Взглянуть в глаза жизни

Наутро Леви просыпается позже, чем обычно. Но всё равно раньше, чем остальные, — он в этом практически уверен. Вопреки привычке, день начинается не с тренировки — день начинается со стирки. Смятое постельное бельё напоминает о произошедшем ночью. Леви в некоторой прострации проводит рукой по простыне. Приходит в себя, встряхивает головой, резко срывает простыню с матраса. Собрав бельё, он идёт на кухню — нагреть воды. За окном едва-едва занимается рассвет, но Леви не берёт лампу: он исходил этот маршрут вдоль и поперёк бессчётное количество раз, ему знакомы каждый угол и каждая половица, он может ориентироваться в доме с закрытыми глазами. По крайней мере, на первом этаже: чтобы попасть на второй, надо подняться по лестнице, и Леви с его покалеченной ногой не делает это почти никогда. Оказывается, бодрствует не только он. Занимаясь делом, Леви машинально подмечает, что едва слышно скрипнула ступенька — третья снизу, как обычно. Это Микаса. Полностью одетая — одетая по-дорожному. В руках — саквояж. На шее — шарф. На лице — нечитаемое выражение. Оба не ожидали наткнуться друг на друга. Оба слабо представляют, как реагировать. Леви впивается взглядом в саквояж. Что происходит? Микаса, глядя куда-то мимо Леви, благодарит его за минувшую ночь. И прощается с ним: раз он дал ей своё семя, она возвращается на Парадиз, сейчас едет в порт, там остановится в трактире, чтобы не пропустить шанс отплыть поскорее. Леви, который обычно за словом в карман не лезет, сейчас не знает, что сказать. И как сказать. Она что, уже забеременела? Но они впервые переспали всего пару часов назад, она не может знать наверняка. Она вообще знает, что всё не так просто?.. Не знает, — понимает Леви. Откуда? Она сирота. С детства влюблена в одного человека — который умер. И с детства же на службе. Кадетов учили убивать, а не рожать. Леви выискивает у себя в запасниках ещё щепотку тактичности. А заодно — воспоминаний, насчёт которых не думал, что они ему когда-нибудь пригодятся: за время жизни в Подземном городе он успел повидать и услыхать всякое, в том числе про женскую анатомию. Стараясь говорить помягче, он объясняет, что с первого раза могло не получиться. Что если кровь придёт как обычно — значит, не получилось. Что если Микаса хочет от него ребёнка, разумнее не мотаться туда-сюда, а остаться, подождать, пока станет ясно, беременна она или нет. Тёмные глаза Микасы в призрачном свете ещё не начавшегося дня кажутся бездонными омутами. Её волосы собраны в хвост, но она будто пытается спрятать лицо хотя бы за чёлкой. И в шарфе. Молча кивает, разворачивается, идёт назад. Третья ступенька снизу опять издаёт едва слышное «скрип». Лёгкие шаги совсем стихают. Леви остаётся на кухне наедине с давно остывшей водой. *** Поведение Микасы неуловимо меняется. Она становится ещё молчаливее и, когда не участвует в разговорах, словно слегка выпадает из реальности, задумчиво склоняет голову, прислушивается к себе. Через несколько дней эти изменения исчезают. Через неделю она спрашивает Леви: «Можно сегодня?» «Да», — отвечает он. Ему не нужно уточнять, что она имеет в виду. Его голос звучит чуть глуше обычного. Как и в прошлый раз, поздней ночью он не спит, ждёт её. Как и в прошлый раз, она проскальзывает в его комнату тихой тенью. На ней всё те же халат и ночная сорочка — короткая, едва до колен. Леви опять кивает ей на постель и отходит к столу. Всё точно так же. Но в этот раз он не причинит ей боль. В этот раз Леви медленнее работает рукой, не торопится, даёт Микасе за ширмой больше времени подготовиться. Однако от одной только мысли о ней в его постели член дёргается. Леви резко сжимает член у основания — не хватало только кончить прямо сейчас, как будто он несдержанный подросток! Прислушивается, что там за