Поцелуи

Это случается первый раз в кабинете русского и литературы в апреле пятого класса. Они сидят на самой галерке. Высокие окна главного здания лишь иллюзия — в поточной аудитории на двести человек мало воздуха и света, узко, совсем низкий потолок. Сергей старается глубоко дышать носом и как можно тише, неотрывно смотря в разложенные перед собой листы, пытаясь скрыть очевидное волнение. Перед ним еще один докладчик. «Семантическая паутина и искусственный интеллект. Проблема моделирования знания» — в сотый раз за последние тридцать минут перечитывает Олег, сползая взглядом дальше — к аннотации. Он так часто за последнюю неделю слышал эти слова, наблюдая за бубнящим Разумовским, что сам готов был выступать. Под столом на судорожно сведенных коленях Сережа гнет пальцы, иногда сцепляясь ими, оставляя красные следы от ногтей. Олег видит это и не понимает, в какой момент стоит его отвлечь. Как показала серьезная совместная учеба, порой за научной работой Сережу лучше просто не трогать, даже если он стучит ручкой по столу в три часа ночи уже сорок минут. Но когда Разумовский судорожно выдыхает, не сумев сдержать обещанную самому себе тишину, Олег не выдерживает и кладет горячую руку поверх ледяных и влажных пальцев, слегка сжимая их. — Все нормально, — коротко шепчет Волков, когда Сережа оборачивает растерянный взгляд, — все нормально. — Да, — так же растерянно. В последние три минуты предшествующего доклада Волков следит за Наумовой. Та, важно приспустив очки, всматривается в Разумовского, оборачиваясь с нижних рядов и многозначительно ведя бровями в сторону кафедры, мол — давай! спускайся! низкий старт!. Когда тот намеренно упирается взглядом в листы, она переключается на Волкова, тревожно сигнализируя — толкай своего друга на выход! — Наумова, кажется, нервничает. Сережа оборачивается с таким жалостливым выражением лица, что Олег начинает ощущать его растущую тревогу на себе. — Понимаю ее, — выдает Разумовский, бросая перевозбужденный взгляд в сторону Анны Александровны, — все, я…пошел. Собрав листы в фиолетовую папку, он уже привстает, когда Олег хватается за острое колено. — У тебя все получится, понял? Ты гений или кто? Слабо улыбнувшись, Сережа торопливо начинает сбегать по ступеням. Называя его гением, Олег не лукавил. Всегда казавшийся особенным и исключительного ума и воображения человеком, Разумовский истинно раскрылся только сейчас — среди кодов, сетей, формул. И участие в конференции такого масштаба в очередной раз доказывает это. Огромная аудитория смотрела на него. Сережа тревожно окинул взглядом ряды собравшихся коллег и почувствовал, как левая рука, перекладывающая бумаги на кафедре, начинает дрожать. Лица смазаны от взмахов ресниц, рассмотреть Олега невозможно, он даже не может понять, на каком тот был ряду, насколько высоко, и даже дыхание через нос перестает помогать. — Презентация будет? — лениво шепчет Орлов, сидящий за ноутбуком. Огромный экран за спиной пустует. — Дд…да, конечно, да, — Сергей торопливо достает флешку из кармана. Едва задевая дрожащую руку, Орлов вопросительно вскидывает брови и подмигивает, видимо, пытаясь подбодрить — чего ты, Разумовский? Тишина длится уже чуть дольше необходимого. Олег взволнованно оценивает происходящее. Давай. Соберись. Он сильнее сжимает руки, сомкнутые в замок. Тошнота подходит к горлу и, позволив себе последний глубокий вдох, Сергей начинает: — Про…проблема оценки искусственного интеллекта требует…в первую очередь…определения измерения единицы знания, эквивалентной для естественного и искусственного интеллекта. Символьный подход… Олег удовлетворенно улыбается. И вдруг, что странно и неожиданно приятно, сталкивается взглядом с довольной Наумовой. Не удержавшись, он посылает воздушный поцелуй в сторону Разумовского под улыбку Анны Александровны. Та картинно закатывает глаза. Слова у Сережи нежно трепещут, хотя, казалось бы, что может быть трогательного в словах «интеллектуальный агент», «коэффициент ветвления» или «экспертные системы». Но с Сережей так во всем. Еще в школе, на литературе, чтение по цепочке всегда вызывало у него напряжение — понять систему, посчитать строки, сколько человек перед ними, какой порядок и длительность чтения… Найти то самое предполагаемое «свое» — в эту часть текста Сережа будет неотрывно смотреть также, как в свои нынешние листы, пока не зачитает наконец вслух. Однажды в пятом классе на «Синей птице» он читает и замолкает на середине. Дольше, чем делает паузы обычно. То есть молчит совсем. Волков непонимающе тычет друга в бок, давай, чего ты? Татьяна Васильевна