Она - изящный анемона бутон

Четыре с половиной месяца назад

      — Юля, милая, — раздался с первого этажа голос отца. — Спустись, пожалуйста.       Отложив любимую книгу в сторону и с удивлением отметив про себя, что на улице пошел дождь, я накинула поверх своего вполне обычного домашнего платья без плечиков- единственное, которое я была согласна носить на регулярной основе — легкий халат и направилась вниз. Большой, но, в целом, скромный и сдержанный в обустройстве дом уже навевал некоторую тоску. Было ли то от моего неминуемого взросления и внутреннего желания покинуть родовое гнездо, или от того, насколько сильно были напряжены отношения Алексея Владимировича Каменского с его детьми — старшим сыном и младшей дочерью — увы, мне было не понятно до сих пор.       Уже на середине широкой лестницы я услышала ещё пару голосов помимо отцовского и предположила, что в гостиной комнате меня ожидают незваные гости.       «Надеюсь, хоть в этот раз матушка не упрекнет меня за внешний вид», — подумала я, ненадолго встав напротив зеркала, и, аккуратно собрав в импровизированный хвост свои волосы, перебросила их на правое плечо. Если отец, который старался приучить нас одеваться по статусу и всегда ухоженно, аккуратно, то мама на этот счет заморачивалась сильнее всех, чуть ли не до полуобморочного состояния. Она терпеть не могла, когда я расхаживала в своих простеньких платьицах или полюбившихся полу-повседневных, полу-ездовых костюмах, которые я умудрялась лаконично совмещать с, например, прелестной женской рубашкой, или когда мой дорогой старший брат позволял себе ходить не в полном наборе своего официального наряда. Впрочем, чего стоило ожидать от бывалой дочери князя?       Зайдя в гостиную, я подошла к отцу — среднего роста широкоплечему мужчине со светло-русыми, с проявляющейся сединой, волосами, вытянутым, но достаточно грубоватым в чертах лицом, и голубо-зелеными глазами, выглядывающими из-под нахмуренных то ли от природы, то ли от жизни широких густых бровей.       — Звали меня, отец?       Кинув на меня взгляд, он повернулся к гостям, как оказалось, не простым:       — К нам сегодня пожаловали граф Дмитрий Базаров и его сын, Николай.       Дмитрий Константинович Базаров, безусловно, являлся крайне известной и весьма скандальной личностью, приближенной к царскому двору. Он, высокий и статный, белокурый мужчина приличных лет, имеющий помимо русских и немецкие корни, излучал всем своим естеством и поведением важность и преимущество, власть и господство. Его сын, Николай — старше меня года на четыре — был на вид более спокойным и приземленным, но иметь власть в своих руках он любил не меньше отца. Старший из сыновей Базаровых, он был крайне амбициозен: упаси Боже того, кто помешает ему реализовывать свои цели и планы.       Граф и ранее появлялся в компании моего отца, но за эти, если не ошибаюсь, полтора месяца они начали как-то слишком много времени проводить вместе…       — Юлия Алексеевна, — обратился ко мне Николай. Он подошел, такой же статный, но более мужественный и пугающе хладнокровный, с серыми глазами и более темными, чем у отца, блондинистыми волнистыми волосами — чего греха таить, многие дамы теряли голову по его вине. Но мне он, увы, не импонировал. Бывает же такое — когда человек просто, порой без причины, вызывает у тебя внутреннее отторжение. — Я искренне рад возможности познакомиться с Вами поближе.       — Я солидарна с Вами, Ваше Благородие, — сказав это, я сделала книксен.       Отец отошел в сторону, в рамках дозволенного поравнявшись с Дмитрием, и заговорил:       — Мы с графом Базаровым длительное время встречались и обсуждали одну важную тему, а именно — возможность нашего долгосрочного сотрудничества. Нашей семье необходимо продвигать свою деятельность заграницу, а графской семье очень важно поддерживать свои доходы и связи на мировой арене и внутри страны за счет полезных предложений и поддержек. Таким образом, мы пришли в некой сделке: Его Благородие предоставит нам возможности, средства, ресурсы и различные факторы производства для создания новых гильдий и развития имеющихся, а мы, в свою очередь, будем вести производство его личного сорта вина и отдавать определенную часть дохода.       — Конечно же, подобный союз необходимо скрепить. И мы с Его Степенством сошлись на услуге, которая позволит создать крепкое и надежное сотрудничество наших семей.       — Какова же услуга, Ваше Благородие?       Николай взял мою руку, медленно и приторно нежно поцеловал её, и ответил на мой вопрос:       — Наш союз, Юлия Алексеевна. Чтобы вы стали моей супругой.       Моя рука дрогнула, выскользнув из хватки Николая.       — Сотрудничество посредством бракосочетания?       — Именно. Наши семьи объединятся, дав шанс новой жизни…       — Прошу меня простить, но мне хотелось бы обговорить это с отцом.       — Мы уже все обговорили, — сын графа посмотрел на отца с многоговорящим выражением. — Да, отец?       Дмитрий Константинович несколько секунд смотрел на сына, а затем проговорил:       — Я думаю, что разговор будет уместен в любом случае.       Мы с отцом без слов последовали в другое помещение. Как только мы скрылись за плотной дверью, я повернулась к нему:       — Что это было?       — Тебе, дорогая, давно пора найти достойного супруга, — тут же начал он, как ни в чем не бывало. — И чем тебе Николай, сын графа, наследник этого звания и внушающего наследства, да ещё и завидный молодой человек не приемлемый жених?       — Тем, что мы с Николаем едва знакомы. Тем более, отец, ты разве не слышал о его двоякой репутации?       — Больше верь слухам, — недовольный и буквально ставший стальным голос отца напряг меня. — Напомню, что тебе идет двадцать первый год. И в твоем возрасте обеспеченные девушки уже имеют супругов.       — Мы с тобой это обсуждали.       — И к чему наши обсуждения и твои решения привели? Что твой несравненный возлюбленный Станислав по молодой дурости предпочел дворянскую девицу, известную по ночным похождениям…       Я строго посмотрела на отца, пресекая его дальнейшие разъяснения. Пережитое трехгодичное прошлое уже осталось позади, но любое упоминание о Станиславе не было для моих ушей приятным звуком, так что и здесь я постаралась замять тему.       Наши взаимоотношения с отцом казались полем боя — кто кого убьет быстрее для достижения победы.       — Послушай. Я знаю твой характер, Юля, — он проговорил это со смесью уважения и упрека. — И знаю, что в твоих словах есть справедливая истина. Но прими тот факт, что даже у тебя — незнатной дамы — есть обязательства перед семьей.       Я хотела было вставить свое слово, но отец, подняв руку в приказывающем остановиться жесте, выпалил:       — Никакие отказы не принимаются. Сейчас ты возвращается в гостиную, любезно принимаешь предложение сына Дмитрия Константиновича и выделишь на него свои время и внимание.       — Почему именно за графа, отец?       Папа раскрыл рот, но тут же замер. Он понял, в каком контексте был ему преподан вопрос, поэтому решил не спешить с ответом. Но мне была уже ясна горькая, естественная для этого мира и общества истина.       — Почему ты не мог направить на соответствующий брак Вячеслава? Он старше, и ему невеста куда более необходима, чем мне жених.       И снова попытка ответа, перешедшая в молчание. Кровь в моих жилах начинала кипеть от несправедливости ситуации.       — Конечно. Ведь в наше время куда проще продать дочь и связать себя с достопочтенным семейством порожденных наследников.       — Думай, о чем и с кем говоришь, — во взгляде отца словно мелькнул огонь, говорящий о том, что теперь его невозможно было переубедить. — Сейчас же прекрати этот цирк и, будь добра, сделай то, что должна.       Я, ничего не говоря, молча открыла дверь и вышла в коридор. Посмотрела на папу и, спустя несколько секунд молчания, прошептала:       — Как скажете, Алексей Владимирович.       Ловко развернулась, быстрым шагом последовала к выходу и, оказавшись на террасе, рванула, чтобы никто не успел меня остановить. Вместе с громом и шумом ливня я слышала, как яростно отец выкрикивает мое имя, и чем больше, сильнее он кричал, тем скорее мне хотелось уйти от дома как можно дальше.       Помню, как весьма быстро оказалась в знакомом загоне с навесом для лошадей, отыскала своего своего прекрасного бело-серебристого Анемона — храброго, ловкого коня — и поскакала, куда глаза, полные слез, глядят…

