Она - изящный анемона бутон

Около четырех лет назад

      Вероятно, многим известно, каково это — когда твое сердце разбивают на тысячу мелких осколков, которые весьма продолжительное, затяжное время собираются воедино, пытаясь вернуть былое пламенное сияние тому, что познало эмоциональную смерть. Бедное, бедное человеческое сердце, что разрывается совсем не в прямом смысле, но гораздо больнее и резче, по вине других людей, позарившихся на него…       Юлия, несмотря на свой свободолюбивый нрав, всегда была внутренне нежной, чуткой, мечтающей о прекрасном принце на белом коне. Чувство любви, являющееся для неё ипостасью различных людских и жизненных взаимоотношений, отчетливо проявлялось в ней особенно в подростковом возрасте. Девочка, которой исполнилось шестнадцать лет, однажды умудрилась невольно, но без угрызения совести отдать свое сердце, как ей казалось, прекрасному во всем мире принцу.       Маленькие дети двух конкурирующих между собой купцов — Каменского и Сапрыгина — так же, как и их отцы, словно недолюбливали друг друга; детские неопытные разумы видели друг в дружке гадких утят или подлейших существ, от которых надобно держаться подальше. Юлия помнила кудрявого рыжеволосого мальчика, всего веснушчатого, с озорными и неприятными, широкими голубо-зелеными глазами, как страшный сон, и всегда свято верила в то, что жизнь никогда более не свяжет их, разве что как безмолвных противников.       Однако у жизни были совершенно другие планы: девочка с каждым годом расцветала, вызывая восхищение у людей вокруг, и она уже давно запамятовала несносного мальчугана из детства. Но когда перед ней предстал великолепный, высокий, статный юноша — который, к слову, года на два был старше неё — с огненной аккуратной шевелюрой, невероятно притягательным и ровным лицом и проницательными, смотрящими в самую глубь души глазами оттенка неба и зеленой летней травы, она вдруг поняла, что гадкий утенок неожиданно оказался великолепной птицей.       Ох, вот он, Станислав Сапрыгин! Тот мальчишка, что был сыном конкурента Каменских, тот, кого знать она не желала… Вот он, кто впервые так четко пронзил молодое, неопытное девичье сердечко. Станислав был очень популярен среди дам разного происхождения: они так и лепетали перед ним — истинным джентльменом, галантным, обворожительным, со сладкими приятными речами… Но лишь Юлия, знавшая его с детства, видела за всем этим ту самую озорную непредсказуемую натуру, от чего образ юноши становился более завлекающим.       Она и не чаяла соглашаться со своими чувствами; не надеялась на взаимность. Каково же было удивление юной Каменской, когда Станислав завлек её в неведомую игру, шел за ней по пятам, аккуратно, но последовательно, и сомкнул сети, украв и первый её поцелуй, и её одинокое сердце.       Естественно, они понимали, что чувства их могут стать ещё одной причиной скандала между купеческими семьями. Ни Алексей, ни Владислав не позволили бы своим детям сближаться, надеяться на совместное будущее, так как вопрос стоял ребром — либо карьера, либо пустая личная жизнь. Поэтому они постоянно прятались, тайно встречались либо в конюшне, либо где-то ещё, предаваясь подростковой страсти и чувственности. Никто не пресекал границ, но Станислав так сладко шептал девочке, что она — его, они будут вместе; что никого более прекрасного он не встречал в своей жизни; что однажды они сбегут, начнут новую жизнь, ведь без неё его существование теперь стояло под большим вопросом… Разве могла девочка, мечтавшая о сказочной любви, не поверить в это?       Юлия верила. Она искренне полагала, что не просто влюблена, а любит Станислава. Что ради него готова пойти на все, и он готов на то же самое. Что перед ней был самый идеальный партнер, супруг… Она, увы, не видела, насколько излишне льстивы были его речи, насколько непредсказуем и в этом плане опасен он был для неё.       Чем дальше шло время, тем страннее начинал вести себя Станислав: реже появлялся, опаздывал, оправдывался, но так правдоподобно, что Юлии не могло и прийти в голову, что он лжет. А она все сильнее привязывалась к нему, загонялась, хваталось за ноющее сердце и под покровом ночи, в своей спальне тихо плакала, чувствуя, как нуждается в нем.       Однажды он сказал ей: мол, приходи на сеновал, где мы иногда встречаемся. Мы сбежим, далеко и навсегда, от всех проблем и невзгод. И она согласилась. В обусловленное время она явилась на место встречи, ждала его, наблюдая, как уже темнеет и холодеет на улице. Шли часы, но юноши не было. Девушка, в которой почти погас огонь свободы и уверенности, упрямства и долга добиться правды, все же помчалась к его дому, предполагая, что он, вероятно, там, и, возможно, у него какие-то проблемы.       Тогда, когда она своими глазами увидела, как он столь же страстно, чувственно приникал к незнакомой для неё, но явно знатной даме, что-то шептал ей, и в потемках запрыгнул с ней в карету с заднего двора и удалился прочь, весь мир вдруг потерял все свои краски и очертания. А сердце, что ныло, вдруг пронзило её нестерпимой болью.       Утром следующего дня девочка, наивная, разбитая, получила в конец добивающее письмо, где были четко, плавно, но с жестким подтекстом написаны слова:

«Ты глупа и наивна, Юлия. Так по-детски, что внутри не может не проявиться жалость… У нас, увы, не было и нет будущего, так как наши семьи — соперники, а мы — давние неприятели. Я отнюдь не твой кавалер, я желаю добиться большего. И, к счастью или сожалению, не с тобой. Поверь, когда-нибудь ты сможешь объективно полагать, на что ты готова ради чувства любви… Если оно, конечно, существует»

      Ей было уже все равно, что информация об их тайных отношениях всплыла в её семье; что и в семье Сапрыгиных проявился скандал из-за бегства сына; что все вокруг щебетали, ругались, укоряли… Ей было все равно. Потому что бедное девичье сердце на тот момент ничего не чувствовало.       Конечно, она смогла пережить это. Вырасти из подростка в разумную девушку. Но отпечаток поступка Станислава все же остался: она либо брала все в свои руки, либо убегала прочь от того, чего не желала или того, кто не желал её.       Ведь она, как ей казалось, ещё не была готова на что-то идти ради любви…

***

Настоящее время

      Время, да и вообще весь их окружающий мир словно остановились: ни дуновения ветерка, ни обжигающей разгоряченные тела прохлады, ни единого звука, хотя где-то вдали потихоньку пели птицы, пробуждая всю природу и спящий город. Энтони казалось, что он не слышит ничего, кроме своих дыхания и сердцебиения.       — Виконт, — к нему была протянута рука Гастингса с револьвером в ней. — Ещё не поздно прийти к компромиссу.       Бриджертон вперился злыми глазами в друга:       — Вам ли не знать, мистер Гастингс, что дуэль — это не выбор между двумя блюдами. Я дал свое согласие, и на попятную не пойду.       — Впрочем, я и не смел сомневаться в этом.       Герцог вложил оружие в раскрытую ладонь Энтони, а затем крепко пожал его свободную руку. Старые друзья молча смотрели друг на друга, как бы обмениваясь, в данном случае, наилучшими пожеланиями и безмерным уважением. Оба они понимали, ради чего могли пойти на дуэль, и были уверены, что их решение было полностью оправдано.       Когда шатен повернулся, он заметил пристальный взор Николая, направленный на него. Столь наглый, обычный для Базарова, но не для него, жест вызвал в Энтони прилив раздражения.       Никогда ранее его настолько не отталкивали люди. Было ли это связано с тем, что граф буквально преследовал его возлюбленную и всячески травил её жизнь, или с тем, что сам по себе он представлялся хитрым, непредсказуемым и совсем не достойным вследствие своих поступков статуса господина, — Энтони не мог сказать точно. Но, глядя на мужское самоуверенное, холодное, сдержанное лицо, виконт весь напрягался от накапливающегося внутри кома негативных эмоций и ощущений.       Неожиданно Николай подал голос:       — Прежде, чем мы начнем, мистер Бриджертон, позвольте задать Вам вопрос.       Шатен прищурился, пытаясь заранее предугадать, в чем крылся подвох. Однако он быстро понял, что это было машинальным и совершенно бессмысленным действием.       — Какой же, Ваше Благородие? — в данное обращение невольно закралось какое-то пренебрежение, неприязнь, которую Бриджертону становилось все труднее скрывать. Впрочем, Николай и ухом на это не повел, или же даже не заметил подобной нотки в голосе оппонента.       — Чем Вас зацепила мисс Каменская? — пару секунд помолчав, граф продолжил: — Ещё юная, неопытная девушка, дочь купца из другой страны, которую, смею предположить, Вы знаете меньше полугода… Что же в ней такого, от чего… кгхм, Ваше сердце не устояло?       Энтони молча смотрел на него. Сколько холодного и вполне циничного объективизма чувствовалось в словах Базарова-младшего… Он сам не отпускал девушку, которую сейчас завуалировано критиковал, и при этом задавался подобным вопросом?       — Возможно, для Вас это и выглядит довольно абсурдно, — наконец ответил молодой человек. — Но, думаю, Вы должны были когда-либо слышать о таком весьма лиричном понятии, как родство душ.       На лице графа лишь на секунду мелькнула ухмылка.       — Мисс Каменская стала первым человеком, с кем мне было, помимо семьи, абсолютно комфортно. С ней не было надобности выставлять себя как лучшего из господ, надевать те или иные «маски». Рядом с ней я был самим собой, а для меня личная свобода рядом с человеком гораздо ценнее общественных достижений.       С полминуты он помолчал, представляя в голове образ Юлии. Николай терпеливо ожидал продолжения, и вскоре он его получил:       — Я не чаял встретить настоящую любовь. Встретить даму, что может пробудить такие чувства. Считал, что любовь — это слабость, лишняя морока. Но, когда в моей жизни появилась она… Тогда я, хоть и не сразу, понял, что смогу полюбить. Познать это чувство. Стать благодаря ему поистине… живым.       Энтони не видел, но все то время, что он достаточно откровенно, хотя и весьма сдержанно, отвечал на поставленный перед ним и, вероятно, провокационный вопрос, Саймон, стоящий в стороне, смотрел на него внимательно, с нарастающим уважением и восхищением в глазах. Перед ним стоял тот виконт, что, казалось бы, совсем недавно погряз в собственных предрассудках, но в настоящий момент признал свои чувства и показал, насколько он «вырос» как личность, настоящий мужчина и истинный глава семьи.       Николай вдруг медленно похлопал в ладони, звучно, смачно, чем вызвал недоумение у своего оппонента.       — Красиво сказано, — проговорил он, более не скрывая ухмылки. — Не думал, что Вы столь сентиментальны.       — Я честен, Ваше Благородие, — лицо Энтони вновь стало серьезным и хмурым. — А Вы?       — Что я?       — Что же Вас цепляет в мисс Каменской?       Несколько секунд Базаров молчал, не отрывая взгляда от Энтони. Но затем его губы расплылись в широкой улыбке, и тишина, царящая вокруг них, сменилась его неприятным звонким смехом.       — Мистер Бриджертон, я не столь слеп и наивен, — весело проговорил граф. — Юлия, безусловно, девушка интересная: весьма красивая, воспитанная, умная и обаятельная… Моего интереса, в общем-то, заслужила. Но любовь? Извольте. Не хватало мне ради, так сказать, бабочек в животе преследовать по всему свету юную девушку.       — Тогда что Вам от неё нужно?       Самодовольная улыбка Николая опасно и резко играла на нервах виконта, чему тот, впрочем, явно радовался, от чего тихо торжествовал.       — Понимаете, я такой человек, который всегда добивается своего. Мисс Каменская была обещана мне, наш потенциальный брак был для меня оправданной целью. И я не люблю, когда мне мешают достичь желаемого.       — Иными словами, она — всего лишь игрушка для Вас?       Николай немного поморщился, повел рукой в воздухе, как бы продумывая другую формулировку выданного предположения.       — Приятное глазу и душе средство достижения цели.       Энтони сжал челюсти настолько, что на секунду она онемела, а на языке в миг почувствовался привкус железа. В его душе таилась надежда на то, что Николай преследует благородные, джентльменские намерения, однако теперь он лишь убедился в правильности своих эмоций и действий.       Виконт приподнял револьвер, тем самым показывая, что не желает более продолжать разговор. Николай лишь хмыкнул:       — Так и знал, что Вы не поймете. Приятно было побеседовать.       И вновь тишина и время, что теперь приобрело обратный отсчет между людьми с поднятыми револьверами…

