Глава 14. Как анемон
20 августа 2021 г., 09:36
— Вам больше ничего не нужно, мисс? — обратилась ко мне Эмили, прежде чем удалиться.
Несколько секунд помолчав, я ответила:
— Нет, спасибо. Только выполни то, о чем я тебя просила.
Служанка, поклонившись, вышла за пределы моих покоев и закрыла дверь, оставив меня наедине со своими мыслями. Подхватив со столика принесенные Морнинг бумагу и заточенный грифель, я расположилась на широком подоконнике и принялась создавать невиданный даже мне самой рисунок. Непредвиденное творчество позволяло выплеснуть эмоции и разложить в голове все по полочкам.
Пока моя рука ловко и немного резко — в моей обычной манере — чиркала о бумагу кончиком грифеля, разум создавал общую картину произошедшего: Николай и Энтони обусловили время и место дуэли, уточнили насчет секундантов — как мне стало известно, виконт предпочел взять себе в своеобразные спутники мистера Гастингса, хотя это и не соответствовало общим правилам дуэли, и послал слугу к нему с этим посланием — и все это они воспроизводили максимально коротко и сухо. Графья, более не желая задерживаться, попрощались с хозяевами дома и ушли. Николай перед уходом лишь поклонился мне, держась неестественно сдержанно.
Бриджертоны моментально прильнули к Энтони. Вайолет и Бенедикт пытались вразумить его — или же, если мною не движет паранойя, докопаться до «правды» по поводу чести? — но тот был абсолютно непреклонен.
— Дуэль состоится, — до сих пор звенел в ушах его уверенный, но отчужденный голос. — Пути назад нет и ни в коем случае не будет.
Я хотела подойти к нему, попытаться поговорить, но Энтони быстро покинул гостиную и, впоследствии, надолго скрылся от всех в кабинете. Мои глаза ещё долго смотрели ему вслед, пока Илья тем временем, заключив меня в объятия, слегка покачивал меня, успокаивая, как в детстве. И хотя это понемногу помогало, внутри все сжалось, а в голове была одна мысль: «Я его потеряю».
Пара попыток уединиться, посетить его не увенчались успехом. Виконт упрямо не реагировал на мои стуки в дверь и просьбы отозваться. Поэтому пришлось обратиться к Эмили, чтобы та, помимо всего прочего, передала ему о моем непоколебимом намерении увидеться тет-а-тет. В пустоту ли это будет пущено — не знаю. Но я обязана была это сделать. Я должна была увидеть его.
«В последний раз», — эта мысль резанула меня, на миг заставив оторваться от рисования. Более осознанным взглядом я оценила получающееся творение: из резковатых, но гармоничных между собой линий получался мужской хмурый, полный уверенности и печали, портрет. Это было олицетворением меня или Энтони?
Казалось, с ухода Эмили прошла вечность. Но вот, когда весь дом погряз в сонной тишине, она — уже не в своей рабочей форме — скользнула ко мне в спальню.
— Милорд сидит в своих покоях, — помолчав немного, она добавила: — Ждет Вас.
«Боится, что, если придет сам, прогоню его?» — подумала я, в то время как поблагодарила Морнинг и, пожелав ей спокойной ночи, отозвала её. Через пару минут ожидания я накинула на плечи тонкую накидку и направилась в спальню к Энтони.
Я решила не стучаться, дабы не создать лишнего шуму в спящем доме — хотя кого я могла разбудить коротким негромким стуком? — и аккуратно прошмыгнула в помещение. На мое удивление, почти в самом конце комнаты её хозяин ходил из стороны в сторону, но, заметив меня, как-то резко остановился. Мое сердце прошибло ударом, когда я всмотрелась в свободный, немного растрепанный образ Энтони: его волосы, и без того волнистые, словно сильно развеялись на ветру, а рубашка, наполовину расстегнутая, небрежно сидела в мягких складках и с выпуском на мужском крепком теле. Показалось, что мое дыхание стало тяжелее и чаще.
