Она - изящный анемона бутон

      Одно весьма милейшее и известное кафе в Лондоне, которое обычно ломилось от количества светских посетителей, на рассвете, естественно, пустовало. Молодой повар с несколькими своими пришедшими коллегами — тремя официантками, четырьмя поварами и тем, что подавал заказы на разнос — сидел за стойкой, лениво попивая чашечку английского ароматного чая, пытаясь проснуться. К аппетитному воздушному омлету, оставшемуся в закромах из вчерашних блюд, он так и не притронулся.       Бедный юноша, умудрившийся попасть в мужской клуб благодаря своему весьма влиятельному знакомому и проведший там мучительно бесшабашные семь часов, мысленно проклинал все и всех за то, что его отец — шеф-повару кафе и, по сути, хозяину сие заведения — по собственной неосмотрительности (или же по вине упрямства) весьма недурно простудился. И хотя парень всегда помогал отцу, сейчас он понимал: это произошло как никогда невовремя.       Казалось, ничего более странного сегодня, тем более ранним утром, не предвидится. Но вот, раздался звон дверного колокольчика, говорящий о том, что в, на минуточку, закрытое кафе пришли посетители. Эндрю — тот самый молодой и знатно вымотанный за ночь человек — тихо выругался.       «Кто забыл повесить вывеску «не беспокоить»?» — подумал он.       Юноша быстро расправил свою одежду, мимолетно похлопал себя по щеке, дабы немного взбодриться, и, заведомо улыбнувшись, повернулся к нежданным гостям.       — Доброе утро, джентльмены. Прошу простить, но кафе ещё не начало работать…       Он удивленно отметил про себя, как вычурно и при этом не совсем по местным светским обычаям одеты мужчина в возрасте и молодой человек, внешне от него мало чем отличающийся. Они медленно, с выпрямленными спинами и скрещенными за ними руками осматривали помещение. — К сожалению, заветной вывески мы не увидели, — ответил молодой человек. — Поэтому мы решили посетить сие заведение. Долгий путь так выматывает.       «У него немного странный акцент», — вновь подметил про себя Эндрю.       — Что ж, моя вина. Чего желаете, сэр?       Мужчина позади как-то резковато повернулся к нему:       — Мой сын Вам не сэр, юноша. — Прошу меня простить…       — Полно, отец, — темноватый блондин поднял руку, давая своему спутнику — как уже стало ясно, отцу — понять, что не стоит наводить лишнего шума, а затем обратился к Эндрю: — Вы, вероятно, имеете поверхностные знания о сословных обращениях.       Эндрю с удивлением наблюдал за тем, как на фоне статного взрослого мужчины этот, простите, мальчуган ведет себя высокомерно, выдержанно и недурно. И этот полный насмехающегося сочувствия голос незнакомца возмутил его до глубины души. Он, скрестив руки на груди и еле сдерживаясь от порыва недовольства, спросил:       — И кто же Вы?       — Граф, — преспокойно ответил тот. — Зовите меня Ваше Благородие, или, на критичный случай, мистер Базаров.

