Взглянуть в глаза жизни

Габи и Фалько возвращаются — отдохнувшие, румяные, с блестящими глазами, переглядывающиеся между собой так, как будто у них появилась одна тайна на двоих. На двери чайной лавки их встречает табличка «Закрыто». Как так закрыто? Будний день же! В доме мрачно, как в пещере. Источник мрачности сидит в своём кабинете, как всегда идеально умыт-побрит, образцово спокоен — но в глаза ему лучше не смотреть. Выясняется, что у Микасы возникли срочные дела, этим утром она уехала, а Леви решил уж не открывать лавку без сотрудников, дождаться Габи с Фалько (сам он не мог бы встать за прилавок — максимум, сесть. А уж о том, чтобы проворно передвигаться по магазинчику и складу, доставая нужные покупателям товары, и речи нет. Это объяснение не звучит вслух, но все всё понимают. Отчего Леви становится ещё мрачнее). Что ж, уехала так уехала. Теперь всё вернётся в привычную колею. Но оно не возвращается. Микаса успела стать своей, они успели к ней привыкнуть. Перед ужином Габи едва не ставит на стол лишнюю тарелку. Наутро Фалько готовит больше еды, чем нужно. Леви всем своим видом показывает, что ему до этого дела нет. Так явно, что становится очевидно: дело есть. Когда он читает в газете о том, что рыбацкая лодка пропала во время шторма и что вообще море сейчас опасное, его пальцы сжимают газетные листы чуть сильнее, чем надо. Когда он ночью после тренировки идёт выпить воды, то вспоминает Микасу, тоже пришедшую за водой. Тоже тренировавшуюся по ночам. Тоже скрывавшую свои мысли и эмоции. Тоже потерявшую того, кто был ей дороже всех. Но, в отличие от Леви, ещё на что-то надеявшуюся. А он эту надежду у неё отобрал. Леви чертыхается, с трудом дожидается утра, объявляет Фалько, что в порт вот-вот прибудет корабль с особо элитным сортом чая, и они срываются в путь. Они опаздывают: корабль Микасы должен был уйти вчера. Они успевают: из-за шторма корабль пока никуда не ушёл. Но пассажиры уже на борту, и вот-вот прозвучит команда отдать швартовы. Леви одновременно пытается держать лицо перед Фалько, понять, о каком таком элитном чае тот его спрашивает, и дохромать до корабля, успеть догнать Микасу, прежде чем она уедет от него навсегда. Микаса замечает Леви. У неё два варианта: уйти в каюту, потому что во время своей резкой отповеди Леви сказал ей достаточно и обозначил свою позицию предельно чётко, или в последний момент то ли по канатам, то ли по недоубранному трапу сигануть на причал, чтобы узнать, зачем Леви понадобилось её догонять. ...Микаса сигает на причал. Фалько отходит в сторону, где на столбах сидят чайки — надо же, какие интересные птицы, надо их как следует рассмотреть! По невероятному стечению обстоятельств чайки находятся ровно в противоположной стороне от Леви и Микасы. Повисшее молчание становится почти осязаемым. Два скрытных человека смотрят друг на друга, пытаясь понять, что думает другой, и не заговаривая первым. Леви мог бы сказать, что сейчас в магазине горячий сезон, Габи сложно справляться без напарницы. Мог бы плюнуть на экивоки и рубануть: «Пойдём переспим». Сложно соглашаться на просьбу, на которую ты уже ответил отказом. Особенно таким отказом. Особенно на такую просьбу. В итоге Леви по крупицам собирает все свои запасы деликатности и говорит, что если Микаса всё ещё хочет этого, то для него это будет честью. *** Они возвращаются в чайный магазин. Где их уже заждалась раздосадованная и недоумевающая Габи: почему все уехали, а её оставили отдуваться одну? Когда Габи видит Микасу, вопросы отпадают. Остаток дня проходит странно. Габи и Фалько постоянно рядом, и даже когда не разговаривают