ширмой. Там тихо. Хотя... Леви идёт туда. Микаса не лежит вытянувшись в струнку. Её колени полусогнуты и разведены, её рука — между ног. Но увидев Леви, она опять отдёргивает руку. Её пальцы блестят. Леви аккуратно вешает собственный халат и остаётся полностью обнажённым. Ложится в постель. Кладёт не покалеченную ладонь на живот Микасы, гладит его круговыми движениями, ощущая нежную кожу и твёрдый пресс, ныряет ладонью между ног. Микаса влажная. Смазки не так уж много — похоже, Микаса не столько возбуждала, сколько растягивала себя. Но её тело готово. Леви никогда не видел проблемы в том, чтобы касаться людей. Мог ободряюще погладить по голове, мог устроить взбучку. Так же легко он касался и Микасы: мог поймать в захват на миссии, мог почти ласково провести рукой по волосам. Сейчас он не может. Не решается касаться её больше, чем необходимо. Не хочет навязывать ей нежеланные прикосновения. И всё же раздвинуть ей ноги пошире и трахнуть прямо так — тоже неправильно. Она выбрала его, она доверилась ему. Он должен оправдать её доверие. В прошлый раз ей нравились объятия и поглаживания — помогали расслабиться, раскрыться. Леви притягивает Микасу к себе. Повторяет то, что делал тогда — успокаивающе, чутко, ловя каждую реакцию, каждый намёк на реакцию. Её сильное, гибкое тело распаляется в его руках. Её дыхание становится чаще. Смазки становится больше. Её горячая шелковистая глубина сжимается вокруг пальца Леви — не от боли, а от желания ощутить больше, получить больше. Он хочет в неё. Немедленно. Хочет попробовать на вкус её губы. Толкнуться языком ей в рот. Прикусить нежную кожу шеи. Сжать в руке упругую грудь. Взять в рот твёрдый сосок. Он хочет её. Он хочет, чтобы она хотела его. Он хочет, чтобы она осталась с ним. Пр-р-роклятье. Они делают ребёнка, а не занимаются любовью. Надо. Это. Помнить. *** Микаса очень надеется, что на этот раз всё получилось. Что скоро она сможет уехать. Не потому что ей неприятен Леви. Не потому что ей неприятно принимать его в себя. Наоборот. В этом-то и проблема. Она издавна уважает его, доверяет ему. Но теперь она чувствует к нему что-то ещё. В его присутствии ей становится спокойнее — но при этом её сердце начинает биться чаще. Она начинает хотеть сама не знает чего. Запустить руку в тёмные волосы, пропустить их между пальцев, почувствовать их гладкость? Провести пальцем по шрамам на его лице, сверху вниз, по всей длине, ощутить контраст с остальной кожей? Укрыться с ним одним большим пледом, сесть перед огнём, смотреть на трескучее пламя, подставлять лица теплу, обняться? Услышать, как его густой голос произносит её имя? Разделить удовольствие на двоих, дойти до конца той дороги, на которую она ступает, когда он входит в неё? Всего сразу. Она не должна была этого делать. Не должна была к нему привыкать. Не должна чувствовать это непонятно что. Оставаясь здесь, она предаёт память Эрена. Надо уехать как можно скорее. *** Однажды в смену Микасы в чайную лавку приходит посетитель, которого она не видала здесь раньше. Самый обычный посетитель, точь-в-точь как другие. Просто незнакомый. И очень общительный. Пройдясь вдоль полок и перебросившись парой ничего не значащих фраз с другой посетительницей, он подходит к прилавку. Прямо-таки прилипает к нему. Всё-то ему интересно: когда был свежий завоз, какой сорт чая Микаса порекомендует, и кстати, давно ли она здесь работает? Микаса отвечает вежливо, но односложно. Забросав её вопросами и в итоге купив какую-то самую маленькую пачку дешёвого чая, посетитель отчаливает. Микаса выбросила бы его из головы в тот же миг, как за ним закрылась дверь. Но что-то не даёт ей покоя, мешается, как заноза. Когда после работы она заглядывает в кабинет Леви сказать, что такой-то сорт чая очень быстро расходится — похоже, пора вскрывать