Поцелуи

Первый раз это оказывается таким мерзким в душе общежития. — Приветики, — Кирилл Гречкин подсаживается с самого края ряда, слишком близко к Разумовскому, подталкивает того подвинуться и громко хлопает зачеткой об парту. Очевидно, пришел получать свой автомат за все написанные Сергеем работы. Декабрь подходит к концу. — Привет, — Разумовский слабо улыбается. — Че такой кислый, м? — от Гречкина пахнет вкусным парфюмом и жвачкой, но слишком сладко. — А где твой этот, — он даже немного смешно хмурится, изображая Олега, — волчара? Если бы он появлялся не только на зачетах и сессиях, то уже знал бы последние новости. Сережа вдыхает поглубже, предчувствуя, что сейчас в очередной раз придется отвечать на поток вопросов. — Отчислился, — тут же влезает в разговор Яна рядом ниже, оборачиваясь. Кирилл присвистнул. — Счастливый человек, — хохотнул он, но энтузиазма не разделили. Первая неделя без Олега Волкова проходит странно. В пустой комнате непривычно. Почти всю жизнь до этого момента Сережа был окружен привычными ему людьми. Теперь слишком тихо. Ночью холодно. Утром голодно. Готовил всегда Олег, а у Сережи получалось отвратно. Казалось бы, нет ничего сложного в омлете или яичнице для человека, писавшего многоуровневые коды, но без Олега все равно было невкусно. Даже энергетик, выпитый в одиночку уже не тот. Через несколько попыток Разумовский бросил это разочаровывающее занятие и стабильно начал запаривать утром овсянку. Первый звонок вызвал тревогу, которую невозможно было унять на протяжении всего разговора. Пока Олег рассказывал обо всем, Сережа изодрал край тетрадки с билетами по мат. анализу, несколько раз забывал разжимать ладонь и оставил красные рубцы прямо на линии жизни. — Как ты? — Олег говорил негромко, но размеренно, приятно. — Невкусно, — нервно посмеялся Сережа. Наверно, самой приятной из всех особенностей их нового положения была возможность переписываться смсками. Они раньше никогда так не общались, а теперь это оказалось так…волнительно. В тексте писать свои чувства и мысли было гораздо проще, чем проговаривать в трубку. Но о том, как сильно Сережа скучал, писать все еще было стыдно. Первую ночь без Олега он почти не спал, а когда решил перелечь на его кровать — стало еще хуже. Все пахло так вкусно, словно они все еще целуются на ней, как несколько часов назад. И сейчас его обнимут, прижимаясь губами к шее. Еще через неделю заселяют нового соседа — Ернара. Ернар из Шымкента и из комнаты 19-31, там, получив свободное место, расселили трешку. У него темные волосы, немного длинные — заправляются за ухо, проколотый нос и иногда странное произношение. Сережа старается быть дружелюбным, но некоторые вещи делать в одной комнате с Ернаром просто невозможно — например, нервничать, переодеваться, звонить Олегу, спать без футболки, сидеть за столом, чувствуя спиной присутствие неолегаволкова, даже есть овсянку как-то тревожно-неприятно. Ернар общительный, даже веселый. Они сразу сходятся с Андреем, хоть отъезд Олега тот переживал значительно тяжелее ожидаемого, особенно тот факт, что на «проводы» его не взяли. — Как к тебе обращаться? — спрашивает Ернар на утро второго дня совместного проживания. Он расчесывает слегка волнистые волосы, сидя на кровати в одних трусах. Минувший вечер они, поздоровавшись, провели в тишине. Сережа не слезал с кровати, пока сосед разбирал вещи. — В каком смысле? — Сережа неловко зависает посреди комнаты с чашкой кипятка в руке. — Ну, типа…- Ернар размахивает руками, — Серега? Серый? Сергей? — улыбка собеседника немного снимает волнение от неожиданного разговора. Пережив первый вечер беззвучно, Сережа решил, что новый сосед будет таким всегда. — Как…тебе будет удобнее. Не знаю, обычно у меня это никогда не спрашивали, — Сережа торопливо поставил чашку на стол, отворачиваясь. — Серый? — Разумовский повернулся обратно, ощущая, что начинает чувствовать себя совсем неловко. — Ну вот, отзываешься хоть, будешь Серым значит! Выходя из корпуса с последним в этом году зачетом, Сережа думал, как лучше позвонить Олегу. Это были всего несколько раз в неделю и не хотелось упускать заветный час. Может, уже