вслух, между ними как будто ведётся бессловесное общение — взглядами, прикосновениями. Леви и Микаса постоянно далеко друг от друга — так далеко, как только возможно. Не разговаривают, не переглядываются, отгородились друг от друга и от всего мира невидимыми стенами. Габи и Фалько и раньше ощущали между собой и Леви некоторую границу — ну ещё бы, он же родом с Парадиза, он держит свои эмоции при себе, он им в отцы годится, и вообще... Однако по сравнению с нынешней стеной предыдущая, оказывается, была так, пустяком, мелким заборчиком. Что происходит между Леви и Микасой, Фалько с Габи благоразумно решают не спрашивать. *** Глубокая ночь. Габи и Фалько давно спят. Леви бодрствует. Он привык не спать по ночам — но не привык в это время кого-то ждать. Невесомые, едва слышные шаги. Если бы он не ждал их, если бы не вслушивался в тишину ночи, мог бы и не заметить. Дверь не заперта. От осторожного прикосновения она плавно отворяется. Единственный источник света — настольная лампа. Она освещает идеальный порядок рабочего места: бумаги рассортированы, всё срочное лежит на виду, всё не срочное убрано в ящики. Постель за ширмой едва различима в темноте и гораздо менее идеальна: одеяло откинуто, приглашая хозяина лечь. Но сегодня туда лягут двое. Леви не смотрит на Микасу, но замечает, что на ней всё та же ночная сорочка. Шарфа нет. Он кивает в сторону койки — спартанской, односпальной, с жёстким матрасом, тонкой подушкой, чисто символическим одеялом. Для Леви кровать — вещь необязательная, почти ненужная: на службе он спал прямо в кресле, и двух-трёх часов забытья ему хватало. И уж тем более он не собирался в эту свою кровать кого-либо укладывать. Но сейчас из-за неказистости кровати ему почти не по себе, потому что для Микасы происходящее важно. Да и для него тоже. Микаса ложится. Солдатиком: ноги сведены вместе, руки прижаты к бокам, всё тело выпрямлено. Напряжено. Будет сложно. — Подготовь себя, — отрывисто бросает Леви и отходит к столу, остаётся по другую сторону ширмы от кровати, чтобы тоже подготовиться, не смущая Микасу. Он опирается ягодицами о стол, прикрывает глаза и обхватывает левой рукой член. У Леви давно никого не было — и он был уверен, что уже и не будет. Впрочем, то, что они собираются сделать сейчас, имеет мало общего с занятием любовью. Каждый подрочит сам себе, они на несколько секунд соединятся — и всё. Не очень возбуждающие мысли; но лучше так, чем обмануть себя иллюзиями. Лучше так, чем вынуждать терпеть секс женщину, которая тебя не хочет. Он всё сделает быстро и аккуратно. Касаясь её по минимуму. Чтобы не ранить, не причинить вреда. Он сделает только то, за чем она к нему пришла. Несмотря на мрачные мысли и общую неромантичность ситуации, член твердеет быстро. Яйца поджимаются, по телу пробегают искры удовольствия. Доведя себя почти до предела, Леви отталкивается рукой от стола и идёт к постели — наверняка там тоже уже всё готово. Микаса по-прежнему лежит по стойке «смирно». Её рука неуверенно покоится под одеялом, но увидев приближение Леви, Микаса отдёргивает руку. Подозрение превращается в уверенность: у неё это первый раз. Этот первый раз должен был достаться не Леви, а Эрену. Но Эрена нет. А Микаса — вот она, лежит, ждёт, пытается в полутьме разглядеть лицо Леви. — Ты уверена? — он спрашивает и почти надеется, что она ответит «нет». Она не хочет этого, но полна решимости. Она отвечает «да». Леви тяжело опускается на кровать, старается уместиться рядом с Микасой и при этом не коснуться её лишний раз. Он впервые за три года почти забывает о том, что у него покалечена нога, привычная боль отходит