последний ящик, Леви спрашивает, как прошёл её день. Он спрашивает не из пустой вежливости, а потому что правда хочет знать, ему правда интересно послушать её рассказ. Микаса привыкла разговаривать с ним о делах и не только, поэтому рассказывает о том о сём — и странного посетителя упоминает тоже, раз уж он так ей чем-то запомнился. По невозмутимому лицу Леви пробегает тень. Он задаёт Микасе уточняющие вопросы, складывает руки в замок. Микаса знает его достаточно долго и хорошо, чтобы заметить: что-то не так. Она в свою очередь спрашивает Леви. Тот не делает тайны: похоже, странный посетитель — очередной шпик. Такие уже приходили раньше. Ещё в самом начале, когда Леви переехал и оформлял документы на магазин, он чувствовал к себе чьё-то повышенное и отнюдь не дружелюбное внимание. Чиновники донимали его расспросами и заполнением бесконечных бланков. Какие-то странные типы вертелись поблизости. В общем, выходцу с Парадиза тут не шибко рады. Подозревают во всяком. Сейчас вообще весь мир нервно дёргается от каждой угрозы, от каждого намёка на угрозу; разнообразные тайные полиции и прочие подслушиватели-подглядыватели разрослись и всюду суют свой нос. Видимо, они узнали, что в доме с одним парадизским элдийцем и двумя марлийскими элдийцами появилась ещё одна парадизская элдийка, с тоже весьма затейливой биографией. В общем, ждать магазину теперь проверок — или тайных, или явных, или и тех, и других. Микаса неприятно удивлена. Ей и раньше хотелось поскорее вернуться на Парадиз, но теперь привлекательность Марли как места обитания понизилась для неё ещё на несколько пунктов. Микаса не понимает, почему Леви решил жить здесь. ...но позже, ворочаясь в своей кровати и пытаясь заснуть, она снова думает о Леви, вспоминает, размышляет. И начинает понимать. *** В маленьком чайном магазине живут и работают две пары людей. Одна пара целуется, но не трахается. Другая пара трахается, но не целуется. Эта «другая» — вообще не пара, а непонятно что. Кто они друг другу, не знают даже они сами. *** После второй попытки Леви снова незаметно заботится о Микасе. Вписывает в список продуктовых покупок то, что, как он заметил, ей нравится; оставляет на ночь в чайнике воду — на случай, если Микаса снова придёт освежиться после тренировок; не придирается к обитателям магазина с уборкой. Не смотрит на Микасу больше, чем обычно, — чтобы не смущать; однако когда его взгляд всё же мимолётно касается её, этот взгляд цепкий и внимательный, подмечающий малейшие детали. Как она? В порядке? На сей раз он точно знает, какие детали искать. В ней снова, как ночник во тьме, светится надежда. Прислушивание к себе, ожидание с примесью нетерпения. Но через три недели свет гаснет. В тёмных глазах — горчащая отрешённость. Может, это судьба Аккерманов — терять тех, кто им дорог, и оставаться одним? Микаса хочет прекратить своё одиночество. Ей это не удаётся. Ему это не удаётся. Леви чувствует себя обманщиком: он берёт Микасу, не давая ей ничего взамен — ни ребёнка, ни удовольствия. Он хочет дать ей и то, и другое. Показать ей, что он с ней, что она не одна. «Зачем ты ей сдался? — осаживает его внутренний голос. — Угрюмый калека, в два раза её старше, и за душой ничего, кроме мелкой чайной лавки. Она здесь лишь потому, что ей втемяшилось продолжить род Аккерманов, а таких, кроме неё, только ты и остался. Выбрала тебя, потому что больше выбирать было некого». Выражение лица Леви не меняется. Привычная маска безразличия сидит крепко. Только в единственном зрячем глазу тоже как будто что-то гаснет. *** Микаса приходит к Леви без предупреждения. И сейчас только поздний вечер, а не ночь. — Если делать чаще — шансов больше? — в её голосе звучит упрямая решимость. Она готова отдаваться ему раз за разом, лишь бы достичь своей нелепой цели. Он