***

      — Бен, ты уверен, что это хорошая идея?       Желая ответить, Бенедикт развернулся, но встретился не с моим взглядом, а с большущей корзиной прекрасных цветов и фруктов. Молодой человек издал смешок, а затем ловко перехватил у меня корзину.       — С подарком Вы слегка переборщили. Отвечая на Ваш вопрос, могу сказать, что да, уверен. Вам с Женевьевой необходимо все обговорить.       Чувство неловкости от воспоминаний той ночи и моего опьяневшего развязавшегося языка все никак не усмирялось. Я не знала, какого мнения теперь обо мне Делакруа…       — А стоит ли делать это при свете дня?       Бен слегка кашлянул:       — Этим вечером она занята.       Мое лицо, видимо, исполнило такое выражение, что Бриджертон, пожалев о своих словах, развернулся и пошел в ускоренном темпе к ожидающей нас карете. Я последовала за ним, не сдержав ухмылки.       Когда мы вместе с корзиной оказались внутри транспорта, карета тронулась и неспешно направилась в бутик мадам Делакруа. Поездка проходила в молчании: мы с Бенедиктом сосредоточили свое внимание на мелькающих в окошках уличных городских пейзажах. Множество прилавков, магазинов, очередей, например, в кондитерскую, от которой шел шлейф из ароматов только-только испекшихся хлебобулочных лакомств, толпа народа у кафе…       «Стоп, почему там такое столпотворение?» — промелькнуло в моей голове, но ответа мне не стоило ожидать: мы поехали дальше.       Оказавшись на месте назначения, я с новым удивлением отметила, как же много людей сегодня на улице. Практически то же самое столпотворение, только состоящее исключительно из светских дам, стояло возле бутика Женевьевы. Проходя с Беном мимо девушек и женщин, мы коротко приветствовали знакомые лица и шли дальше, ко входу. В один момент, идя навстречу троице подруг, я заметила знакомую бумагу — статью леди Уисладун. Девушки вчитывались и тут же начинали возбужденно переговариваться.       Моя излишняя наблюдательность начинала меня беспокоить. Впрочем, мы приехали сюда с другими намерениями.       Я, следом за Бриджертоном, ступила за порог бутика, вдохнув только ему присущий специфичный аромат новейших тканей и начав выискивать взглядом Женевьеву. Но вокруг были только леди, казалось бы, пришедшие за платьями, но вместо этого о чем-то судачившие.       — Бенедикт, — обратилась я к своему спутнику. — Что происходит?       Он немного недоуменно посмотрел на меня:       — А что Вас беспокоит?       — Что полгорода, вцепившись в новое издание Уислдаун, возбужденно беседует между собой.       — Значит, это просто очередная скандальная статья.       Наконец, мы увидели мадам Делакруа. Она, заметив нас, еле заметно кивнула на соседнее помещение, скрытое от посетителей занавесью, — дескать, пройдите туда — и подошла к гостьям. Её ускоренный и немного даже беспокойный темп вызвал у меня новую волну настороженности.       Мы с Бенедиктом не мешкали и вошли в помещение. Бриджертон поставил подарочную корзину на ближайший столик и встал смирно, ожидая прихода хозяйки бутика.       Ожидание продлилось, казалось, не менее получаса, но вот, наконец, занавесь дернулась и перед нами предстала Женевьева. Она посмотрела сначала на Бена, потом на меня.       — Мисс…       — Простите меня, мадам Делакруа, за последний наш разговор, — начала я. — Мне очень жаль, что я заставила Вас сомневаться во мне, возможно, даже разочароваться. И не хотела, чтобы всю правду Вы узнали именно таким образом.       Женевьева молча слушала меня, не переставая смотреть понемногу смягчающимся взглядом.       — Я поступила некрасиво по отношению к Вам, и, осмелюсь сказать, нашей дружбе. И я искренне желаю исправить последствия своих деяний.       Теперь я ждала её реакции. Что она скажет? Оттолкнет? Вполне вероятно. Или, все же, даст шанс?..       — Юлия, Вы поступили так, как считали нужным, — ответила Делакруа спокойным но, как прежде, мягким голосом. — И я знаю, что рано или поздно Вы все расскажете. Всему свое время, так ведь?       