Какое-то время мы стояли в разных концах покоев, пристально смотря друг на друга. Изучая, словно запечатлевая столь небрежные образы.
Наконец, я решилась заговорить первой:
— Энтони… Зачем?
В ответ он тяжело вздохнул:
— Юлия, прошу. Только не Вы.
— А кто ещё? Вы ведь никого не желаете слушать.
— А должен?
От его слов я вспыхнула. Уверенно, почти возмущенно, сделала несколько шагов навстречу.
— Да! Прислушайтесь хотя бы ко мне и поймите, что Вы совершаете ошибку.
Энтони быстрым, широким шагом сократил между нами оставшееся расстояние.
— Ошибку я совершил ещё тогда, когда позволил себе пресечь черту, — увидев на моем лице изумление, он горько усмехнулся. — Я видел Вашу реакцию при словах Николая. Вы ведь подумали именно об этом?
Я только хотела ответить, но виконт продолжил, словно заданный вопрос был исключительно риторическим:
— Он посмел обвинять Вас в бесчестии, да ещё и прилюдно. И я не позволю, чтобы мою возлюбленную принижали вследствие собственного оскорбленного эго!
Последние слова он процедил с особым раздражением. Казалось, что он говорил не со мной: доказывал все это себе, сильнее убеждаясь в своей правоте и правильности совершенного поступка.
Передо мной стоял свирепый зверь, мужчина, что был готов защитить меня, а уже потом — свою репутацию. Он был ослеплен гневом и самоуверенностью, и от этого между нами как будто возникла огромная бездонная пропасть. Его резкость, отстраненность вдруг вызвали во мне чувство потерянности.
Глаза предательски защипало от гаммы леденящих чувств: от отчаяния, возмущения, боли, страха, смирения. От понимания, что он не мог поступить иначе — если бы отказался, опозорил бы себя и свою семью — и осознания, что я могла потерять любимого человека.
— Ты не должен был идти на это, — проговорила я тихо, немного хрипло. — Не должен. Теперь меня гложет неизвестность, страх того, что мы сейчас разговариваем в последний раз.
Взгляд Энтони просветлел и заметно смягчился. Его лицо выражало беспокойство и сочувствие, то же отчаяние, что испытывала я.
Я сжала губы, пытаясь пресечь наступающие слезы, но они уже тонкими струйками скатывались по моим щекам, и не знала, что можно было ещё сказать. Хотелось говорить много, но не выходило ровным счетом ничего.
— Я не хочу… не могу тебя потерять, — выдавила из себя я. — Не так и не сейчас.
Почувствовав слабость и излишнюю эмоциональность, я закрыла лицо руками, словно ограждаясь от реальности и пытаясь успокоиться. Мною управлял ещё и стыд, ведь я позволила себе раскрыть эмоции перед тем, кому было ничуть не легче. Хотелось спрятаться, забыться. Не думать о том, что утром он уйдет и, возможно, не вернется.
Моих рук нежно, но требовательно коснулись руки Энтони. Он опустил их, заставляя меня — заплаканную, беспомощную — посмотреть на него. Затем виконт взял меня за лицо и большими пальцами рук стер капающие слезы. Коснулся губами глаз и щек, смывая соленую влагу, затем лба, носа, зоны скул, краешек губ. Я молча стояла, доверившись ему, и невольно подалась вперед, пытаясь соприкоснуться с ним губами. Сейчас мне как никогда хотелось стать к нему ближе.
Несколько секунд Энтони не двигался. Но вскоре он медленно, тягуче поцеловал меня, будто проверяя, действительно ли я хочу этого. Я ответила на поцелуй, сомкнув руки на его затылке, пробуя его губы на вкус. Слегка разомкнула губы, и он тут же воспользовался этим: язык виконта скользнул по губам, а затем, не торопясь, проник в ротик.
