Поцелуи

Первый раз Олег цепенеет от страха. — Я тут думаю, — Олег старается придать словам легкость, — может, забрать документы? Проспект по-вечернему оживлен, немного шумит. В комнате прохладно от открытого окна, гуляет ветер. Сережа лежит на кровати, неотрывно листая одну за другой страницы хрестоматии по философии, пока не осознает суть вопроса. — Отчислиться? — он тут же садится, поджимая голые ступни. Олег звучит спокойно и безобидно, но какое-то животное чутье уже скребется в животе у Разумовского. Олег скажет что-то плохое. — Ну да, — Волков подходит к окну, не характерно для себя ровняя книги на подоконнике, кидая на Сережу многозначительный серьезный взгляд. — Зачем? — Сережа начинает перебирать край футболки. — Разве тебе не нравится? Нам тут…хорошо, — беспокойный взгляд цепляется за расставленные на полках книги, за фотографии, приколотые к доске, оставшейся от прошлых жильцов. Классная вешалка из икеи. Или вот. Классный холодильник, сторговались с выезжающими из соседнего блока китайцами… Дело, конечно, не в вещах, вешалках и холодильниках… Но тут впервые у них было «свое». Это место уже не комната — целый дом. Редкие теперь Сережины рисунки начинают печально вглядываться в него со стены, вселяя еще большую тревогу. — Хорошо, конечно…но я не про нас, — Олег садится на кровать. Сережа чувствует, что органы щекочет изнутри, это предвестник тошноты. — А про кого? Олег понимает, что зря начал этот разговор. Но он лукавил, делая вид, что лишь думает над тем, о чем говорит. Эта мысль уже была решением. Сергей нашел свое призвание. Это действительно его. Его бесценный ум захотят всюду, на какую практику его бы ни отправили, преподаватели в восторге, да и весь поток наслышал о таинственном фриковатом гении. Он на своем месте. — Я про себя. — Ты хочешь отчислиться?! — «про себя»…он больше не про нас, Сережа. Разумовский вдруг почувствовал невероятную злость, которая словно вырастала из-за спины, окутывая плечи, разрастаясь от каждого вдоха. — Да, это не мое… Не для меня…— Олег хочет заглянуть в сережины глаза, но тот вдруг вскакивает с кровати и быстро уходит к окну. От гнева он забывает вдыхать. — Это не для меня. — Повторяет Волков. — Я понял, — у Олега учащается сердцебиение, он как будто слышит перемену, слышит как Сережа еле разжимает челюсть от злобы, стоя к нему сутулой спиной. От осознания, что только что он был готов обсуждать собственное отчисление с факультета мечты из-за одного лишь предложения Олега, наворачивались уязвленные, яростные слезы. Сережа вцепился в самого себя, не разжимая пальцев на предплечьях, чувствуя, как начинает неметь левая рука. Олег говорил не о нас. Гнев разрастался, растекаясь от позвоночника к плечам, груди, шее. Он чувствует, как Олег подходит со спины и уже приподнимает руку, чтобы коснуться его. — Не надо меня трогать. — Давай поговорим, я хочу объяснить. Но Сережа упрямо молчит. Олег видит, как кожа белеет под судорожно сжатыми пальцами. — Я тебя понял, — бесцветно повторяет Разумовский, ощущая тяжесть молчания от внезапно рухнувшего всего и мертвую пустоту. — Отчисляйся. Съезжай. Уходи в армию. Работай. — Он старается не моргать, хоть ветер и хлещет прямо по лицу, в стеклянные глаза. — Блять, — от такой перемены тона у Олега вскипает кровь, эта холодность бьет в самое сердце, — нахуя ты это говоришь?! Я поделился с тобой своим… Но договорить Волков не успевает. Разумовский с неожиданной силой толкает его прямо к шкафу, верхние полки трещат, распахнувшиеся дверцы бьются друг о друга. Сергей хватает его за футболку, прижимая к поверхности дрожащей мебели. Несколько секунд Олег пораженно смотрит в слезящиеся немигающие глаза. От удара или от подскочившего адреналина ему кажется, что он видит, как они меняют цвета как переливающиеся камни, как неостанавливающийся калейдоскоп. — Я так и знал, — выплевывает Разумовский прямо в лицо, так близко, что слюна с дрожащих губ долетает до Олега. Такой ярости он не видел никогда. Словно окаменев от странного сковывающего страха перед такой истерикой, Олег не мог вырваться. — Отпусти меня, — внезапно севшим голосом говорит он, пытаясь сохранять непоколебимый тон. — Как пожелаешь, — одними губами говорит Разумовский, тут же отворачиваясь. Олег смотрит, как он подходит к столу, поднимает руки к шее, щелкает замком и с шумом кладет подвеску куда-то в груду книг и листов. Накидывает джинсовку и выходит босой в заношенных спортивках, хлопнув дверью с такой силой, что трещит побелка. В коридоре Сергей обувает единственные кроссовки, когда открывается соседняя дверь. — Че тут у вас? Разумовский поднимает взгляд, сталкиваясь с непонимающим лицом Андрея. — Все норм? — уже несмело спрашивает тот, оценив открывшийся вид. Сергей молча выходит из блока. Лопатки саднит и тянет странной болью. Олег трет щетину, сидя за столом. За окном совсем стемнело, сколько не смотри — Сережу там не разглядеть. Что за пиздец. Тяжелый выдох непроизвольно вырывается из груди. Конечно, он видел его слезы и не раз, видел приступы, видел злость, гнев, даже испытывал на себе. Но такого не было никогда. Глаза, смотревшие на него у того шкафа, ненавидели. Словно сами наливались кровью от переполняющего желания причинить ему боль. Он тоскливо перебирал в руке подвеску. Неужели он действительно подумал, что Олег говорит о…о расставании? О том, что уходит? Что как будто бросает его? Как он вообще мог. Олег клялся ему в любви. В особой, в настоящей, которая глубже всего. Это как семья, брат, любовник, ребенок, душа, как часть себя. Никто не может занять место Сережи в его жизни и в его сердце, и никто не может вычеркнуть его оттуда. Даже сам Олег. Он не спит всю ночь, и когда скрипит дверь, ему кажется, что это сонный бред. Олег вскакивает за секунду, голова кружится от болей, давления, слез, застывших в железах. Двое сталкиваются в темноте комнаты, цепляясь друг за друга. Олег прижимает продрогшее тело к своей горячей груди и чувствует, как Сережа хватается за его плечи. Он ледяной, волосы пахнут улицей, пылью, сигаретами, мокрое лицо жмется к шее. От стыда Сережа не может даже расцепить объятья, боясь посмотреть на Олега. Сердце бьется об грудную клетку, словно ища то самое сердце рядом, перестукиваясь. Они стоят, замерев. — Олег, — голос такой тонкий, просвечивающийся, промерзший, — не уходи, пожалуйста, — быстро шепчет Сережа, подрагивая всем телом, — не бросай меня, Олег. Олег чувствует, как горячие слезы капают на ключицы, отпечатываются на скуле. Холодный рот тычется в его губы в жалобном птичьем поцелуе.