Она - изящный анемона бутон

      Дни в Лондоне шли своим чередом, практически незаметно переходя в недели, и, в конце концов, достигнув длительности около двух месяцев. Частое посещение балов, увеличивающаяся нагрузка на работе у Делакруа в связи с наступающим адски горячим периодом поисков достойной партии, попытка учиться чему-то новому — например, сама герцогиня Гастингс давала мне время от времени небольшие уроки по игре на фортепьяно — утренние и вечерние выезды на конях в компании кого-то из семейства Бриджертонов… На удивление, во время конной прогулки меня сопровождал и Энтони, пожалуй, даже чаще, чем кто-либо. С ним мог побороться разве что Колин, который позже сместился со своего законного места, покинув Лондон ради завораживающего путешествия.       С виконтом мы действительно начинали все чаще и теснее взаимодействовать. Наше общение не ограничивалось конными прогулками: признаюсь на свой страх и риск, но иногда я выходила вместе с ним в позднее время в клуб, а иногда, наоборот, встречала его, немного перепившего, и всячески заботилась о нем, не забывая безобидно, но метко поддевать. Такие мгновения, полные близости и взаимопонимания, безусловно, грели мою душу, и я была только рада, что могла быть так приятна и нужна Энтони. Единственное, что меня беспокоило, это мое крайне неравнодушное отношение к его взаимодействию с мисс Майклсон — той самой леди, что я видела на своем самом первом балу. Она являлась для него потенциальной невестой, и, в целом, хотя у них и было все гладко и хорошо, даже слишком, между ними развивалось все крайне медленно. И это то успокаивало, то почему-то нервировало.       Казалось, моя жизнь понемногу налаживается, несмотря на сокрытые тайны и проблемы. Однако, как говорится, недолго песне суждено было играть…       Одним прекрасным позднемайским днем по знатным домам Лондона разошлись очередные статейные листы с писаниной леди Уислдаун — неизвестной личности, но популярной любительницы выкладывать всю правду матку в красивой завуалированной обертке красивых оборотов и слов, создавая тем самым немалую суматоху из скандалов. Я не вникала в то, что она пишет, да и частенько даже не удостаивала данную писанину своим вниманием, однако в этот раз, похоже, зря.       — Мы не этого добивались!       Я услышала этот достаточно громкий возглас, когда возвращалась с конной прогулки уже к полудню. Сначала я не разобрала, кому принадлежали эти слова и голос, но, сделав несколько шагов за порог дома, услышала ещё один отрывок разговора, мысленно резюмировав, что это была Вайолет:       — Вы же сами прекрасно понимаете, что это вредит и без того мучительно долго строящемуся строящемуся союзу с семьей Майклсонов. Потихоньку, помаленьку мы подходим к тому, к чему стремились все вместе, но тут появляется скандального содержания статья леди Уислдаун, а именно недвусмысленно указывающая на Вашу связь с мисс Каменской!       «Что, простите?» — лишь и успела задаться подобным вопросом я у себя в голове, прежде, чем раздался голос вполне ожидаемого собеседника миссис Бриджертон:       — Я все прекрасно понимаю, мама. И сам не в восторге от происходящего.       Судя по интонации, Энтони был сильно раздражен и даже вымотан. Учитывая, что в последние несколько дней он действительно часто посещал мисс Майклсон, а также по вечерам безвылазно сидел в своем кабинете за кипой бумажной работы, можно было понять его состояние. Но, как чуяло мое сердце, его гложило изнутри что-то ещё…       Я тихонечко приблизилась к слегка приоткрытой двери, ведущей в гостиную, поддавшись порыву любопытства и ощущения, что мне необходимо слушать диалог матери и сына дальше.       — Я же вижу, как Вы смотрите на неё, — в словах миссис Бриджертон проскочило некое отчаяние со смесью материнской нежности и понимания. — И как она смотрит на Вас. Вы настолько молоды, что понятия не имеете, что творите…       — Прошу Вас не затрагивать эту тему.       — С чего же? Почему я должна молчать, когда Вы, мой дорогой сын и, напомню, глава семьи Бриджертон, спустя длительное время наконец решились взять на себя обязательство связать себя узами брака и продолжить свой род, но неожиданно появляется ряд препятствий и назревающая почва для слухов и скандалов?       В душе появилось острое чувство, подталкивающее меня вмешаться в этот разговор и защитить виконта, вызволить его из оков сложившейся неприятной и проблемной ситуации, пускай даже и ценой наших взаимоотношений. Я совсем не ведала о том, что мы, просто находясь рядом друг с другом, проводя совместно время, казалось бы, без толики двусмысленности, способны навести столько шуму…       Разум мыслил рационально и справедливо, но вот сердце, словно волк, отчаянно выло на луну. Энтони обязан связать себя узами брака, как и говорила миссис Бриджертон, для того, чтобы продолжить род своей семьи, и это было в настоящее время вполне естественным явлением. Но почему от мысли, что он действительно, целиком и полностью, душой и, главное, телом будет принадлежать другой девушке, мне хотелось буквально содрать с себя кожу, лишь бы приглушить эти тянущие душевные боли?       — Энтони, Боже правый, очнись же наконец! — взмолилась Вайолет, отбросив на этот раз все формальности. — Тебе небезразлична Юлия. Признайся себе в этом и, наконец, прими решение. Только помни, что от твоего выбора зависит будущее многих, ведь у всего есть свои…       Не успела миссис Бриджертон договорить свою поучительную мысль, её, словно в порыве гнева, прервал виконт:       — Довольно! К черту мисс Каменскую, забудьте о ней! Она не более, чем гостья здесь, которая однажды, рано или поздно, уйдет. Сейчас необходимо развеять слухи, пущенные в общество благодаря леди Уислдаун. И, наконец, запомните, что свои обязательства я исполню, мама.       Сердце, немногим ранее прыгающее как в припадке, теперь словно остановилось. Гневные слова, сошедшие с уст Энтони, въелись в голову, развеяв все тревожные чувства. За моментально ощущенной пустотой пришло другое — боль, режущая, постепенно нарастающая и съедающая изнутри.       В этот момент мои мысли, которые были единственной надеждой на здравое поведение, затуманились. Не ведая, что делаю, я, как загипнотизированная, раскрыла дверь и вошла в гостиный зал, тут же привлекая к себе внимание беседующих. В глазах обоих читались удивление, некоторое возмущение от того, что их прервали, но, главным образом, ужасающее осознание. Вайолет глядела на меня со странным сочувствием, а Энтони, сжав губы в полоску, — с отчаянием, которое выражалось лишь в его прямо смотрящих на меня глазах.       Едва я приоткрыла рот для изречений, в нем проявился соленый привкус. Затем я ощутила странную влажность на щеках и, в конце концов, поняла: я стою перед ними со слезами на глазах.       — Прошу прощения за мою дерзость. Не хотела вам мешать, но вас было прекрасно слышно.       Слова, хотя и давались мне с некоторым трудом, шли с моих уст сами собой, как заранее подготовленная и зазубренная речь.       — Я искренне сожалею, что способствовала созданию столь нелепых слухов, навлекших на вашу семью немалые проблемы. Считаю, что целесообразным будет развеять их именно мне. — О чем Вы, милая? — спросила Вайолет.       Я посмотрела на него. На того, кого в душе считала, пожалуй, самым близким, почти родным; на того, за кем чувствовала себя в безопасности, и о ком хотелось заботиться; на того, с кем весь мир в своих красках становился ярче и останавливался во времени…       — На ближайшем балу я сообщу о своем истинном происхождении.       — Что это даст? — спросил Энтони, который уже не смотрел на меня. То ли не хотел, то ли не мог.       «Не думала, что расскажу об этом вот так», — подумала я, прежде, чем ответить:       — А то, что мой отец заключил договор с графом о моем замужестве с сыном последнего. Я обещана другому, мистер и миссис Бриджертон.       Я не стала ничего более объяснять: поспешно поклонившись в книксене, я развернулась и покинула помещение, запечатлев в памяти пораженное лицо Вайолет и побледневшее выражение лица Энтони.

