Она - изящный анемона бутон

      То время после дуэли я помню весьма смутно. Приходила я в себя медленно, болезненно; врач неоднократно напоминал о том, что ранение чудом оказалось не полноценно глубоким, но весомым для моей жизнедеятельности в ближайшее время, и это отнюдь не успокаивало. Меня ждал тяжкий путь реабилитации, временный отказ от излюбленных конных прогулок…       Пока я проводила время, лежа в постели, рядом со мной постоянно находились многие из семьи Бриджертонов, но в большинстве случаев это все же были Илья и Энтони. Они не давали мне ни минуты на апатию и уныние, полностью обдавая меня заботой, лаской и трепетом.       Впоследствии мне сообщили о том, что слуга Николая под натиском различных завуалированных и сдержанных угроз сдал своего господина, признавшись, что тот приказал ему не заряжать оружие Энтони. Вина за некое покушение, а также за ранение человека легла на плечи графа, доведя его до аудиенции с королевой Шарлоттой. Закончилась она, к счастью или сожалению — для кого как, в конце концов — нелицеприятно: определенные связи Базаровых были впредь ликвидированы, и самим графьям было приказано в течение определенного времени покинуть Англию. Миссис Бриджертон также отметила, что, вероятно, от лица королевы было отправлено письмо российскому императору с целью известить его о неподобающей деятельности светских лиц.       На душе стало спокойно не сразу: в глубине души я, конечно, сочувствовала Николаю. Но чувство это было настолько писклявое по сравнению с болью, что перенесли я и все, кто был втянут в эту запутанную историю, что я не стала на нем зацикливаться. Стоило отпустить человека и всю ситуацию в целом.       Жизнь шла своим чередом, по совместительству с ожиданием моего полноценного — хотя бы в рамках чего-то приемлемого — восстановления. Ведь дальше нам требовалось готовиться к свадьбе, да и решить некоторые нюансы: например, как бы выйти в свет Лондона не как Юлия Петрова, а как Юлия Каменская.       Но и это казалось мелочью… Впредь мы жили спокойно.

***

Пять месяцев спустя

      Мои глаза медленно передвигались из стороны в сторону, наблюдая за тем, как за окном, на чудесно солнечной, несмотря на зимнее время года, улице Лондона катались в каретах и на лошадях местные жители. В этот момент левое бедро, более менее восстановившееся, немного заныло в месте ранения — для меня это было своеобразным отголоском некоторого сожаления, что на какое-то время мне необходимо забыть о верховой езде. Впрочем, это были оправданные перемены.       — Мисс Каменская, Ваше платье уже готово, — донесся голос со стороны входной двери Эмили. — Мадам Делакруа уже ожидает Вас.       Я молча кивнула служанке и, слегка расправив домашний шелковый наряд, последовала за ней. Мы оказались в каком-то другом, единственно свободном и не принадлежащем ни одному из семейства Бриджертонов помещении, где, как и говорила Морнинг, стояла в ожидании Женевьева. С ней беседовала миссис Бриджертон, а недалеко от них, на мое же удивление, сидела в кресле Дафна.       — Миссис Бриджертон, мадам Делакруа, — я присела в книксене перед женщинами, а затем обратилась к молодой герцогине. — Миссис Гастингс… Я думала, мы увидимся лишь в церкви.       — Мама предложила мне сопроводить Вас в этот великолепный день сразу из дома, — тепло улыбнувшись, ответила девушка. Она встала со своего места и, подойдя ко мне, взяла меня за руки, как своего кровного, родного человека. — Мне эта идея показалась достойной.       На моем плече проступило тепло ласковой руки Вайолет:       — Что ж, милая, давайте начнем собираться.       Подготовка подвенечного образа проходила в безмятежных женских разговорах: Дафна делилась впечатлениями о своей свадьбе, мадам Делакруа беседовала касательно важности и при этом чувственности брачных любовных уз, а миссис Бриджертон иногда вставляла свои, скажем так, пять копеек, не считая правильным исправлять что-то в речах присутствующих дам. Не могло обойтись и без двусмысленностей…       — В той коробке, — Женевьева кивнула на лежащую на диванчике коробку. — Находятся ваши сорочки, мисс Каменская. Я подумала, не лишним будет Вам сшить в подарок где-то шесть сорочек…       — Не многовато ли для первой брачной ночи? — спросила я, невольно задорно улыбнувшись.       — Это уже решать вам с виконтом, — одно лишь подмигивание привело нас всех в смех.       Наконец, когда я была готова, у меня появилась возможность взглянуть на свое отражение. Совершенно чистая и невинная в белоснежном образе я предстала перед собой в этот момент; и если бы я не помнила, что посвятила не только Энтони, но впоследствии и Женевьеву в историю про цветок анемона, то совсем бы не догадалась, что мое подвенечное платье было сделано по его «образу и подобию»: пышная юбка, изящный, сделанный бутончиком, верх с корсетом, рукавчики с короткими плечиками — все это выглядело настолько изящно, что я вновь не поверила в то, что вижу саму себя. Теперь я была не просто леди; я была невестой…       Пока мы все собирались на выход, к карете, Эмили шла со мной рядом. По её достаточно напряженному виду я понимала, что ей было, что сказать, поэтому мы слегка приостановились на лестнице.       — Что-то не так, Эмили?       — Да, мисс Каменская… Пришло ответное письмо из России.       Она аккуратно протянула мне запечатанный конверт с знакомой подписью. Я кивнула ей на выход, как бы говоря, что я выйду немного позже, и она молча последовала к выходу. Тем временем мои руки достаточно тревожно распечатали конверт и вжались в расправленный листок, изобилующий красивыми линиями письма.