Я, немного удивленная её словам, молча кивнула. Она подошла ко мне и взяла за руки, казалось бы, проявляя доверие, но не нарушая границы дозволенного. Все же, даже если мы и сблизились за время моего проживания в Лондоне, то ещё не могли вести себя как истинно близкие друг другу люди.       — Я не в обиде.       Я тихо вздохнула, чувствуя, как на душе становится легче.       — Однако, — дополнила Женевьева. — У меня есть некое подозрение… Не знаю, связано ли оно с Вами, но, думаю, Вам стоит знать.       Делакруа подошла к тумбе, стоящей у стены напротив, и взяла с него какую-то бумагу. Подойдя ко мне снова, она вручила её мне, и я увидела знакомый заголовок.       — Статья Уислдаун? Та, что мельтешит в руках всех гуляющих людей…       — Весь Лондон всполошился от очередной её скандальной статьи, — подал голос Бенедикт. — О чем там идет речь?       — Если коротко, то в город приехали русские. Думаю, Уислдаун не лжет и не приукрашивает, тем более, до её статьи быстро распространился один слух…       — Какие русские? — спросила я.       Где-то на задворках разума уже сам собой проявился ответ. Догадка. Но я искренне хотела верить в то, что ошибаюсь и поддаюсь излишней паранойе.       Делакруа молча посмотрела на статью в моих руках, и мне ничего не оставалось, кроме как раскрыть её и прочесть. Я начала зачитывать вслух то, что видела перед собой впервые:       — В нашем знаменитом кафе совершенно ранним утром объявились двое мужчин, оказавшимся отнюдь не местными, а самыми настоящими русскими по своей национальности. И, поверьте, совсем не простыми: они представились как графская семья Базаровых, что, безусловно, всколыхнуло и ещё не раз всколыхнет сердца местных светских дам…       Мир вокруг вдруг остановился и воздух перестал проходить в легкие. Сердце сжалось, как в предвкушении неминуемой беды, и руки, держащие статью, начали сжимать бумагу, затем юбку платья, от осознания, злости, безысходности и отчаяния. Бенедикт тоже стоял, ошарашенный. Он посмотрел на меня.       — Неужели… те самые?       Я лишь кивнула.       В город прибыл Николай. И это застало меня врасплох.

***

      Тем временем, Энтони, приглашенный своей любимой сестрой на небольшое уютное празднество в честь второго дня рождения сына Гастингсов, стоял возле стола с фруктами и различными десертами. Теплая атмосфера, царящая во дворике, где проводилось мероприятие, никоим образом не облегчала его состояние, ведь, глядя на семейные пары, на детишек, он ненароком представлял лицо юной Каменской, ласково ему улыбающейся и приобнимающей их совместное дитя…       Подобные мысли сами собой, все чаще проявлялись в его голове. Прежде являвшийся практически повесой, он немного пугался данному явлению: даже с Сиеной он не задумывался о… семье.       Слова, сказанные недавно Юлией, звенели в его ушах как великолепный отзвук шевелящихся на ветру музыкальных колокольчиков, заставляя его сердце расслабляться в гармонии и успокоении и гореть от пламенных чувств одновременно. Но, в то же время, они задевали его гордость, вызывая усмешку — «Надо же, леди сделала шаг за место меня» — и, в конце концов, приводили его к тупиковым размышлениям. Энтони и сам не мог полностью понять, почему он так отталкивает свои искренние чувства и желания, мысли о том, что он может быть с ней — с изящной, но самовольной, нежной, но уверенной, кроткой, но острой на язык девушкой, что ворвалась в его жизнь меньше полугода назад, оказавшись в беде под покровом ночи.       Старший Бриджертон в своих размышлениях даже не заметил, как по другую сторону стола — впрочем, не слишком далеко от него — встал мистер Гастингс.       — Что-то Вы слишком молчаливы и отчуждены сегодня, виконт, — заговорил он. — Какая муха Вас укусила?       — Ничего ужасного, мой друг. Просто немного задумался.       — Наверное, о том, что здесь так много супружеских пар и детей, что хотелось бы провалиться сквозь землю?       