на подходе к общаге или… Услышав свист, он слишком резко оборачивается. Детдомовская привычка. Гречкин бодро шагает к нему в легкой кожанке. В такой-то минус. — Хотел спасибо сказать! — Сережа удивленно вскидывает брови и не сдерживает улыбку. — Неожиданно. — Обижаешь, — Кирилл толкает его в плечо, немного обгоняя. — Подкинуть? — оборачивается он, уже размахивая ключами на пальце. Сережа пытается неловко отмахнуться. По Ленинскому Гречкин мчит, постукивая пальцами по рулю. Разумовскому странно. В машинах он бывал редко, всего несколько раз. Незнакомое замкнутое пространство, новый запах и удивляющий собой Гречкин создают ощущение неясности. Сережа чувствует себя беспокойно, и Кирилл это как будто считывает. — Че ты такой тормозной всегда? — По-моему, ты превышаешь, — невпопад выдает Сережа. Кирилл косится с лицом «ты серьезно?» и отвечает, приоткрыв окно: — С ветерком же. Разумовский хмурится. Ему неприятна очевидная безответственность. Зачем вообще поехал с ним, надо было пойти пешком. И позвонить Олегу. — Ты…можешь создать аварийную ситуацию. — Что ж ты душный-то такой, — Кирилл начинает обгонять прямо по встречке, ухмыляясь. Пиздец. Разумовский чувствует, что сердце подскакивает к горлу. От скорости, страха и ощущения, что ситуация ни на долю не под его контролем начинает то ли укачивать, то ли полноценно подташнивать. Он хватается за сиденье, тяжело вдыхая, и мокрые руки скрипят по коже обивки. Кирилл встраивается в ряд, снижая скорость. И спереди, и сзади возмущенно сигналят. Он косится на Разумовского: — Да не очкуй ты, — Гречкин старается проговаривать энергично, но в голосе скользит нотка неловкости. Заметил, что Сережа действительно испугался. Через пару минут они поворачивают к общаге. Разумовский торопливо и неуклюже вылезает. Кирилл тянет руку, и сережин взгляд вдруг падает на белые рубцы на запястье с задравшимся рукавом куртки. Он несколько медленно жмет ее и, уходя, думает об этом до самого лифта. У Вали из их класса были такие. И часто появлялись новые. В лифте звонит телефон. — Занят? — не дав поздороваться, торопливо спрашивает Олег. — Нет, — Сережа смотрит на себя в зеркало и видит, как улыбка меняет лицо. Он стоит на этажном балконе, пока не проходят сорок минут, рассказывая обо всем. Оставшиеся двадцать — на смски. А затем Олег снова будет вне доступа несколько дней. Пальцы распухли от холода, кожа на костяшках потрескалась. Я скучаю по тебе. Всему. Везде. У Разумовского чуть телефон не падает из окоченевших рук. В груди разливается тепло. В тексте это выглядит…особенно. Как-то даже будоражаще. В животе всколыхнулось ощущение ложного ожидания. Олег Волков, стоя в пустой бытовке, удаляет сообщения, как делает в конце каждой переписки. На всякий. И выключает телефон перед тем как дойти в последнюю минуту до сдачи. В комнате шумно, шуршание, треск слышно из коридора. — Привет, — Ернар поворачивается на вошедшего Сережу, сидя на полу перед столом. Разумовский скидывает куртку, напряженно всматриваясь, пытаясь понять, что делает сосед. — Решил убраться в столе, думал, успею до тебя. Тут че-то столько мусора осталось в нижних…какие-то бумаги… Он не успевает договорить. Разумовский подлетает в два шага, слишком грубо забирая из рук только что поднятую неаккуратную стопку. Ернар примирительно вскидывает руки. — Тише-тише…я ж не знал, что это твои. — Да, — Сережа немного напряженно перекладывает листы на свой стол, — надо было самому все посмотреть. Вымыв руки, Разумовский возвращается и, чувствуя настороженный взгляд Ернара, убирает лежавшие на столе бумаги в ящик. И идет в душ. Стоя под горячей водой, он расслабляется. Струи гладят плечи, спину, лицо. Волосы, отяжелевшие от влаги, болят у корней. У Сережи руки устают перебирать их так же, как делал Олег. От воспоминаний о теплых ладонях от сердца прокатывается дрожь. Я скучаю по тебе. Всему. Везде. Сережа быстро и нервно двигает рукой. Формальное возбуждение смешивается с поднимающимся раздраженным отчаянием. Совсем не то. Он обессиленно упирается лбом в кафельную плитку, чувствуя наступившее отчуждение. Тело становится мерзким, и он торопливо выключает воду.