Поцелуи

Это происходит последний раз. На пятом этаже уже темно. За окном летят хлопья снега, слышно как уныло ворочает лопатой по асфальту дядя Юра. Скоро обход перед отбоем, и лучше, конечно, пойти уже в душевые и в комнату. Но они сидят на подоконнике, хоть от деревянных рам сквозит в спину. Красивый, уже почти взрослый профиль Олега подсвечивают отсветы фонаря. Сережа припадает к окну, всматриваясь в темные деревья за воротами заднего двора. — Классно было бы уехать, да? — Куда? — с интересом поворачивается Олег. — Да хоть куда, — Разумовский улыбается, встрепенувшись, и падает головой к Олегу на плечо. Волосы стали такими длинными, что струятся вниз, пропадая в темноте свитера. — В Венецию? — Чего? — смеется Олег. — Тогда уж лучше…— он задумывается, с трудом представляя, что лучше Венеции, интуитивно говоря — что угодно. — Тогда уж лучше в Африку какую-нибудь, в пустыни. Жарко, классно, все другое. — Заплети мне волосы? — вопрос звучит неожиданно нежно, и Олег даже немного теряется. Ему очень нравились сережины волосы, но до этого момента он не подозревал, что это оказалось таким заметным фактом. Сережа поднимает голову и смотрит на Олега. — Или просто поперебирай? Голова устала, — он запускает пальцы в корни волос, аккуратно массируя кожу. — Иди сюда, — Олег садится ровнее, Разумовский юрко и довольно спрыгивает на пол, вставая спиной. Волосы такие легкие и нежные. Олег не сдерживается и прижимается лицом к самой макушке, вдыхая вкусный запах, в этом месте всегда особенно разумовский. Сережа немного отодвигается. — Не надо…они быстро пачкаются у корней. Олег улыбается и молчит, начиная заплетать мягкие, серебрящиеся в холодном свете февраля волосы, и не собирается рассказывать Разумовскому, что их чистый запах сразу после душа — самый скучный. Одно мыло. Душевые на цокольном этаже, всегда холодном, а зимой как будто отсыревающем. Сережа любит тянуть до позднего вечера или убегать в душ рано утром, чтобы заставать как можно меньше людей. Кабинки, если их можно так назвать, представляют собой легкие перегородки с заедающими шторками. Это, конечно, создает ощущение личного пространства и мнимой безопасности…но гарантии, что никто не спрячет твои вещи или не распахнет штору в любой момент, — нет. С недавних пор Сережа стесняется Олега сильнее, чем обычно. Он всегда старался проскользнуть с полотенцем, которое непременно заливал водой, и выскальзывал в нем же, бесполезно мокром. Но теперь (очевидно, после событий на чердаке) он даже переодевается с трудом. Когда Олег скидывает одежду и белье в раздевалке, Разумовский долго перебирает аккуратную стопку из кофты и штанов для сна в руках, не то перекладывая, не то просто трогая сложенную ткань. Волкову становится неуютно от этого появившегося очевидного смущения. — Не копошись, пошли, — как будто безразлично бросает он, не оборачиваясь. Шлепки по кафелю раздаются, только когда Олег задергивает шторку. Волков выходит первым и сидит в раздевалке, лениво натянув шорты, периодически рассматривая себя в узком горизонтальном зеркале вдоль стены. Видно только по грудь. Он поворачивается спиной, оборачиваясь на себя. Ну…даже неплохо. Круто было бы сделать татуировку. Во всю спину, как в… — Эй! — Разумовский выглядывает из-за стены, пытаясь натянуть узкое полотенце до шеи. — Я думал, ты ушел! Такому возмущению Олег даже удивляется. — Почему? — Ты же давно вышел. — Сережа продолжает стоять у стены. Волосы от воды еще длиннее, змейками липнут к плечам. Олег всматривается и вдруг чувствует, как злость мгновенно сжимает виски. — Это откуда? — коротко спрашивает Олег, уперев хмурый взгляд в расползающиеся красные гематомы на предплечье левой сережиной руки, которую он жмет к себе вместе с полотенцем. Разумовский вдруг вскидывается, дернув от неожиданного разоблачения рукой, и шагает к скамейке с вещами с тем самым выражением лица — «я не буду рассказывать». — Ну! — Олег поворачивается и идет за ним след в след. Полотенце спускается на бедра, и по худой спине сползают волосы и стекают капли, убегая в узкую ложбинку крестца. — Ниоткуда, — стараясь сохранять ровный тон, проговаривает Сережа. — Ты можешь не смотреть так?! Олег закатывает глаза, но отворачивается. В комнаты идут молча, но за несколько метров, пройденных от душевых и по лестнице, злость вскипает и затухает в Волкове несколько раз. И где успел?! Они же всегда вместе! — Это Петров, — говорит, не сдержавшись, Сережа шепотом у самой спальни, уперев глаза в ручку двери. И, предвосхищая гнев Олега, хватает того за руку. — Просто тупой Петров. Забей. Не надо. Олег полночи ворочается, думая о том, что могло случиться. То есть…ничего ужасного, по сравнению с тем, что бывало раньше, не случилось. В последние полгода Петров в целом поутих. Сука. Сережа, только войдя в темную комнату, тут же ложится в кровать, отворачиваясь к стене. Сердце стучит в горле от тревоги. Надо было просто пойти в душ утром. Он прижимает подрагивающие руки к груди, выдыхая. Рассказывать Олегу, как Петров пытался ловить его последние две недели всюду, он, конечно, не собирался и следовал этому замыслу до этого вечера. К тому же…в какой-то момент перестало быть ясно, чего вообще хотел Саня Петров. Казалось, он ждал какой-то особой реакции на свои странные выпады. Но сегодня утром он ее получил. — Что с тобой не так? — осмелев от гнева, Сережа выдергивает руку с неожиданной силой. Останутся синяки. Петров пытается ухватить его снова, но Разумовский отходит на шаг. — Что не так, Саша? — вдруг издевательски улыбается он. — Понравился? Вспоминая то, что выдал, Сережа поражается сам себе. Но еще более поразительным было то, что он кажется…попал. Какая-то интуиция подвела его к этим словам, к этой ухмылке. Словно неуловимый разумным способом флер…болезненного интереса. Чувство превосходства заполнило сознание на мгновение, как только Разумовский понял, что прав. Это великая месть за все порванные рисунки, испорченные вещи, за все драки. У Петрова глаза от ярости налились кровью. Разумовский продолжил медленно отходить, невинно пожимая плечами — извини, мол, Саня, пока не скрылся за дверью туалета. Когда он мчался в столовую, сердце грохотало в ушах. Ну, не убьет же его Петров в конце концов? Восторг, страх и удовлетворение заполняло его всего. Наверно, не было ничего хорошего в таких чувствах, но, боже… Это ему за сломанную два года назад руку Олега.