Ирония друга поддела Энтони. В яблочко, хитрец, подумал он.       — Нет. О том, что здесь присутствует наглейший герцог, от которого хочется скрыться, как от назойливой воздыхательницы.       Саймон тихо прыснул. Энтони тоже не смог сдержать легкой улыбки от их дружеской саркастичной перепалки. Он отметил про себя, что ему действительно порой не хватает такого общения с Гастингсом. Уж тем более если учитывать, в каком напряжении однажды они находились в связи с развитием отношений герцога и Дафны… И сейчас они могут преспокойно поговорить без всяких излишних светских формальностей.       Так они и стояли с минуту в полном молчании, пока Бриджертон не обратился к герцогу:       — Гастингс. Моя сестра ведь первая призналась в своей любви к Вам?       Саймон взглянул на друга с нескрываемым удивлением и даже смешком.       — С чего бы Вам задавать такие вопросы, Бриджертон?       — Просто ответьте мне на вопрос, будьте так любезны.       Саймон пару секунд изучал Энтони взглядом, видимо, ища в нем какой-то «подвох», а затем отвернулся, призадумавшись.       — Да, именно так и было, — подал он голос. — Дафна фактически призналась мне первой. Она словно видела, как я метался между своими внутренними принципами и неопределенными чувствами к ней, и решила, что стоить взять все в свои руки.       Виконт мысленно отметил про себя, что именно так и поступила Каменская. Видя его, такого нерешительного, она просто сделала шаг вперед. Нет, не просто шаг. Несколько шагов.       — И я, пожалуй, могу сказать, что не жалею о данном обстоятельстве в наших взаимоотношениях. Ведь не возьми она в свои руки инициативу даже на короткий миг, только в словах, Дафна не стала бы моей любимой женой, великолепной герцогиней и прекрасной матерью моего сына. Она не смогла бы изменить меня… повесу.       «А если я уже меняюсь?» — подумал про себя Энтони, опять возвращаясь к мыслям о семейном будущем с Юлией. О том, как он делает ей предложение, они устраивают прекрасное незабываемое венчание, а затем проводят желанную брачную ночь вместе… Как они ждут ребенка, гадают, кто же будет — мальчик или девочка — и вскоре встречают с улыбками и великим счастьем на душе маленькое существо…       Он и правда меняется. Наконец-то отпускает те принципы, больше похожие на предрассудки подростка-максималиста, которые он приобрел после их окончательного разрыва с Сиеной. Сиена и Юлия — они ведь чем-то похожи. При этом они абсолютно разные. Свободолюбивые, чувственные девушки, желающие справедливости и настоящего счастья вне светских правил и устоев. Но Юлия — девушка, все-таки, более приближенная к светскому обществу, нежели Сиена, и она, в отличие от неё, бескорыстна и полна любви и жертвенности. Почему ты так думаешь, глупый Бриджертон? Опять эта наивность?       Из раздумий его вытащил голос Гастингса, что все это время наблюдал за ним:       — Энтони, Вы бы не стали так просто спрашивать меня о подобных вещах. Что Вас именно беспокоит?       — Меня беспокоит то, что…       А как он мог объяснить, что его тревожит? Что девушка из, в буквальном смысле, иного мира стала той, что захватила его сердце? Незаметно, постепенно, метко. Как он мог объяснить, что не может сам себе признаться в том, что он её… Ну, давай же, глупец! Она сказала тебе это, так почему ты сам себе не скажешь?       — Меня беспокоит то, что я не могу признаться себе в своих же чувствах.       — К Юлии, я полагаю?       Энтони удивленно посмотрел на него.       — Полно, друг мой. Неужели Вы думали, что Ваше нынешнее необъяснимое состояние, как Вы сами ненароком выразились, никто не замечает? — он тихо усмехнулся. — Дафна мне как-то обмолвилась о переживаниях вашей матушки касательно этой темы.       — Юлия призналась мне в любви недавно.       Гастингс так же удивленно, как сам виконт не давно, посмотрел на собеседника.       — Я, конечно, знал, что после пережитого опыта с бывшей возлюбленной у Вас остались какие-то сомнения и, грубо выражусь, комплексы. Но чтобы леди первая призналась Вам в очевидных чувствах… Упаси Господь!       — Гастингс, Вы совершенно не помогаете, — рыкнул Бриджертон, резко выхватив у проходящего мимо официанта с подноса бокал шампанского. Он жадно пригубил его. — Да, я знаю, что поступаю сейчас, как последний глупец. И что все очевидно. Но, черт возьми, я совершенно не могу преодолеть что-то внутреннее, гнетущее. Я так хочу её, во всех смыслах…       «Боже, что ты несешь, Бриджертон?» — пронеслось в его голове, но он продолжал:       — Хочу, чтобы она была моей возлюбленной, моей любовницей, моей женой, матерью моих детей. Я хотел бы быть с ней рядом всегда, и чтобы никакой графский сын и пальцем её не тронул.       Саймон молча слушал друга, даже не намереваясь вставить свое слово.       — Но я боюсь, что все это тщетно и временно. Обязательства есть обязательства, и, боюсь, даже если я попытаюсь её защитить, это не поможет. И у меня заберут её, столь прекрасный желанный бутон, ради своих выгод. И мы более не увидимся. Она пропадет, как видение во сне, и в этот раз мое сердце навсегда будет разбито вдребезги…       Энтони осекся, прикусив нижнюю губу. Сейчас он признался сам себе в главном страхе — в разбитом сердце. В том, что никто, кроме Юлии, не смог собрать обратно, по кусочкам. Она была его единственной призрачной надеждой, которая, казалось, была так близко, но в то же время так далеко.       — Послушайте, — ответил, наконец, Саймон. Энтони не желал смотреть на него, но прекрасно чувствовал, каким в своем роде не сочувствующим, но поддерживающим взглядом он его изучает. — Я понимаю, что в глубине души Вам до сих пор больно. И от этой боли Вы не хотите допустить прошлых ошибок. Мне тоже было больно, и я совсем не хотел, чтобы Дафна — девушка, которая смогла покорить мое заледеневшее сердце — была втянута в мои внутренние неразберихи. Но именно она стала тем светом, что вывел меня из темнейшего тоннеля. Я признался себе в том, что полюбил её, и через какое-то время — что достоин её. А раз я достоин её, то я могу измениться.       Энтони взглянул на него.       — И Вы можете измениться, потому что достойны Юлии. Она это прекрасно осознает, поэтому и призналась Вам первой. Теперь же признайтесь себе сами, а затем и ей, что Вы её искренне, безумно, всецело любите и желаете. Что хотите быть частью её жизни. И тогда вся боль уйдет.       Гастингс сократил между ними прежнее расстояние и положил ему руку на плечо, как бы поддерживая, подбадривая, спуская с небес глубоких размышлений на землю.       — Не упустите момент, когда действительно можете потерять её, — сказал Гастингс непривычно серьезно и душевно. — Поверьте, я по своему опыту знаю, что такое время. А оно очень бесценно и коротко. Любое промедление, любое затянувшееся сомнение, любое принятое под порывом эмоций и боли решение может лишить Вас всего.       Бриджертон хотел было вставить свое слово, как вдруг ему на глаза попалась обеспокоенная Вайолет, идущая к ним под руку с Дафной в точно таком же настроении. Пока они направлялись к ним с Саймоном, он мельком оглянулся: почему-то все вокруг начали безудержно и оживленно беседовать.       Наконец, мать с дочерью оказались рядом с мужчинами.       — Энтони, дорогой, — слегка запыхавшись и даже запинавшись в речи, обратилась к виконту миссис Бриджертон. — У нас есть нелицеприятные известия.       — Какие, мама?       — Дафна, что происходит? — поинтересовался Саймон у жены.       — До нас дошла новая статься Уислдаун, которая, как оказалась, уже широко распространилась по всему Лондону. И в ней говорится о том, что к нам приехали графья Базаровы.       — Что?       Энтони буквально выхватил статью, что увидел в руках Вайолет, и начал вчитываться в неё. Несколько раз перечитав текст, он вдруг замер, снова слыша звон в ушах, только уже не в виде признания Юлии, а в виде последних слов Гастингса.       — Боюсь, что Юлия вскоре может попасть в серьезную беду, — лишь и услышал он голос сестры.