Из горла вырвался приглушенный, похожий на вздох, стон, и, ведомая нахлынувшей чувственностью, я прильнула к нему сильнее. Между нами снова разгорелся огонь, такой яркий, трепещущий…
Бриджертон, ненадолго оторвавшись, подхватил меня на руки и, аккуратно положив меня на широкую мягкую постель, навис сверху. Я прошлась руками по его шее, скользнула пальчиками по ключицам, по открытой груди. От моих действий дыхание Энтони участилось. Когда мои руки, совсем немного, оказались под его рубашкой, поглаживая разгоряченную кожу, переходя к прессу, животу, он прильнул к моим губам в страстном сладком поцелуе. Стал изучать языком мой рот, пока его руки по-хозяйски блуждали по изгибам моего тела.
Поцелуи постепенно перешли с губ на шею, вызвав волну тепла и щекотки внизу живота. С моих уст сходили тихие, томные вздохи, что ещё больше будоражило обузданного страстью Энтони. Он опустился ещё ниже — коснулся губами ямочки между ключиц, ложбинки между грудей…
В один момент я совершенно забылась, отдаваясь горячей чувственности между нами. Мы целовались, ласкали друг друга, изучали руками свои тела под уже надоедающей одеждой, но грань не переходили — понимали, что это действительно могло навлечь больше бед, чем можно было предположить. Хотя неприятное тягучее чувство внизу живота у меня и прилично набухающее под тканью штанов достоинство виконта говорили сами за себя.
Постепенно страсть потухала, оставляя место нежности и умиротворенности. Через какое-то весьма длительное время мы лежали в объятиях друг друга: я — на груди у Энтони, а сам виконт, приобнимая меня, гладил меня по волосам, пропуская через пальцы темно-русые локоны. Периодически мы разговаривали о чем-то совсем отдаленном.
В один момент я почувствовала под щекой вибрацию — Энтони обратился ко мне:
— Почему анемон?
Слегка приподнявшись, я вопросительно посмотрела на него.
— Ты говорила, что назвала своего коня Анемоном, — пояснил он. — И, к тому же, тот капитан называл тебя ветреницей. Почему?
Мне не пришлось долго думать над ответом:
— Моя бабушка была умнейшей женщиной. Знала все из разных сфер. Что только не спроси — она ответит, объяснит, расскажет, да так, что ты с упоением будешь слушать её хоть вечность, — в голове всплыл образ изящной, строгой, внушительной моральной и умственной силы дамы, что стала для меня предметом восхищения в детстве. — К своему возрасту она подалась в ботанику. Обладала знаниями о многих растениях и создавала при этом свой собственный садик.
Я села поудобнее, чтобы можно было смотреть на Энтони. Он тем временем взял меня за руку, нежно и легко касаясь её губами и поглаживая внутреннюю её сторону большим пальцем.
— И как-то раз она подвела меня к одной из самых обширных клумб в её саду. Там были невероятной красоты цветы — по крайней мере, для маленькой меня: небольшие милейшие бутончики с изящной зеленой листвой, которые мелькали перед глазами в абсолютно разной расцветке. Розовые, белые, фиолетовые, голубые, красные… Сначала я подумала, что это был мак, но оттенки и сам вид цветов отвергал эту мысль. Тогда бабушка мне объяснила, что это — ветреница или, иначе говоря, анемон. «Прекрасные и благородные цветы, которые многие недооценивают» — говорила мне она. Мол, они олицетворяют светлейшие чувства и явления природы. Первая любовь, искренность, верность, бескорыстие, добрые намерения и защита от обратных, здоровье и защита от болезней… «Они олицетворяют свободу: под дуновением ветра они становятся ещё изящнее, свежее, ярче. Вроде смотришь — Боже, обычный цветок. Но понаблюдав за анемоном, за тем, каков он на воле и чем может стать для людей в их сером быту — поймешь, что это лучшее, что ты мог видеть в своей жизни» — так она говорила мне, а я, хотя и восхитилась красотой цветов, все же не понимала, почему именно на них она акцентировала внимание.