готов изливать в неё своё семя раз за разом, лишь бы помочь ей достичь того, чего она так страстно хочет. Того, что даёт ей надежду и силы жить дальше. — Да. — Тогда... послезавтра? — утверждение всё же изгибается в вопрос. — Послезавтра, — кивает Леви, ничего не спрашивая и не уточняя, чтобы Микасе не пришлось превращать вопрос в просьбу. Он уважает её гордость и её стремление к цели — даже если не разделяет её уверенность в том, что это хорошая идея. *** На улице — середина зимы. Тучи затянули всё небо, дует ледяной ветер. Чтобы протопить дом, нужен не один час. Днём в чайной лавке, мягко говоря, не жарко. Ночью — откровенно холодно. Давненько зимы не бывали такими суровыми. Габи и Фалько утепляются. Леви — тоже: покупает два шерстяных покрывала. Одно — для Микасы: Леви просто суёт объёмистый свёрток ей в руки. Второе — тоже для неё: это покрывало Леви расстилает на своей кровати. Вечером Леви придирчиво оглядывает комнату и самого себя. Идеальный порядок. Всё готово. Он признаёт, что ждёт её. Он не признаёт, что это ожидание неспокойное: вынужден приложить усилие, чтобы сосредоточиться на чтении, чаще обычного поглядывает на часы, чутко прислушивается к звукам дома. Днём Микаса носит поверх блузки длинную вязаную кофту, а на ногах — похоже, шерстяные гольфы вместо обычных носков (под юбкой не разглядеть, точно ли это гольфы). Подо всей этой одеждой не видно, какие крепкие у неё мускулы, какое подтянутое тело. Но когда она, раздетая, лежит под ним, он может и увидеть, и ощутить её силу — унаследованную от рода Аккерманов и заработанную выматывающими тренировками. Тренировками, которые она не прекращает даже сейчас, спустя три года после окончания войны. Возможно, она, как и он, уже не может без них. Не может позволить себе стать слабой. Дверь приоткрывается. Микаса. На плечи наброшена всё та же кофта — но Микаса сразу её снимает. Чуть помедлив, снимает и халат, оставаясь перед Леви в одной ночной сорочке. Показывая ему, что пришла лечь в его постель, что готова начать прямо сейчас. От этой решимости, от этой открытости и уязвимости Леви забывает о заведённом порядке вещей. Точнее, шлёт его к чёрту. Делает шаг к Микасе и притягивает её в объятие, сжимая так крепко, будто боится, что она сейчас исчезнет, истает в его руках призрачной дымкой. Леви не видит её лица, но чувствует, как поднимается её грудь в удивлённом вдохе, как напрягаются мышцы. Он отстраняется, мысленно проклиная себя за этот нелепый порыв. Её руки неуверенно, осторожно ложатся на его плечи. Приобнимают в ответ. Притягивают обратно. Они вновь сплавляются в одно целое. Руки Леви хаотично скользят по телу Микасы, он прижимает её к себе за талию, гладит спину, сжимает ягодицы. Она горячая, гибкая, крепкая. Она высокая — выше него. Его это заводит. Леви целует Микасу за ухом, прикусывает и тут же облизывает мочку, цепочкой поцелуев спускается от шеи к груди. Он не целует её в губы. Они два раза делили постель, но ни разу не целовались. Абсурдно. Так абсурдно, что теперь он не решается этот абсурд изменить. Когда Леви прихватывает зубами кожу на ключицах Микасы, с её губ срывается стон. Её глаза прикрываются. Она наклоняется к нему. Её губы мягкие. Её язык — упругий, скользкий, ловкий. Микаса отвечает на первые поцелуи Леви, позволяет ему углубить поцелуй, впускает его в свой рот, учится делать то же, что делает он. Она невероятно талантливая ученица. Леви целует, кусает, лижет, сосёт. Только теперь он в полной мере осознаёт, как же сильно этого хотел. Как давно ему не хватало касаний, объятий, поцелуев. Другого человека рядом. Не случайного любовника или любовницы, а кого-то по-настоящему близкого. Микаса тоже голодная до прикосновений и ласк, она стремится навстречу Леви так же, как он стремится к ней. Они недолго остаются