куда-то на десятый план, ощущения фокусируются на члене: пульсирующая в венах кровь, ноющая тяга — скорее пустить в дело, скорее погрузить внутрь, где горячо, нежно, влажно!.. Леви раздвигает ноги Микасы и гладит её. Сухо. Напряжена, как тетива лука. Дышит часто, рвано. Тело твёрдое как камень — и не только из-за накачанности мышц. Мысленно проклиная всё на свете и в первую очередь самого себя, Леви ещё раз спрашивает, хочет ли Микаса продолжить. Поняв его сомнения, она не отвечает — порывисто прижимает к себе, неловко гладит ладонью по спине. Что ж, значит, так. Леви обнимает в ответ, успокаивающе гладит её спину, бока, живот, грудь. Микаса резко втягивает воздух — не от боли, от удивления. Леви повторяет, ласкает, скользит рукой ниже. Грудь, живот, лобок... Ладонь снова проникает между бёдер, пальцы нащупывают нежные складки — и горячую глубину. Теперь там влажно. Леви скользит пальцами вверх-вниз, вверх-вниз, вверх, нащупывает нужную точку, обводит её круговыми движениями, и ещё круг, и ещё, и ещё... Микаса изгибается, из её груди рвётся стон, но она заглушает его, плотно сжимает губы. Леви возвращается к отверстию. Погружает туда один палец. Бедра Микасы тисками сжимают его руку; они такие сильные, что это почти больно. Леви выжидает немного, чтобы она привыкла к ощущениям, и продолжает. Ласкает её. Готовит. Микаса знает, что сейчас произойдёт, догадывается, что надо сделать. Она разводит ноги шире, позволяет лечь на себя, мазнуть членом между складок, провести ещё раз, уже с лёгким нажимом, и повторить... Она готова. Леви больше не может терпеть. Он приставляет головку члена ко входу, надавливает — головка внутри, её будто затягивает. Её сжимает восхитительная теснота. Леви ругается сквозь зубы словами времён Подземного города. Ему до боли, до искр из глаз хочется толкнуться внутрь, вбить член на всю длину, до самых яиц. Впиться пальцами в чужие бёдра, дёрнуть на себя, насадить. Он этого не делает. Микаса под ним дрожит, ей больно, она сжимается, и от этого ей делается ещё больнее. Леви замирает. Он почти ждёт, что она попросит прекратить. Что наконец передумает. Её голова запрокинута, руки сжаты в кулаки, зубы стиснуты. С её губ не срывается ни звука. Они оба заперты в этом мгновении бесконечности. Не прекращают, не продолжают. Если бы удары сердца не отмеряли уходящее время, можно было бы подумать, что время остановилось. Грудь Микасы высоко поднимается и снова опускается. Микаса делает глубокие вдохи. Разжимает кулаки. Раздвигает бёдра ещё шире. И наконец расслабляется внутри. Тут же сжимается снова. И опять расслабляется — учится ловить это ощущение открытости, держать его. Елозит, подбирая удобное положение. Устраивается. И неуверенно качает бёдрами навстречу Леви, принимая его в себя. У Леви срывает тормоза. Он врывается в неё, и ещё, и ещё, внутри так тесно, так горячо, всего несколько толчков — и он изливается семенем внутрь неё. Как она и хотела. Они сделали это. *** Оба медленно приходят в себя. Леви — от оргазма. Микаса — от боли. Она выравнивает дыхание первой, поднимается, одёргивает задранную ночнушку, без слов кивает Леви в знак благодарности и, не глядя на него, тихой тенью выскальзывает из комнаты. Оставляя ему следы ногтей на коже, смятые простыни, запах секса и крови. И смутное беспокойство за неё. Стремление к чистоте вклинивается в его мысли: постельное бельё надо постирать. Леви шлёт этот порыв к чёрту: постирает — но утром. Впервые за очень долгое время Леви не ворочается с боку на бок, не мается бессонницей, а почти мгновенно проваливается в глубокий сон. Этой ночью ему не снятся кошмары.