Поцелуи

Первый раз Олег говорит об этом в одиннадцать лет, лежа на больничной кровати изолятора. Сереже нравилось пробовать все с Олегом и нравился весь Олег. Даже хмурый, молчащий, потирающий переносицу в тишине кухни. Это значило — не звени сейчас ложкой в чашке, Сереж, не включай микроволновку. Даже когда не приходил сутки и кидал сухое «работа. напишу». Разумовский оставшиеся десять часов смотрел на телефон каждые пятнадцать минут, хотя уже и знал условия — если Олег задерживается, это не на час. Приходил потом — устал, молчит, ест. И ложится под бок, как огромный пес. Или вот — болеющий. Лежит на диване двое суток, 39 не сбивается, и запрещает вызывать себе врача, просит Сережу написать Вадиму, впервые так близко подпускает к своим «работам», и Сережа клацает под диктовку — Набери Марату. Он с тобой будет в чт, я до сб, ДГ в курсе. О Вадиме Сережа только слышал, и Вадим отвечает через минуту так же красочно, как о нем рассказывал Олег - живи дыши конфетка. Сережа тревожно осматривает Волкова — испарина выступает на лбу, но Олегу холодно, он завернут в два одеяла и жмется лицом к подушке в попытке унять боль в голове. Слишком беззащитный, аж сердце нервно схватывает. — Олег, — Сережа опускается на пол перед измученным лицом, убирает со лба прилипшие короткие пряди. — Я звоню. Это слишком долго. — Нет, — Волков немного хрипит от воспаленного горла, — я…просто сплю. Разумовский, конечно же, звонит. Фельдшер, молодой и широкий, заходит уже под вечер — врач на вызове в соседнем подъезде, извините, пацаны. Он неприятен в осмотре, даже пренебрежителен. Олег глухо отвечает на вопросы. Разумовский нечитаемым взглядом прожигает затылок этому мужику, приходится признать, что Волков был прав. — Ну че, могу литичку вколоть? — Разумовский раздражается на всю эту небрежность и хмурится, не понимая, но Олег почему-то кивает. — Но это сильнодействующее, может быть побочка. — Какая? — тревожно уточняет Сережа, подходя ближе, заглядывая в уже раскрытый медицинский чемоданчик. — Тошнота, рвота, головная боль…о, кстати, не сердечник, да? — он оборачивается обратно на Олега, тот мотает головой. — Ну тогда в целом терпимо, если че. Уже выходя, он многозначительно окидывает взглядом маленькую комнату с одним разложенным диваном, а потом его, Сережу, с мерзкой такой ухмылочкой, сталкиваясь с непроницаемым синим взглядом. Олега рвет всю ночь, под утро уже пустой желчью. Он не хочет пить, от плещущейся в желудке воды все схватывает новыми спазмами, но Сережа уже нашел все, щурясь от холодного света экрана ноута — может быть обезвоживание, и вообще, жаропонижающее плохо сказывается на почках. Волкова приходится поить с рук, он хватается за сережино запястье, у него мокрые ладони, он весь — сырой, Разумовский перестает понимать, тому жарко или холодно, начинает казаться, что жар перекинулся на него самого. Температура все же спадает, и в полшестого утра Сережа засыпает на кухне, прямо за столом — налил воды, достал сигарету, сел… Проснулся, соскользнув локтем со стола, смахнул и рассыпал пачку, чуть не разбил стаканы и тарелки — за два дня внезапной болезни Олега вся кухня превратилась в захламленное поле боя Сережи с продуктами. Семь утра, еще неприветливый сумрак за окном. Если температура спала, надо сегодня идти на пары. Когда Сережа первый раз сталкивается с тем, что Олег Волков может заболеть, может несколько дней лежать в кровати, не вставая, и даже может попросить принести книжку от скуки, от растерянного одиночества Разумовский даже не сразу понимает просьбу, а потом вдруг чувствует нечто необычное — огромную ответственность. Это, получается, он сейчас тут один за двоих? Сережа долго шатается в библиотеке — что такого Олегу принести? Анна Павловна на входе в изолятор грозится Сережу больше не пускать, если он будет дольше пятнадцати минут — заразится, заразит других, и сляжет весь класс, и куда их? В узкой комнате всего три кровати, Олег у самого окна улыбается, как только видит рыжую макушку в дверях, тут же начиная ворочаться, поднимаясь на подушках поудобнее. Тут такая скука — даже стены ровные, не поразглядывать трещины, Анна Павловна с ним особо не