«Дорогая Юля, Моя милая дочь. Спешу сообщить тебе, что мы получили твое письмо и с упоением вчитались в него. Наши сердца подскакивали на каждой строчке, от мимолетного представления твоего прекрасного лица — настолько мы переживали, не находили себе места и ждали хоть какого-то известия от тебя. Прости, если то звучит как укор — хотя, пожалуй, я не отрицаю своего негодования — но мы рады были узнать, что ты в порядке. Графья действительно получили по заслугам. Молва о содеянном Николаем достаточно быстро разошлась при дворе и среди других светских лиц. Конечно, простой люд ещё понятия не имеет, в какие страсти были вплетены мы и сын графа, но та общественность, которая была достигнута, уже стала приемлемой мерой для предотвращения изобилующего господства данных лиц. Как твоя мать, я безмерно счастлива, что ты, наконец, нашла достойного спутника жизни и вскоре станешь супругой, истинной женщиной. Я горжусь тобой, верю, что ты сделала правильный, обдуманный выбор и достигнешь с этим человеком большего. К сожалению, мы не сможем посетить вашу с мистером Бриджертоном свадебную церемонию. Вячеслав отбыл вместе с отцом по важным рабочим делам, хотя он был искренне рад получить от тебя письмо и даже порывался отказаться от необходимой поездки. Что же касается отца… Прости его, милая, за упрямство — которое, впрочем, сродни и тебе. Вы оба предстали друг перед другом не в лучшем свете, однако я всегда буду на стороне своих детей, а он, увы, всегда будет на стороне собственных принципов. Впрочем, я буду питать надежды на то, что вы сможете принять нас в ближайший месяц у себя дома. Уже с нетерпением ожидаю нашей встречи! С любовью и гордостью, твоя Мама»

      Мое лицо уже немело от наплывшей теплейшей улыбки. На душе стало гораздо спокойнее от слов матери; возможно, мне действительно было наиболее необходимо знать, что моя семья не лишилась ко мне доверия и дала мне второй шанс. Конечно, неприятно осознавать, что отец стоит на своем, и что он решил отказаться от связи со мной и моим будущим мужем, но, все же, я счастлива быть любимой своей матушкой и своим братом.       «Мне о стольком нужно поговорить с тобой, Слава», — лишь и подумала я, аккуратно сложив письмо и положив его на тумбочку у стены. Постояв немного напротив настенного зеркала, я, глубоко вздохнув, распрямила плечи и вышла на улицу, направляясь к ожидавшей последнего пассажира карете.