на ногах — не разбирая дороги из-за нескончаемых объятий и поцелуев, едва не врезаясь в стены, добираются до кровати и падают на неё. Днём волосы Микасы собраны в хвост. Сейчас пряди свободно разметались на подушке, такие тёмные в полумраке и на фоне белой ткани. Но глаза Микасы кажутся ещё темнее, зрачок почти затопил радужку. В её глазах можно утонуть. Леви тонет. Последние остатки рациональных мыслей смывает волна желания. Микаса тоже забывает о сдержанности. Она изгибается, постанывает, двигает бёдрами, трётся об Леви. Она его хочет. Его член в её смазке. Через секунду его член в её теле. Сегодня ни он, ни она не готовили её, не смазывали, не растягивали. Сегодня это не нужно. Член погружается внутрь, не встречая сопротивления. Она принимает его, подаётся навстречу, насаживается. У Леви перехватывает дыхание. Он хочет схватить её за бёдра и оттрахать — сильно, резко, глубоко. На границе затуманенного сознания вспыхивает воспоминание: для неё это всего третий раз. И первый настоящий. Леви замирает. И мысленно клянётся себе, что сделает всё, чтобы Микасе было хорошо. Он крепче опирается на руки и начинает покачивать бёдрами — плавно, тягуче, пробуя разные направления и темп: чуть быстрее — чуть медленнее. Короткие мелкие толчки — длинные извлечения и погружения, член до половины наружу и снова полностью внутрь, в горячую затягивающую глубину. Леви качает Микасу на волнах удовольствия, медленно, давая ей возможность прочувствовать и выбрать, что ей нравится. Ей нравится заниматься с ним сексом. Чувствительная, отзывчивая — она реагирует на всё, что он с ней делает. Ловит и подхватывает его ритм. Её дыхание становится более частым и глубоким. Её выдохи превращаются в стоны. Микаса на пределе. Леви — тоже. Его член подрагивает, сердце стучит как бешеное, пальцы ног поджимаются, пальцы рук загребают простыню. Усилием воли он держится, не даёт себе кончить первым. Ласкает Микасу, помогает ей, доводит её до... Её рот искривляется, её спина выгибается дугой, её нутро обхватывает его член — крепко, ритмично, выжимая из него семя и оргазм. Леви вбивается в неё последними быстрыми толчками, заполняет её, кончает в неё. И вымотанно опускается на неё, накрывая своим телом, сгребая её в объятие и прижимая к себе так крепко, как будто боится отпустить. Микаса устраивает его голову у себя на плече. Нежно проводит пальцами по волосам. Обнимает другой рукой, а этой продолжает гладить по голове — медленно, то ли задумчиво, то ли утешающе. Леви утыкается лицом ей в шею, прижимается губами, мягко целует. За окном воет ветер и, кажется, падает снег. В маленькой комнате, где гуляет сквозняк и почти не осталось дневного тепла, на кровати в обнимку лежат два человека, раскрасневшиеся, едва прикрытые — им не холодно. Они греют друг друга. *** Холод лижет ноги, когда Микаса выскальзывает из постели. — Останься, — то ли предлагает, то ли просит Леви. Голос до сих пор хрипловатый, короткие гладкие волосы растрёпаны, тело разгорячённое, член скользкий — ещё несколько секунд назад он был в ней, хотя закончили они раньше. Микаса молча качает головой. Она никогда не остаётся в его постели до утра. Но она остаётся в его доме, в его жизни. Каждый день они разговаривают о магазине, городе, покупках-готовке и прочих бытовых мелочах, или перекидываются парой слов между делом, или просто вместе молчат, занимаясь работой по дому и понимая друг друга без слов. Каждую ночь они стонут от удовольствия, вплавляясь друг в друга. Микаса не знала, что достижение её цели будет ощущаться так. Если бы знала — не факт что решилась бы. Леви становится для неё кем-то большим, чем бывшим командиром, дальним родственником и понимающим собеседником. Это пугает. Как будто он завоёвывает всё больше места в её мыслях, в её сердце — хотя то давно