болтает, и даже еда из столовки — остывшая, безвкусная. — Ну наконец-то! — Олег возбужденно ерзает, хлюпая носом, чувствуя, что становится жарче, давит виски, но эти пятнадцать минут, а если получится выпросить, то может и все полчаса — такие желанные. И в отличие от их обычной комнаты — здесь только вдвоем! Сережа вываливает на кровать все сразу — принес тетради, специально зарисовал схему с плаката по окружающему миру, которой нет в учебнике, несколько оборванных листов вылетают беспорядочно — переписал задачи из самостоятельной по математике, какие запомнил, тут же серьезно комментирует — могут попасться на четвертной контрольной, посмотри их. Олегу до этих тетрадей, заданий, задач и схем — никакого дела, но от сережиной старательности так приятно, что он бережно листает спешно исписанные тетради и слушает — Разумовский торопливо, постоянно оправляя растрепанный свитер, пытается объяснить, что к чему. Олегу от чужого присутствия становится совсем жарко — температура поднялась, нос течет, лиловый свитер начинает казаться очень ярким, трудно фокусироваться на буквах. — Я выбрал эту, — Сережа, немного волнуясь, достает из рюкзака толстенную книгу, Волкову такую и за месяц не прочитать…«Два капитана». Гонят ровно через пятнадцать минут и даже еще двух не дают. Сережа уходит понуро, Олег хватает его за растянутый рукав, кидает взгляд на Павловну в двери, та смотрит строго и безжалостно, и подмигивает: — Ты просто супер! Спасибо! У Сережи внутри все полыхает от радости. Олег натыкается на сложенный лист меж книжных страниц только вечером, когда немного проходит голова, и он наконец-то берет в руки желанную книгу. Внутри на первой странице выведено поблекшим и подстертым уже карандашом, явно несережиной рукой: бороться и искать! найти и не сдаваться! Олега слова воодушевили. Он всегда себе похожее говорит, когда страшно — сначала нужно броситься и делать, не отступая, а пугаться потом. На выпавшем между шестой и седьмой страницей листочке оказывается рисунок — лист разделен на две половины. Олег расплывается в улыбке, рассматривая аккуратно выведенные ручкой детали — слева Сережа сидит один за их партой, даже сзади шкафы и глобус прорисовал, а справа Олег Волков лежит в этой самой кровати, около высокого окна, подняв взгляд к потолку — и наверху всякое — любимый сочник из столовки, лыжи — да, круто было бы покататься! — мяч, который всегда запрещают пинать на физре и маленькие человечки, совсем схематичные, на них показывает стрелка — это мы наконец-то гуляем! Книгу Олег читает взахлеб и на следующий день, после обеда запальчиво пересказывает: —…и они потом кровавую клятву дружбы дают! Там целый текст, как…ну как, когда женятся! Обещание в общем… Сережа Разумовский слушает, чувствуя глупую гордость за свой удачный выбор, Олегу правда понравилось. Он наблюдает, как тот взмахивает руками. Он по нему уже так соскучился. Одному плохо, но Волкову рассказывать нельзя. — Давай так же сделаем?! Сережа пропускает вопрос и глупо молчит, переведя взгляд со смуглых рук на возбужденное лицо. — Клятву! — продолжает Олег. От серьезности предложения как-то странно схватывает в животе. Сережа никогда в жизни не клялся, это ведь…так важно. Тем более, когда с Олегом. — Не хочешь? — Волков не унимается, даже вперед наклоняется, не соблюдая дистанцию, на которой каждый раз настаивает Павловна. — Хочу… — Сережа замолкает, скованный неуверенностью, но все-таки задает будоражащий вопрос, — а это навсегда будет? Олег удивленно смотрит. — Конечно. В этом же смысл. — Тогда хорошо, — кивает Разумовский, тут же добавляя, — только я хочу наши слова, чтобы мы сами придумали. Олег улыбчиво смотрит, чувствуя желание обняться. Скорей бы выздороветь уже. В комнате ужасно душно, и, наверно, нужно проветрить, но Олег лежит, распахнутый, одеяла скомканы в ногах. Сережа пытается развернуть странную конструкцию, и тот просыпается. — Ммм, — Олег приоткрывает глаза, убирая ноги с одеял. — Спи, еще рано, — шепчет Сережа. Он накрывает теплое тело, садится на край дивана и тянется губами к чужому лбу. — Мне снилось, что мы где-то в Арктике…какие-то самолеты… — Олег замолчал, снова мерно задышав.