Настоящее время

      От нахлынувших воспоминаний того вечера стало в конец паршиво. Я было начала приостанавливать коня, но внезапно раздался оглушительный раскат грома после ярчайшей, пугающе близко вспыхнувшей в небе молнии, настолько ошарашивший жеребца, что тот в истерике вскочил на дыбы совсем рядом с резким, высотой в несколько метров склоном к озеру.       В одну секунду вся жизнь замедлилась: мои руки, из которых как назло выскользнули поводья, побежавший дальше конь, а затем падение в холодную воду.

***

      Глаза постепенно раскрылись, давая мне обзор на часть тускло освещаемой комнаты. Голова немного плыла, как и картинка перед глазами, но вскоре все прошло, заменившись слабостью во всем теле.       Не знаю, почему, но первым, что донеслось до моих ушей, было чье-то размеренное дыхание, почти сопение. Я приподнялась на локтях, высматривая источник звука, и обнаружила молодого виконта, задремавшего в кресле с головой, что придерживалась рукой. Позади него в танце игрались языки пламени в камине, который, по всей видимости, и создавал освещение.       При взгляде на Энтони на душе стало и легко, и мучительно тяжело одновременно. Постепенно пришло осознание произошедшего и того, что я находилась в доме Бриджертонов. Опять.       Я тихонько поднялась с места, и, пытаясь не замечать, как нелегко держусь на ватных ногах, подошла к нему. От него пахло свежестью и прохладой дождя. На свету от камина я увидела немного высохшие, но в некоторых местах ещё влажные темно-каштановые завившиеся локоны. Моя рука плавным и невесомым движением прошлась вдоль волосы, лба, щеки…       Большим пальцем руки, сохраняя расстояние в размере жалких миллиметров, я как бы пригладила по щеке молодого человека.       «Ты снова спас меня», — пронеслось в моей голове с такой нежностью, что я почувствовала волну трепета и тепла по всему телу.       За этой волной накатила слабость в теле, заставившая постепенно осесть на пол. Видимо, в один момент я случайно коснулась виконта: он, сначала в полудреме, качнул головой и открыл глаза. Через долю секунды он посмотрел на меня проснувшимся, заискрившимся взглядом:       — Вы очнулись…       Я хотела обратиться к нему, но неожиданно Энтони в мгновение ока подхватил меня на руки, какое-то время простояв и удержав меня в крепких порывистых объятиях, а затем так же ловко, но более аккуратно усадил меня на свое место. Тут же подхватил со спинки ближайшего стула халат и укрыл им меня.       — Энтони…       Он, сев на колени передо мной, перебил меня:       — Вы понимали, что творили?       — Я…       — Вы, чтоб его, понимали, что творили? — его голос был строгим, импульсивным, беспокойным. — Слава Господу, что я, находясь на окраине города, заметил Вас на коне. В такой ливень, на такой скорости…       — Энтони, послушайте…       — А если бы ни меня, ни кого-либо ещё не оказалось поблизости? Кто бы мог найти Вас?       Он сидел, ругая меня как провинившегося ребенка, а я, не отрывая от него глаз, внимательно слушала. Разум прекрасно осознавал абсурдность моих поступков, но сердце, то размеренно стучащее, то буквально стремящееся выпрыгнуть из груди рядом с ним, говорило: «Ты не понимаешь. И поймешь ли?».       Энтони тяжело вздохнул, нервно потрепал свои волосы и, поднявшись на ноги, развернулся к камину, открывая мне обзор на весьма напряженную даже через рубаху спину.       — Увидев, как Вы слетели с коня прямо в озеро, я слово потерял рассудок: полетел к Вам, понимая: лишь бы успеть Вас достать. Я не мог себе позволить даже подумать о том, чтобы в эту ночь…       Виконт резко замолчал, оставив не завершенными свои изречения. Он оперся рукой на холодную верхнюю каменистую часть камина, явно пытаясь сдержать бурю эмоций.       Я поднялась с кресла, подошла к нему и медленно коснулась его плеча, боясь его негативной реакции. Затем прошлась уже обеими руками по спине, мгновенно ощутив, как под тонкой тканью рубахи напряглись мышцы молодого человека. Обвив его талию, я прижалась к Энтони, вдохнула аромат его кожи и волос.       — Прости меня, — проговорила я, позабыв все приличия и формальности. — За то, что появилась в вашем доме, в вашей жизни. Что в эти дни вам пришлось претерпеть мое поведение…       Я обнимала его все крепче, чувствуя, что мне это необходимо. В голове мелькнула мысль, что я не хочу отпускать его.       — Прости меня, Энтони, за то, что раз за разом становлюсь для тебя обузой и рушу всю твою так тщательно выстраивающуюся жизнь.       Виконт развернулся ко мне лицом, не разрывая кольца моих рук. Указательным и большим пальцами он коснулся моего подбородка и аккуратным движением приподнял мою голову, заставляя меня смотрел прямо на него. В его карих глазах мелькало столько чувств, столько несказанных слов, которые он хотел произнести, но по разным причинам не мог…       — Даже не смей называть себя обузой. — прошептал он.       Между нашими лицами оставались считанные сантиметры, которые мы постепенно стали сокращать. От горячего дыхания Энтони на щеках, от его носа, слегка касаясь, проходящего по моему, от губ, что в этот момент манили сильнее всего на свете, от наших тел, что впервые за все время были так близко друг к другу — мое сердце вместе с рассудком готовы были вылететь и не вернуться на свои законные места. Когда наши губы стали разделять ничтожные миллиметры, и я почувствовала крепкие, прижимающие к себе руки Энтони на своей талии, внизу живота появилось слегка щекочущее, тянущее ощущение…       Бриджертон сделал весьма резкий вдох через зубы и устало, почти с отчаянием прошептал:       — Нам нельзя.       Несмотря на эти слова, он только крепче обнял меня, коснулся подбородком моей макушки и стал нежно гладить по волосам, пропуская меж пальцев русые локоны.       — Нельзя, — повторил он. — Мы можем совершить ужаснейшую ошибку.       И хотя я понимала всю правдивость его слов, они резали мои сердце и душу сильнее ножа.       — Кто знает, — прошептала я, уткнувшись носом в его плечо и закрыв глаза, поддаваясь моменту запретного блаженства. — Может, однажды мы сможем преодолеть то, к чему пришли…