***

      — Дорогой брат, настоятельно тебе рекомендую оставить манжеты в покое.       Рука Энтони замерла, готовая вновь нервно поправить манжету своей рубахи, от совершенно невинного замечания Бенедикта. Тот, заметив ступор виконта, коротко усмехнулся.       Люди, снующие в разных углах прихода, ничуть не отвлекали Бриджертона-старшего, который в самый важный день своей жизни переживал сильнее всего. Он никак не мог успокоить себя, да и объективно понять, почему он так волнуется. «Ты женишься на любимой женщине, решаешься создать с ней семью своей трезвой головой. Чего тебе ещё надо?» — мелькало в его голове, пока он вновь и вновь приникал пальцами к тканям свадебного наряда.       — Не переживай, никаких проблем возникнуть не должно, — вновь обратился к Энтони его брат. — Юлии буквально два месяца назад исполнился двадцать один год, так что лицензию нам удалось получить легче, чем могло бы оказаться. Архиепископ тоже оказался на редкость приятным для переговоров и сотрудничества мужчиной…       — Бенедикт, я, безусловно, благодарен тебе за поддержку. Но я все это помню и знаю.       — Думаю, мне понятно Ваше волнение, — к братьям подошел мистер Гастингс, все это время с кем-то беседующий. Он смотрел на своего старого друга с неведомой ранее дружеской теплотой, пониманием и поддержкой. — Когда я ожидал под венцом Дафну, тоже дрожал, как осиновый лист. Не мог понять: как же так? Почему я так волнуюсь, переживаю, как мальчишка? А это всего лишь мандраж от того чувства счастья и любви, что тебя преисполняет. Чем ближе «тот самый» момент, о котором ты невольно думал все чаще и чаще вдалеке ото всех, тем сильнее становится гамма эмоций — безусловно, положительных — бушующих в душе.       Энтони молча смотрел на него и слушал, уже понимая, что Саймон истинно прав. И осознание от того, что его понимают полностью, без лишних слов, расставляло у него в голове и на душе все по полочкам, постепенно успокаивая.       Неожиданно со стороны входа в приход послышались взволнованные, немного повышенные голоса. Нервы виконта, едва придя в стабильно спокойное состояние, вновь встрепенулись, как дернувшиеся от резкого жеста руки струны, и он, не раздумывая, быстрым шагом направился в сторону предполагаемого происшествия. Саймон и Бенедикт последовали за ним.       — Что происходит, господа?       Столпившиеся в небольшую кучку четверо приглашенных джентльменов обернулись на голос жениха. Один из них — достаточно староватый, но при этом элегантный и сдержанный — отошел в сторону, предлагая ему пройти вперед и посмотреть, на что они обратили свое внимание.       — Некий юный господин желает посетить Вашу свадебную церемонию, мистер Бриджертон.       — Как он велит себя называть?       — Говорит, что является родственником юной невесты      , — ответил за своего товарища другой мужчина, более молодой и явно разговорчивый. — Собственно, его никто и не ожидал на сие мероприятии, однако он явился без всякого на то приглашения… Энтони не стал слушать тираду болтливого гостя: он молча прошел вперед и, выйдя на улицу, столкнулся лицом к лицу с Вячеславом, что порывался зайти в приход, явно уже на грани своих и без того еле сдерживаемых эмоций. Ещё один приглашенный господин упрямо удерживал его — в рамках приличия, конечно же — на что тот реагировал уже достаточно пылко.       — Бога ради, пустите меня! Я имею право посетить церемонию!       — Юноша, прошу меня простить, но Вы явно не приглашены на свадьбу.       — Мистер Уэллис, прошу Вас пропустить мистера Каменского, — уверенно вмешался Энтони, встав между двумя мужчинами. Он очень выразительно взглянул на названного гостя и добавил: — Я, надеюсь, Вы поняли, что этот юный господин является родственником моей достопочтенной невесты… Её старшим братом.       Мистер Уэллис, спешившись, извинился перед виконтом и Вячеславом и, поклонившись, скрылся в церкви. Бриджертон и Каменский старшие остались наедине, не решаясь завести друг с другом разговор.       Однако вскоре первым заговорил Энтони:       — Не ожидал, что наше знакомство пройдет… вот так.       — Прошу меня простить, — усмехнулся Вячеслав. В мимике мужчины Энтони моментально разглядел знакомые черты. — И сам хорош, чуть не ворвался в священное место…       — В целом, Вы имели на то право.       