Помолчав немного, я продолжила:
— Вскоре после этого бабушка слегла с болезнью, через несколько месяцев — скончалась. Меня не пустили на похороны, посчитав, что для моего детского разума это будет слишком жестоко, но кое-что передали. Я помню, как моих руках оказалось письмо с печатью бабушки — последнее, что у меня от неё осталось — с прикрепленным к нему цветком анемона. А внутри было написано: «Ты — лучший анемон в моей жизни, дорогая. Поэтому будь его достойным олицетворением». И до сих пор я сама не знаю, почему она посчитала меня олицетворением столь светлого и изящного цветка, но он стал для меня неким талисманом, оберегом. Коня я назвала так, потому что он стал моим первым преданным другом, тем, кто рассекает воздух и ловко бегает на воле вместе со мной.
Губ Энтони коснулась мягкая улыбка.
— Я согласен с твоей бабушкой.
— То есть?
— Как ты её процитировала, анемон — это символ свободы, благородства и чистоты. Он незаметен для других, но для более заинтересованных становится, пожалуй, лучиком света в темном царстве, — он наклонился ко мне и нежно пригладил пальцами вдоль щеки. — Юлия, ты, право, этого не замечаешь, но ты и есть изящный анемона бутон. Свободолюбивая, волевая, упрямая, но при этом мягкая, добрая, совершенно бескорыстная и светлая. Мы знаем друг друга меньше, чем полгода, но для меня ты стала одним из самых близких — если не самым близким — людей в моей жизни.
Я улыбнулась, чувствуя, как лицо заливается румянцев. Энтони ответил такой же улыбкой и, наклонившись ещё ближе, поцеловал меня в губы. Поговорив ещё немного о моем и его детстве, я и не заметила, как вскоре уснула, вернувшись в прежнее положение — лежа у Энтони на груди.
***
Когда я открыла глаза, то находилась уже не в спальне Энтони, а в своей. Рука беспокойно прошлась по соседнему месту на кровати и, не найдя ничего, сжалась. Я посмотрела в окно, за которым уже виднелся только начинающийся рассвет. «Он ушел», — промелькнуло в моей голове, от чего мое сердце вновь сжалось. Но лежать и печалиться не было времени: у меня был свой план. Переодевшись в уже обыденную для меня одежду — удобный прогулочный костюм — я тихонько, следя, чтобы никого рядом не было, спустилась в самый низ, ближе к месту, где проживали слуги, и встретилась с уже ожидавшей меня Эмили. — Ты ведь получила ответ? — спросила я у неё. Она слегка кивнула после того, как присела передо мной в книксене: — Да, мисс. Миссис Гастингс должна быть здесь с минуты на мину… — Миссис Гастингс? Мы обе медленно обернулись и встретились взглядом с Ильей, который опирался на ребро стены, в метрах восьми от нас. — Илья? А ты чего не… — Не сплю? — со смешком поинтересовался он. — Не отошел от графика на корабле. Просыпаюсь рано. Он подошел ближе и взглянул мне в глаза с особым укором. — Куда ты собралась? — не получив в ответ ничего, он вдруг вздохнул. — Только не говори, что на дуэль. — Я не могу сидеть на месте. Надо остановить это, прежде чем мы пожмем не самые приятные плоды. — Мистер Бриджертон поступает, как подобает джентльмену, — Прускин объяснял мне это, как маленькому ребенку. — Он, в конце концов, защищает тебя. Не успела я что-либо ответить, Эмили прервала нас, предложив, все же, выйти на улицу через задний ход. И хотя Илья всячески пытался переубедить меня ехать на место проведения дуэли, он пошел за нами. — То есть, ты со мной? Увидев мою невольную довольную ухмылку, он только фыркнул: — С тобой только в приключения. Когда мы оказались на улице, служанка прошла с нами до задней калитки, где уже стояла Дафна со своим конем. Откуда-то, из тени, вышел второй слуга дома Бриджертонов — как оказалось, доверенный товарищ Морнинг — и подвел к нам ещё одного