***

      Мои волосы, ранее наскоро заплетенные в хвост, теперь активно развивались на ветру, иногда пролетая по лицу резким, слегка неприятным касанием. Мы с Ильей и Дафной мчали через весь город: девушка скакала на лошади впереди нас, зная, где находится место дуэли, и мы не отставали от неё. Сердце бешено стучало, руки настолько вжались в поводья, что, казалось, попытавшись их разжать, оказалось бы больно — так, по ощущениям, напряглись и онемели мышцы рук. Впрочем, я этого практически не замечала, поскольку в голове была лишь одна мысль: лишь бы успеть.       Я искренне боялась хоть на миллисекунду замедлиться, не поспеть за своими друзьями, упустить шанс предотвратить дуэль. Прискакать на место и увидеть Энтони, либо задетого пулей Николая насмерть или, как минимум, с серьезными последствиями, либо вперившегося взглядом в поверженного соперника. Кто-то бы точно сказал, что мы все сильно драматизировали, однако дуэль — это совершенно непредсказуемое событие, наполняющее души всех участников, свидетелей и прочих пугающей неизвестностью…       Вскоре мы уже влетели в лес, минуя деревья и хаотично расположенные кочки, пеньки и кусты. Порой ветки были мне по икрам, тем самым напрягая мое тело ещё больше. В какой-то момент раздался крик Дафны:       — Мы почти на месте!       Я уже представляла, как Николай и Энтони занимают свои позиции, обмениваются жесткими взглядами, готовят свои оружия и направляют друг на друга. Это отображалось в моей голове в самых нелицеприятных красках и в замедленном темпе, отчего я лишь сильнее вжималась в седло и поводья.       Неожиданно в ушах зазвенел голос:

«На что ты готова пойти ради любви?»

      Перед глазами возник образ Энтони на фоне светлого неба: такой же расслабленный, в немного помятой одежде, с теплой улыбкой на лице, протягивающий ко мне свою руку. И снова вопрос: «На что ты готова?».       В следующий миг мы уже приблизились к назначенному месту. Я ухватила взглядом направляющих друг на друга дула револьверов мужчин, а затем почему-то недоуменное лицо Энтони. Для меня оно словно стало сигналом, и я, не думая, резко дернула поводья, подбила коня по его мощным бедрам и рванула вперед.       Остальное я помню совершенно смутно: выкрики Ильи и Дафны где-то позади; взгляд Энтони, полный удивления и ужаса, перед этим громкий выстрел, бьющий по ушам… Мой собственный вскрик и боль. Резкая, хотя и мимолетная, отдавшая по всему телу онемением. А затем падение на прохладную траву.       До моих ушей дошли крики — один из них, вероятно, принадлежал Илье, так как я отчетливо распознала лишь русский говор — а на спине почувствовались крепкие, теплые, почти дрожащие руки.       — Юлия, держись! Прошу тебя…       — Врач здесь? Здесь врач? Позовите его!       — Прошу Вас, отойдите от неё… Произошло ранение в бедро.       — Где граф? Немедленно перехватите графа!       Было больно, нестерпимо больно. Все отдавалось как волной лавы по всему телу, и голова не могла быть ясной. Моих щек коснулась чья-то рука — по-знакомому теплая — а затем лицо обдало горячим дыханием.       — Держись, я с тобой. Все будет хорошо, милая… Прости меня…       Это было последним, что я могла хоть как-то разобрать через боль.