***

      — Юлия, Вы меня слышите?       Я перевела задумчивый взгляд на мадам Делакруа, что распрощалась с, вроде как, последними посетителями на сегодня. Поскольку наступил последний и, пожалуй, самый насыщенный для многих дам, месяц сезона поиска партии, все леди города стали искать самые великолепные платья на все возможные случаи. В ускоренном и непрерывном темпе мы с Делакруа работали не меньше двух суток…       — Прошу прощения. Вероятно, немного устала за день.       Женевьева понимающе кивнула.       — Наконец, он закончился. И мы можем вздохнуть с облегчением.       На этих словах она удалилась в другое помещение, скрытое от основного приятного красивого кроя занавеской. Через некоторое время швея вернулась с двумя фужерами в одной руке и с бутылкой красного полусухого вина в другой. Я стала закрывать окна шторами, чтобы никто не решил нежданно негаданно посетить магазин.       — Вы в последнее время сама не своя, — заговорила Женевьева, заполняя фужеры. — Я, безусловно, согласна насчет усталости, но, кажется, в Вас недавно было гораздо больше энергии.       Подхватив со столика свой фужер и усевшись в кресло, я посмотрела на женщину. В её выражении лица и взгляде не читалось ни простой вежливости, ни женского любопытства. Наоборот, я могла смело сказать, что она беспокоилась.       — Повздорила с виконтом, — коротко ответила я, пригубив вина. А что я ещё могла на это сказать? Смею предположить, что, благодаря Бенедикту, она знает о связи Энтони с мисс Майклсон. И если я и попытаюсь сейчас излить свою душу касательно услышанного от него, то Женевьева сделает вполне справедливый вывод о горькости, но правильности его слов в связи с обязательствами       — С чего же? Настолько ли все серьезно?       Мысленно я вернулась в тот момент, когда Энтони с яростью ответил на изречения матери, и когда он замер, услышав о моем замужестве. Побледневшее лицо, сжавшиеся в полоску губы, расширившиеся зрачки…       — Поверьте мне, серьезнее некуда.       Оставшееся время мы сидели и пили вино, в большинстве своем, сохраняя молчание. Мои мысли вертелись вокруг прошлого и настоящего, а мадам Делакруа, вероятно, просто отдыхала от рабочего шумного дня.       Я и не заметила, как вскоре появилась и открылась вторая бутылка, уже почему-то игристого вина. Это было ошибочным действием, но я продолжала пить, ощущая, как потихоньку мой разум затуманивается, оставляя вместо мыслей лишь старые раны и новоиспеченную боль.       На дворе уже достаточно стемнело, когда со стороны соседнего помещения, которое, к слову, вело к запасному выходу, послышались шаги. Мои глава остановились на мадам Делакруа, которая, увидев гостя, отставила фужер и поднялась ему навстречу.       — Бенедикт, что Вы здесь делаете?       «Она явно не ждала его сегодня», — пронеслось в моей голове. Я обернулась и увидела второго по старшинству Бриджертона, который, на удивление, смотрел исключительно на меня.       В момент, когда мы встретились взглядами, до моих ушей дошел звук начинающегося дождя, что стал потихоньку стучать по оконному стеклу. Затем я обратила внимание на слегка поблескивающие в освещении помещения волосы Бенедикта — видимо, он успел немного попасть под дождь.       — Простите меня за неожиданный визит, — он поцеловал руку Женевьеве, а затем повернулся ко мне. — Но я искал мисс Петрову.       От придуманной фамилии на немного опьяневшем языке прочувствовалась некая горечь.       — Полно, Бенедикт. Долой это имя.       Бен подошел ко мне ближе, изучая глазами, а затем сделал вердикт:       — Вы пьяны.       — Я допустила небольшую ошибку, пустив после полусухого игристое вино, — залепетала с более явным французским акцентом Делакруа. — Но в чем, собственно, проблема?       — Не беспокойтесь, мадам.       Сказав это, он сел в кресло, стоящее недалеко от моего, и, вновь позабыв про присутствие Женевьевы, заговорил:       — Юлия, Вас не было дома два дня. И мама, и я, и все другие забеспокоились…       Я молча смотрела на него, понимая, что целесообразно было бы ответить, что мы с Делакруа весьма заработались. Но на душе было гнетущее чувство — нежелание появляться в доме, в котором я создала столько проблем. Нежелание встречаться с тем, кто сделал мне больно, лицом к лицу, хотя сердцем мне хотелось иного.       — Пожалуйста, — продолжил Бенедикт, как-то по-незнакомому мягко. — Давайте вернемся домой и все обсудим.       — О чем идет речь? — уже более требовательно обратилась к нам Женевьева, совершенно не понимающая, что происходит.       Внезапно на меня накатила злость: встав со своего места, я нервно прошлась по помещению, взглянула на Бенедикта, оценивая в своей голове то, что пришло мне на ум, и, наконец, мысленно сделав выбор, повернулась к женщине.       — Мадам Делакруа, прошу меня простить за то, что я скажу далее.       Опьянение начало играть свою роль в моем поведении. Бен, поняв, что я собираюсь сказать далее, поднялся со своего места.       — Юлия, Вам не обязательно делать это сейчас…       — Что делать? Прошу Вас объясниться. — в голосе Женевьевы читалось отчетливое наступающее недовольство,       Мы с Бенедиктом переглянулись. Я всем своим, хотя и несдержанным сейчас, видом пыталась показать ему, что намерена разрушить те иллюзии, что сама вынудила их выстроить. В его глазах боролись понимание и недоумение одновременно, и что-то третье — похожее на искреннее желание самому избавиться от нужды врать и узнать истинную правду. В конце концов, он молча, едва заметно кивнул головой, и я вновь обратилась к Делакруа:       — Дело в том, что я не Петрова. И даже не дальняя родственница Бриджертонов.       — То есть?       — Вам известна такая фамилия, как Каменский?       Женевьева на долю секунды задумалась, а затем, с некоторой неуверенностью, ответила:       — Если память мне не изменяет, то это фамилия русского, весьма обеспеченного купца, с которым Лондон наладил неплохие экономически-производственные отношения…       Она замолчала, вновь задумавшись. Затем, словно соединив кусочки пазлов воедино, медленно подняла на меня свой взгляд, более обескураженный и недоуменный.       Не ожидая никаких вопросов, я проговорила:       — Перед Вами стоит его дочь. Меня зовут Каменская Юлия Алексеевна.       Делакруа спокойно, но постепенно опустилась в кресло, не поднимая глаз. По ней сложно было сказать, что она ощущает, но явное напряжение от сложившейся ситуации выдавали её руки, крепко вцепившиеся в юбку платья.       — Купеческая дочь, — проговорила она, словно смакуя этот факт. Затем взглянула на меня такими глазами, что я совсем не поняла её реакции. Удивление, недовольство, любопытство? — Зачем Вы скрывали это, мисс?       Я тихо сглотнула. В её голосе звучала какая-то отчужденность, та формальность, что проявлялась в ней по отношению ко мне только при нашем знакомстве. Первый звоночек о естественной отстраненности.       В разговор вмешался Бенедикт:       — В связи с новоиспеченными известями, мне так же хотелось бы получить ответ на этот вопрос.       Нарастающее напряжение и давление внезапно вызвало у меня несдерживаемое желание скрыться, остаться наедине с собой, вдали от всех. Как будто по инерции, я молча сошла со своего места, быстрым шагом покинув магазин через запасной выход, и направилась к конюшне, что находилась где-то ближе к западу от центра города. Промокшая под дождем, пришла на место назначения и, зайдя внутрь, стала беглым взглядом изучать коней. Наконец, найдя более менее подходящего по параметрам — хотя, признаюсь, я не могла понять, по каким именно — я вывела наружу коричневого жеребца с рыжей гривой, попутно снарядив его седлом, шпорами и поводьями и, вскочив на его спину, сделала резкое движение ногой, приказывая ему бежать. Через секунду я поскакала через город, буквально куда глаза глядя. Позже мы оказались уже за пределами города, в поле, а затем ближе к лесистой части.       Дождь, усиливаясь с каждой минутой, если не секундой, хлестал по лицу, а гром, следующий за вспышками молний в густо закрытом тучами небе, прибавлял необъяснимого адреналина. Я мчалась невесть куда и невесть зачем, горя от всего, что бурлило в моей душе, пока не осознала, что однажды так уже случалось…