Вячеслав взглянул на Энтони уже более пристально, видимо, изучая его, но без всякого своеобразного подтекста. Спустя несколько секунд Каменский улыбнулся, видимо, довольный сделанными в мыслях выводами, и обратился к виконту:       — Я не мог пропустить одно из важнейших событий в жизни моей сестры.       — И я искренне уважаю это, мистер Каменский. Предполагаю, что она не имеет никоего понятия, что Вы находитесь здесь?       Обычная улыбка вдруг озарилась как лукавая, от чего Энтони снова увидел на секунду в этом мужчине свою возлюбленную и с удивлением отметил, что они, все же, в чем-то весьма схожи.       — Надеюсь, это останется сюрпризом до начала церемонии.       — Что ж, пусть будет так. Тогда, прошу.       И они последовали обратно в приход, по пути начав легкую непринужденную беседу…

***

      Как странен весьма распространенный парадокс: почему-то, когда оно не нужно, время тянется, как жженый сахар, — медленно и мучительно, а когда ты всем сердцем желаешь запечатлеть момент, он пролетает быстрее падающей звезды на небе. Это я ощутила в момент, когда должна была пройти с Ильей под руку под венец. Однако время подошло, а самого Прускина рядом не было, и я начала было уже нервничать, как вдруг моей руки ласково коснулись. Касание это было настолько приятным и знакомым, что я не сразу среагировала и задалась вопросом, кто это.       Наконец, повернув голову, тем самым отвлекаясь от музыки, что играла благодаря талантливым рукам музыканта, я вперилась взглядом в лицо Вячеслава: такое улыбчивое, здесь совершенно неожиданное, но греющее душу и успокаивающее…       — Без лишних вопросов, сестрица, просто позволь мне проводить тебя до алтаря.       Как я уже говорила, время летело молниеносно. Именно поэтому я совершенно не заметила, как, не желая лишний раз отвлекаться, молча, но с широкой улыбкой кивнула брату, и мы последовали вместе, рука об руку, к алтарю и моему возлюбленному. Сердце бешено стучало, намереваясь выпрыгнуть, от трепетности момента, от пристальных взглядов гостей; от ощущения теплоты рук родной крови рядом и, видимо, вследствие остроты чувств, от приятной ткани подвенечного платья; и от взгляда Энтони, полного любви, неведомой нежности и искренности.       Вот я уже стояла напротив него, не в силах оторвать взгляда и недовольная тем, что все-таки пришлось это сделать, сосредоточившись на архиепископе. Пыталась вслушаться в речь служителя, но не могла: в моей голове проносились эпизоды наших с виконтом взаимоотношений. Первый взгляд, первый поцелуй руки, первая улыбка, первый раз, когда мое имя сорвалось с его уст…       Кто же мог знать, что именно с этим человеком по великой случайности, в связи с обстоятельствами, я буду стоять у алтаря и ждать, когда нас официально объявят мужем и женой? И кто мог хотя бы чуточку понять, что я прекрасно знала: Энтони думает о том же самом в этот великолепный, важный для нас момент.       Дальше было действительно все как в тумане: из прихода после свадебной церемонии мы перебрались в имение Бриджертонов, устроив празднество на открытом пространстве — благо, погода позволяла это сделать. Бесконечные поздравления, пожелания, слова искренности, чрезмерно короткие или ужасно длительные беседы… В своей эйфории я совсем забылась, даже не заметив, как меня начал беспокоить факт отсутствия совсем рядом моего супруга. Весь оставшийся вечер мы находились совершенно поодаль, ни словом ни обмолвившись после обручения.       Когда же на меня навалилась заметная усталость, за ней тогда и пришло общее недовольство от того, что нам не дали провести друг с другом время. И хотя я понимала, что необходимо было уделить время каждому гостю и, тем более, провести время с неожиданно приехавшим братом — разговор с которым, однако, был перенесен на другое, более спокойное и непринужденное время — все же, мне совершенно не нравилось, что я не могла даже постоять рядом с Энтони. А самое главное, что, уже отправляясь в имение покойного виконта, которое было предоставлено во владения Энтони, мы, конечно, сидели друг напротив друга, но не сказали друг другу ни слова!       Что это было — усталость, невозможность найти подходящую тему для разговора, какое-то недоразумение — увы, мне было неизвестно. Но беспокойство и недовольство потихонечку скапливалось в тугой узел, напрягая все мое тело…       Когда карета остановилась, и кучер сообщил о том, что мы прибыли, я вдруг напряглась ещё сильнее: нам ведь предстояла первая брачная ночь. Первый интимный контакт в моей жизни с любимым мужчиной!       