коня, предназначенного для меня. Я ласково прошлась по его гриве и шерстке, а затем ловко прыгнула в седло. — Мистер Прускин, для Вас мы, к сожалению, ничего не предусмотрели. — пролепетела Эмили. Миссис Гастингс, улыбнувшись, указала новому знакомому на своего гонца: — Думаю, сэр не будет против сопроводить меня на коне. Илья, поклонившись, улыбнулся в ответ: — Несомненно, миссис… Гастингс? — получив утвердительный кивок, он вновь поклонился. — Мистер Прускин, Ваша Светлость. — Приятно познакомиться. На этом их представления закончились. Илья сначала, как истинный джентльмен, помог Дафне забраться на коня, а затем ловко уселся на него спереди девушки. Я поравнялась с ними и обратилась к Дафне: — Прошу меня простить за столь неожиданное и абсурдное предложение… — Юлия, я прекрасно Вас понимаю. Тем более, там мои муж и брат. Мне тоже хотелось бы пресечь данное нелицеприятное событие. Мы обменялись понимающими взглядами, а затем, вскинув поводья, дали команду коням и галопом сорвались с места. Позади нас остались слуги, которые молча молились, чтобы все прошло гладко.***
Место, на котором обусловились встретиться граф и виконт, было знакомо Энтони и Саймону. Когда-то они здесь сами направили друг на друга стволы револьверов, и теперь такое предстояло провернуть уже с другим человеком. Мужчины в сопровождении нанятого Гастингсом врача уже стояли под тем самым деревом. Энтони шагал туда-сюда, ожидая своего оппонента. Герцог не проронил ни слова, понимая, что любые изречения сейчас будут лишними. Когда они встретились, он, конечно, пытался разубедить друга в совершаемом, но тот и слушать не желал. Приглядевшись сейчас, он видел, как волнуется, но при этом достойно держится молодой виконт. «И все ради неё», — промелькнуло у Саймона в голове. — «Как же мне это знакомо». Наконец, из-за дальних деревьев показались граф с его секундантом — как оказалось, старым приятелем семьи в Лондоне, молодым юношей в вычурном образе — на конях. Пришпорив лошадей к огромному дереву, они направились в сторону Энтони и Саймона. Бриджертон взглянул на Николая: тот был таким же сдержанным, как и всегда, но на лице не дрогнула ни единая мускула. На нем не было ни намека на улыбку, ухмылку и прочее, что сопровождало весьма самоуверенный образ графа. Когда они поравнялись, встали напротив друг друга, мужчины пожали друг другу руки. Саймон и секундант Николая встали так же напротив, обсуждая готовность соперников. — Готов ли мистер Бриджертон к проведению дуэли? — неожиданно писклявым голосом поинтересовался секундант. Саймон кинул взгляд на виконта и, получив легкий утвердительный кивок, ответил: — Несомненно. Готов ли к дуэли мистер Базаров? — Безусловно. Они посмотрели на оппонентов, явно намереваясь спросить, не желает ли кто все-таки принять перемирие. — Никто из господ не желает принести извинения или пойти на мир? — спросил графский секундант. — Никоим образом. — отрезал Николай. Виконт на это лишь кивнул, не проронив ни слова. Саймон пошел с Энтони в назначенный пункт его положения. Затем протянул ему оружие, принятое из рук подготовившегося и заранее убедившего его в идеальности револьвера секунданта, которое должно было стать для его старого друга либо спасением, либо погибелью. В то же время тем же самым занимался и секундант Николая. Но он косо поглядывал на соперников своего господина на данный момент. Он плавно подошел к Николаю, протягивая ему револьвер. — Ты все сделал, как я велел? — тихо поинтересовался у него граф. — Да, Ваше Благородие. Лишь на секунду губы Николая дрогнули в хищной, грозной ухмылке. — Чудесно, — проговорил он. — Победа сегодня будет исключительно за мной. Ведь только моя пуля достигнет цели.