выжидающе смотрит. — Давай заново, Сережа, «ничего не поделаешь…», — подсказывает учительница. По классу разносятся легкие смешки. Олег напряженно косится на друга. У того руки начинают дрожать на столе. Волков хмурится. — «Ничего не поделаешь…»- скороговоркой выдыхает Сережа, — «я должна сказать вам правду…все…кто пойдут с детьми…умрут в конце путешествия». — Олег, продолжай, — торопливо указывает Татьяна Васильевна. — «А кто не пойдет? Те умрут на несколько минут позже», — также быстро читает Волков и, услышав как за спиной продолжили, тут же отрывается от книги, уставившись на Сережу. Тот сидит, опустив руки на колени с ужасным выражением лица, какое было у него на прошлой неделе, когда Петров кидал по классу его тетрадь с рисунками. Олег, растерявшись от того, что никакой видимой причины в форме Петрова или кого еще для расстройства нет, непонимающе толкает колено Сережи своим — чего ты? — Мне плохо, — шепчет одними губами глубоко вздыхающий Сережа. — Плохо? — тупо переспрашивает Олег. Сережа жмурится и кивает, опустив голову, вцепившись ладонями в колени. Олег растерянно следит за соседом, косится на учительницу и слышит странные глубокие и частые вздохи. — В туалет? На улицу? К медичке? — встревоженно шепчет Волков. Но в ответ Сережа только мотает головой. — Татьяна Васильевна, — Олег вскидывает руку и чувствует, как Сережа вцепляется мертвой хваткой в его ногу, — можно выйти? — Можно, — безразлично кивает Татьяна Васильевна, но, увидев, как Волков начинает хватать за потрепанную кофту Сережу, тут же меняет тон, — это что такое? По одному! — Сереженька один не справится, — гогочет Петров, а за ним следом весь класс. — Завали! — бросает Олег, мгновенно вскипев, и, не дав вставить возмущенную реплику учительнице, тут же добавляет, — ему плохо! — Как и всегда, — продолжает Петров. Олег кидает уничтожающий и многообещающий взгляд. Этот урод еще получит, даже побольше, чем за тетрадь на прошлой неделе. — Так, — Татьяна Васильевна устало подходит к парте, — Волков сел. Разумовский, пошли. Чтобы в классе тишина была полная! Олег угрюмо наблюдает, как Сережа ковыляет к двери, не поднимая головы. Через четыре минуты он стоит у медпункта в тишине коридора, внимательно вслушиваясь в негромкую речь за дверью. Сложно разобрать, что говорит медичка, но Сережа молчит вовсе. Кажется…температуры нет...стресс?..отдых?..спать? есть? Какой-то бред. Олег взволнованно и зло отходит от двери. Так не лечат, едой и сном! Вечером они сидят за шахматным столом в самом дальнем от двери углу досуговой. В класс Сережа не вернулся, и Олег, собирая его легкий рюкзак, думал о том, что же все-таки болело у Сережи, отчего ему было плохо. Он молчал и немного трясся, и тяжело дышал. Как если бы они бегали долгий кросс или стояли на морозе после жары, всегда тяжело дышать. Или если бы…испугались чего-то. Волков замер на мгновение, почувствовав настоящее откровение. Сереже было страшно. — Чего ты испугался? На литре, — Сережа замер от такого…разоблачающего вопроса. — Ничего. Олег картинно вздохнул. — Не хочу рассказывать, — пробормотал Сережа, смотря в шахматную доску. — Из-за книги этой? — допытывался Олег. — Нет. — А что тогда? Сережа внимательно посмотрел на Волкова. Голубые глаза были немного красными, слабые веснушки уже по-весеннему проявлялись на носу и щеках. — Вдруг мы умрем здесь. Или вообще умрем. Мы ведь можем умереть. Олег пораженно выдохнул. От темы смерти у него начинало щипать в носу. — Ну…все же умирают, — ответил он подавленным голосом. — Я не хочу, — Сережа смотрел необычно прямо и твердо. Прямо и твердо в черные глубокие глаза напротив. Еще по-детски мягкое лицо Олега напряженно хмурилось, скрывая накатившую внезапно тоску. Он тоже не хотел, чтобы Сережа умирал. Сжатая челюсть дрогнула на секунду, но Волков тут же вернул себе спокойствие. — И я подумал про смерть. И мне вдруг…не знаю…вот тут, — Сережа, не отводя взгляда, положил ладонь на грудь, — как будто ударили…я как будто не мог дышать. Как будто вот там бы и умер. От одной мысли, понимаешь? Я. Я так испугался, а потом. Не знаю, затошнило, как от мерзкого киселя, — он резко опустил глаза на свою левую руку, вертевшую шахматную фигурку, — так бывает иногда. Волков молчал и чувствовал, что сердце заходится в груди, подталкивая к горлу ком стука. — А отчего еще…бывает? Сережа пожал плечами. — Я всегда ухожу, если так. Когда я один…я могу подышать. Глубоко. — Зачем?! — Олег вдруг вскинулся. Зачем он ему такое не рассказывал, еще и уходил куда-то? — Дыши сколько хочешь! Улыбнувшись, Сережа протянул Олегу ферзя.