отдано другому. Эрену. Знакомство Микасы и Леви началось с того, что она дико на него злилась. Позже она стала уважать его, доверять ему. Теперь к уважению и доверию прибавились обжигающая тяга и какая-то странная, неуместная, щемящая нежность. Откуда и когда эта непрошеная нежность взялась? Микаса не знает. Может быть, когда он обнял её — так порывисто, так отчаянно, как будто она была необходима ему? Или раньше, когда он глядел на неё с причала, и ей стало больно от выражения его лица, от того, что прямо сейчас, в этот самый момент они теряли друг друга? Или ещё раньше, когда она впервые увидела его после всех этих лет, несгибаемого, несчастливого? С тягой проще. Тянуще-щекочущее тепло внизу живота, ощущение вроде голода, но никак не связанное с едой... Всё это появилось ещё тогда, когда Леви впервые лёг на неё. Обнажённый. Возбуждённый. И стал делать то, чего она не ожидала, чего даже не представляла. Но в тот раз тяга была слабой, а напряжённость и боль — сильными. В следующий раз боли не было, вскоре ушла и напряжённость. А тяга осталась — и с каждым разом становится всё сильнее. Как будто Микаса не насыщается, а всё больше входит во вкус. Она хочет согреть его, разгладить следы усталости и горечи, сделать так, чтобы ему стало легче. Она хочет ощутить его язык в своём рту, его руки на своём теле; хочет насадиться на его член — твёрдый, растягивающий, входящий в неё тягучими качаниями и резкими толчками. Она приехала к нему не за этим. Микаса нарушила обещание вернуться как можно скорее. Но и уехать, не достигнув цели, будет глупо: как будто всё это время она отдавалась Леви не потому, что хочет зачать от него, а просто потому что хочет его. Микаса даёт себе новое обещание: соединяться с Леви так часто, как только это возможно, принимать в себя его семя раз за разом, утолять его и свой голод сполна. Так она скорее забеременеет; как только она забеременеет, это всё закончится. *** Они трахаются каждую ночь. Микаса молодая, чувствительная, Леви только начинает её целовать — и вот она уже кусает губы, пытаясь сдержать стоны, течёт от его прикосновений. Сам Леви тоже заводится быстро: стоит ему лечь на Микасу — и член уже твёрдый, с прозрачной каплей на головке. Влажные шлепки тела о тело длятся гораздо дольше — Леви старается растягивать удовольствие, сполна прочувствовать его самому и дать прочувствовать Микасе, чтобы она изнемогала от возбуждения, чтобы на её коже выступили бисеринки пота, чтобы из её груди вырвался гортанный стон. Распаляя её, он распаляется сам. И наконец изливается вязким семенем. Габи гадает, почему на шнурах так часто сушится постельное бельё: неужто у Леви обострение его пристрастия к чистоте? Фалько устал тактично не замечать этого белья. А ещё Фалько устал затыкать на ночь уши, чтобы не слышать, как в считаных метрах от него двое людей пытаются скрывать свою страсть, но без особого успеха. В первый раз, когда Фалько проснулся от ночных стонов, он едва не собрался пойти проверить, всё ли в порядке. Уже бывало так, что спящего Леви мучили покалеченная нога или ночные кошмары — и не известно ещё, что больнее. Достаточно было пройтись по коридору, как бы идя в сортир, — и стоны затихали: у Леви были острый слух и чуткий сон. Фалько хотел поступить так и на этот раз, даже встал с кровати — и тут разобрал, что стонет не только мужчина, но и женщина. *** — Как думаешь, между ними что-то есть? — заговорщически подмигивает Габи. Романтические отношения по-прежнему остаются для неё той ещё абракадаброй. Фалько любит её и за эту милую непонятливость. — Что-то есть, — эхом откликается он. — Кстати, не хотите сходить с Микасой в шляпную мастерскую? Я слышал, как наши посетительницы обсуждали между собой, что тамошняя мастерица Софи опять сотворила какое-то шляпное чудо...