Ох, каков был мой трепет, когда Энтони помог мне выйти из кареты, подняться по лестнице, когда мы вошли в прекрасное и широкое помещение… И каково было мое удивление, когда мы, почему-то, направились (не без помощи снующих вокруг нас слуг) в совершенно разные спальные комнаты. Я успела лишь краем глаза уловить не менее обеспокоенный взгляд виконта, когда меня завели в комнату и закрыли за собой дверь.       «Да что же это такое?!», — мысленно злилась я, снуя туда-сюда по помещению в приготовленном спальном — точнее, ночном брачном — наряде. Внутренний узел был настолько тугой, что теперь я начинала не просто возмущаться: во мне кипела злость. — «И он сам не появляется! Как все это понимать?»       Я разрывалась между стремлением самой ворваться в покои своего без пяти минут, так сказать, мужа, и пониманием, что, вероятно, стоит ещё подождать. Время шло, сон уже постепенно давил на меня, а мое помещение все пустовало, если не считать меня. В конце концов, совсем расстроенная, я покинула свои покои, решив, почему-то, именно сейчас исследовать имение.       Каким-то чудом я вышла на задний двор и, улицезрев в темноте большую и просторную, но вследствие этого пустую, каменную беседку, последовала туда. Голые ветви огромного дерева опускались на крышу и немного перила беседки, а сама постройка была направлена в сторону горизонта и относительно заснеженных полей, что создавало впечатление приятного времяпровождения и обзора. Я уселась на холодные каменные перила, укутавшись в первую попавшуюся теплую накидку, и уставилась на темный ночной горизонт, видимо, пытаясь, сосредоточившись на нем, перевести дух.       День начинался так прекрасно, а в итоге закончился за упокой — вот какие мысли посещали мою явно уставшую голову. Ведь как я ещё могла объяснить свое вполне детское негодование? Может, Энтони и сам устал и… ну, так сказать, незаметно окунулся в мир снов?       На свои же мысли я лишь фыркнула: ну да. Конечно. Просто взял и уснул. Великолепно, нечего сказать.       Только мне удалось, вроде как, поумерить свой пыл, прийти к выводу, что просто мы оба устали, и нам стоило бы отдохнуть… Как вдруг на полу начали проявляться странные падающие тени... И вдруг повеяло таким холодком – не как в России, конечно, но заметным – что я не просто вздрогнула: я так вскочила — не то от неожиданности, не то от злости — что обронила накидку на пол.       «Снег!» — в моей голове пронесся настолько нервный и писклявый голос, что я даже коротко усмехнулась этому. — «Как иронично!»       Оставаться в беседке не имело смысла, так что я, подобрав с пола накидку, быстро, сколько было для меня возможно, направилась через двор обратно в дом, а уже там шлепала по лестнице, чувствуя, как обильные ледяные капли скатываются по моим волосам и заставляют и без того тонкую сорочку постепенно прилегать к телу.       Не успела я ступить на порог второго этажа, я встала лицом к лицу с Энтони. Лицо его было, пожалуй, даже хуже моего: нервное, обеспокоенно, недовольное. Картину подкрепляло и то, что он скрестил руки за спиной.       — Доброй ночи, виконт, — выдала я, собираясь его обойти, но Энтони одним шагом вновь оказался передо мной, как бы пресекая любые мои попытки отступления. — Чего-то желаете?       — Безусловно, моя дорогая, — голос мужчины был не менее недовольным. — Соизвольте же мне ответить на вопрос, почему я не застал Вас в покоях ночью?       — Хотелось прогуляться, милорд.       — И как? Удачно попали под снегопад?       Только сейчас я заметила, что виконт слишком пристально смотрел на меня, а точнее на мою одежду, что, вроде, слегка подсохла, но очень неплохо облегала изгибы и формы тела.       — Конечно. Знаете, это даже немного остудило.       — А Вы горели?       — Ох, что Вы. Просто очень сильно злилась от того, что, мало того, что не могла побыть с мужем на празднестве хотя бы пару минут, так ещё и не могла понять, придет ли он ко мне этой ночью.       Даже не рассчитывая получить от него ответ, я ловко обошла Энтони и быстрым шагом направилась к своей спальне. Оказавшись в помещении, я почти закрыла за собой дверь, но виконт пресек и эту попытку, встав в проеме. Он упрямо протиснулся внутрь, уже сам не просто закрыв — почти захлопнув — дверь, и подошел ко мне настолько вплотную, что я буквально всем телом чувствовала вибрацию от его тяжелого дыхания.       — Что это за выступления, Юлия?       — Энтони, я действительно тебя ждала! — выпалила я. — Но откуда мне было знать, придешь ты или нет? Нас и так развели по разным комнатам, а тут ещё и я должна была ждать, когда ты заявишься ко мне в спальню, и…       — Я бы пришел к тебе! Просто занимался определенными делами, обсуждал их со слугами. Тем более, ты что, не могла сама зайти ко мне?       — Прекрасно, я ещё буду идти за тобой по пятам, как бы приглашая тебя уединиться! Энтони, ты просто гений.       — А ты — капризная девушка!       — Я-то капризная?       — А кто? Я?       Я скрестила руки на груди, вперившись взглядом в его лицо, которое было напряжено чуть ли не до скрипа челюстей.       — И кто же я ещё?       Какое-то время он молча смотрел на меня, и лишь его тяжелые и достаточно резкие вдохи нарушали между нами тишину. Я не заметила, что почему-то сильнее прижалась к нему, и стала ощущать странную истому в теле.       — Ты та, — прошептал он. — Кого я хочу немедленно поцеловать и бросить на чертову постель.       Виконт не дал мне и шанса ответить: он впился в мои губы страстным, пылким поцелуем, от чего я на пару секунд опешила. Но это стало единственным и мощнейшим сигналом для меня, от которого все внутри вдруг вспыхнуло ярким, разгорячающим пламенем.       Если я раньше считала, что моменты наших поцелуев и приемлемых, не переходящих грань ласк, были страстными, то, право, я ошибалась. Сейчас все было накалено до предела: глубокие требовательные поцелуи с прикусыванием губ и неприличным причмокиванием, от которого внутри все разгоралось сильнее; грубые, крепкие касания, не позволяющие вольно или невольно отстраниться даже на миллиметр; рваные жесты, такие быстрые, но тягучие; касания рук Энтони, обжигающие и без того горячую кожу…       Животная страсть настолько овладела мной, что я совсем не сдерживалась в своих порывах. Сперва сорвала с него рубаху, оголив великолепно сложенное мужское тело; затем опрокинула мужчину на кровать, оседлав его и прильнув губами к его груди. С губ Энтони раздался сдерживаемый то ли стон, то ли рык, и это лишь раззадоривало меня. Я изучала его тело губами, прижималась пахом к его паху, желая большей близости и чувствуя, как ноет все тело от преисполняющего меня желания. Энтони быстрыми и резкими движениями помог мне освободиться от лишней одежды, и, полюбовавшись моим нагим видом, с пылом прикоснулся губами к моей груди. Внутри что-то взорвалось, когда его язык стал играть с сосками…       Комната была полна томных вздохов, стонов и рваного дыхания; казалось, мы нагрели её близостью наших тел до предела. Низ живота ныл все сильнее, призывая нас к пиковой близости, и я сама, не стыдясь ничего, лишь потиралась пахом о приличную выпуклость виконта. В конце концов, сорвавшись с цепи как голодный зверь, Энтони опрокинул меня на постель, стянул с себя штаны и, пылко поцеловав меня, вошел в меня медленно, но глубоко. Секунда боли, которая сменилась, казалось, бесконечностью удовольствия и наслаждения, ударила мне в голову с такой силой, с которой я не сталкивалась никогда.       Мое тело, словно потеряв всякий контроль, стало двигаться навстречу явно издевающемуся постепенностью Энтони. От моих действий он вдруг застонал, резко вздохнул, и стал ускоряться, распыленный. Слияние и постепенно усиливающиеся шлепки тел, горячее дыхание, поцелуи, стоны, желание быть ближе, чувствовать его глубже… Одна поза сменялась другой, не на секунду не умаляя нашего страстного жара. И вот, бесконечность начала спадать до мига, когда мы оба начали чувствовать, что вот-вот достигнем собственного пика. С моих уст раздался, пожалуй, самый громкий из всех стонов, когда мое тело резко расслабилось, а внутри почувствовалось разливающееся тепло от полученного удовольствия Энтони.       За умиротворением и расслабленностью пришли дикая усталость: мы были вымотаны во всех смыслах этого выражения. Шатен повалился на спину, рядом со мной, тяжело дыша. Через какое-то время наши взгляды встретились, и в них не читалось ничего, кроме неземной нежности и любви.       — Больше не покидай так неожиданно комнату, — хрипло проговорил Энтони, притягивая меня к себе и оставив мне три поцелуя — на лбу, носу и губах. — Хотя, если желаешь экспериментировать…       — Это мы решим по ходу дела, милорд.       Последний нежный и легкий, словно невесомый, поцелуй стал для нас быстрым проводником в мир грез. В тот, где наша жизнь была не менее счастливой, чем наяву...