой цене, если правильно выбирать.       — Производство так не работает: чем качественнее вещь, тем больше денег приходится тратить на ее создание и тем больше она стоит в магазине, — уверенно заявил Генри.       — Да что ты. Я вот в твоем пальто сейчас мерзну. А тебе в моем сверхдешевом пуховике как, тепло?       Он не нашел в себе наглости солгать, хотя очень хотел выйти из этой беседы победителем. Но пуховик грел отлично, как и шапка-носок, а уж маскировкой для блистательного Генри Гейбла они вообще служили замечательной!       Доевшая хот-доги парочка самозабвенно целовалась — Генри покосился на них как на грязных бродяг, портящих престиж облагороженной улицы одним своим видом. Владелец фургончика продолжал готовку, повернувшись к нам лицом, делал все быстро, отработанными движениями, будто андроид с нереалистично расслабленной маской из имитации человеческой кожи.       — Вот, брат, — протянул он мне крупный хот-дог, снизу завернутый в хрустящую бумажку. — Держи, друг, — подал он заказ Генри. Гейбл мялся, доставал руки из карманов с таким мученическим выражением лица, словно предстояло ему окунуть кисть в миску, полную дождевых червей.       — Да бери уже, — улыбнулся я, — фургончика с «Кордон Блю» поблизости нет.       — Нет, точно нет, — всерьез покачал головой продавец.       — С-паси-бо… — выдал механически Генри, приняв-таки хот-дог. Он опустил глаза на угощение, готовясь к худшему, однако остолбенел от изумления: так вот что такое «Большой Микс»!       Крупную булку распирало от начинки: в ее жаре грелась не только хрустящая красноватая сосиска, но и мелкие луковые кольца, сладкая кукуруза, фасоль, кружочки маринованных корнишонов! Пересекающимися волнистыми линиями начинку укрывали кетчуп, горчица и белый соус, возможно, майонез или похожая его версия, приготовленная лично продавцом. Это кухня более высокая, чем «Кордон Блю»! Но сказать такое вслух я не решился.       Мы отошли от фургончика и лобызающихся влюбленных. Под ногами хрустел девственный снег; в лица поднимались ароматы столь прекрасные, что сопротивляться им сил не было — даже у человека сытого, а мы порядком проголодались. Я первым сделал укус, замычал от удовольствия — от волшебного смешения вкусов и текстур на языке. Боже, это лучше, чем секс! — по крайней мере сейчас. Генри хотел последовать моему примеру, но сперва стал озираться по сторонам в поисках преследующих его журналистов.       — Да ешь ты спокойно: я стою перед тобой — тебя из-за меня не видно, а со спины они не снимут ничего интересного.       Возможно, в другой ситуации Генри и нашел бы, чем мои слова оспорить, но вместо этого впился зубами в мягкую теплую булку. Начинка с ее края провалилась ему в рот, вкусовые рецепторы отправились ярчайшим салютом в мозг! — и Гейбл тихонечко застонал в нос, начиная жевать. Красивый голос… Всегда красивый, но во время стонов…       — Что? — поднял он потеплевший взгляд. — Что-то на лице, я испачкался?..       — Нет-нет, все… восхитительно.       …Ты — восхитителен…       Мы ели, вроде стоя вместе, а вроде и в разных параллельных мирах. Молча, практически не обращая друг на друга внимания. Когда я прикончил хот-дог, то отнес скомканную бумажку до мусорки, выставленной возле фургончика; когда доел Генри, сунул слегка испачканный соусами ком в карман моей куртки, видимо, посчитав, что настолько дешевый пуховик целенаправленно беречь нет смысла. Рассматривая себя в отражении на экране выключенного смартфона, он поправлял кончики волос, торчащие из-под моей шапки. Я подобрал горсть снега, немного утрамбовал его в руках, вылепив кривоватое подобие сердца. Как только Генри сунул мобильный в задний карман брюк и разомкнул уже губы, чтобы приказать сопроводить его назад к цивилизации, где бы он смог сесть в люксовое такси, я без милосердного предупреждения размахнулся как следует и залепил великому и неподражаемому Генри Гейблу снежком в лицо! Номинант «Оскар» согнулся в три погибели, сплюнул пробравшийся-таки в рот снег и, лишь отплевавшись полностью, прорычал:       — Т-ты что, в своем уме?!..       …Шутку явно не оценил…       — …Ты попал мне в лицо!..       — Ага, в твое прекрасное, фотогеничное, влюбляющее в себя лицо! Это снежок, а не камень, расслабься!       Но следовать моему совету он не собирался! Уже во второй раз за сегодняшний день настолько выйдя из себя, Генри вцепился в свое пальто, слишком тесно прилегающее к моему телу, я не устоял на ногах — и вместе мы повалились на снег! Я упал на спину, Гейбл придавил меня сверху, чуть не разбив нос лбом. Приподнялся, злющий, словно я намеренно опрокинул нас, — и замер, надо мной нависнув. Слабо выдыхаемый нами воздух смешивался в коротком промежутке между его губами, нежными, манящими, и моими, обветренными, чуть обкусанными даже. Все падал снег. Давил на затылок Генри силой, какую сложно вообразить. Еще и моя шапка — дополнительный вес… Поддавшись им обоим и проклятой, бессердечной гравитации, Генри опустил лицо, и наши губы встретились — жадно, но зажато, влажно обхватив друг друга, но так и не раскрывшись полностью.       Влюбленная пара, обнявшись, растворилась за снегопадом. В фургончике ритмично запело радио, с хрипами да паузами для электронных вздохов. Гейбл вновь поднялся, хмурился, будто это я притянул его к себе и вынудил поцеловать.       — Ты сумасшедший, — недовольно вымолвил он, — и мне совершенно не нравишься.       — А ты — «мертвый», и это тоже совсем не привлекательная черта.       …Но…       — Я хочу домой.       — Хорошо. Провожу тебя до места, где будет удобно поймать такси.       …Но.