Полуденный зной

Кутаясь в чёрный меховой плащ, Джон печально наблюдал за въезжающими в Чёрный Замок всадниками. Невольно всплывали воспоминания о том, как с полсотни раз сюда приезжала Аша за тот год, что провела на Севере. Сначала с животом, а после и маленьким ребёнком на руках, несмотря на то, как яростно мейстер просил воздержаться от этого путешествия. Ее встречали свистом, громкими восклицаниями и крепкими объятиями. Тискали Дейси на ее руках, позволяли себе похабные шуточки о выросшей груди Аши, за что нередко получали в челюсть, но ей были рады, словно родной сестре или дочери. Сейчас же во дворе царила гробовая тишина. Дозорные и немногие одичалые, оставив свои дела, молча наблюдали за прибывшими, очевидно, как и сам Джон, встречая призраков счастливого прошлого. Их чёрные одежды казались траурными и жгли кожу, точно раскаленное железо! Аша была жива. В этом был уверен каждый, кто хоть маломальски знал ее. Оттого лишь больнее хоронить ее в своих мыслях, пока она сражалась за своё существование, вырывая каждый вздох потом и кровью. Но Джон носил чёрное не в знак траура по сестре. Нет. Чёрный был ее цветом! То было в знак уважения и солидарности. Как память о ее силе и стойкости… Как напоминание, что ему нужно быть таким же сильным и стойким, чтобы Аша могла, если не гордиться, то хотя бы быть довольна им. Ему в объятья влетела племянница, так крепко обвивая шею своими маленькими ручками, что Джон опасался задохнуться. Она так выросла с тех пор, как последний раз видела эти стены! Успела научиться ходить, разговаривать… и познать слишком много горя для юной девочки. — Папа сказал, что ты расстроишься, когда мы приедем, — заговорщически прошептала Дейси, отлипая от его плеча, чтобы заглянуть в серые, совсем как у неё самой, глаза. — Почему же я должен расстроиться? — попытался улыбнуться Джон, на самом деле не рассчитывая ни на что хорошее. — Потому что там твои родители, — прошептала она едва слышно. Сноу боялся… нет, надеялся, что ослышался, но ошибки быть не могло. Только не когда он поднял взгляд на нервно мнущихся почти у самых ворот валирийца лет пятидесяти и повзрослевшую копию своей сестры Арьи. Новых вдох встал поперёк горла, а конечности онемели, будто от крепкого мороза, несмотря на то, что день был весьма погожим. В душе бушевала метель. Он даже не заметил, как рядом возник Коннингтон, а следом за ним и Эртур, мягко, но настойчиво отправивший Дейси поиграть с волками, пока у них состоится серьёзный разговор. — Не хочешь их выслушать? — осторожно поинтересовался один из них. Джон даже не понял кто. Он хотел их выслушать. Боги, даже после стольких лет страданий, что он вынес по вине Рейгара и Лианны, Джон Сноу жаждал услышать, что его любили, что о нем думали все эти годы и жалели, что не могут быть рядом, но в душу закрадывались темные сомнения. Он ведь оказался Обещанным Принцем, как и предрекало пророчество, ради которого жил его «отец». Рейгар оказался прав, и Джон боялся, что не услышит ни извинения, ни сожаления, ни даже оправдания. Он боялся, что его жизнью пожертвовали намеренно… — Я не видел их двадцать четыре года, — холодно произнёс Джон. — Этот разговор подождёт ещё пару часов. Сейчас у нас есть дела поважнее. — А я не видела тебя девятнадцать лет, братец, — раздался колко-насмешливый голос. — Наш единокровный принял меня не сказать, что тепло, а ты даже не взглянешь? Сноу стоило догадаться о том, что за время отсутствия родители могли прижить ему братца или сестренку, и тем не менее ее появление было как снег на голову. Он почувствовал себя преданным… Сестра росла пусть не в достатке, но в любви и поддержке. Никогда ей не приходилось бороться за жизнь. Никогда не приходилось слушать, что она никчемная и ненужная. Никогда она не плакала в тёмном углу, гадая, почему мама ее бросила… — Выглядишь слишком шокированным для того, кто уже месяц, как узнал о восставшей из мертвых семье, — осторожно шепнул ему Эртур. Месяц?! Откуда бы ему знать? Ещё больший шок, видимо, отразился на его лице, потому что Коннингтон неловко прокашлялся, обращая внимание на себя. — Не узнал… — Эйгон послал ему письмо в тот же день, что вернулся Рейгар! — настаивал Дейн. — Эйгон может и послал письмо, но это не значит, что оно дошло, — недовольно прошипел Десница в ответ. Эртур замер поражённый внезапной догадкой и, разочарованно покачав головой, выдохнул: — Ты не дал мейстеру отправить ворона… Сноу резко вскинул голову, уставившись на Коннингтона. Боль в его взгляде мешалась с обидой и яростью. Не лучшая смесь, подходящая скорее зелёному юнцу, чем Лорду-командующему Ночного Дозора, что прошёл через не одну войну. Но Джон ничего не мог с собой поделать. Когда дело касалось родителей, он становился тем забитым мальчиком, что опасался гнева мачехи, чрезмерного равнодушия «отца» и ненавидел слово «бастард». — Я имел право знать, что они живы! — просипел он, не чувствуя власти над голосом. — И ты узнал, — отрезал Коннингтон, раздражённый его мальчишеской истерикой. — Или стоило позволить тебе известись, думая о том, как вы друг друга встретите? С таким разбираются на месте, а не обдумывают на протяжении нескольких недель! Уверен, тебе хватает поводов для волнения. Добавлять ещё один было неразумно. Таким Коннингтона описывал Тирион, когда много лет назад они обсуждали поход на Королевскую Гавань после Рассветной Битвы. Бесчувственным, грубым, холодным, расчётливым. Такого Коннингтона ненавидели. Такого боялись. Его характер сглаживала Аша. Он был готов пойти на что угодно, лишь бы она была счастлива, и Сноу пользовалась этим ради общего блага. Ради неё Джон улыбался окружающим, прислушивался к чужому мнению и старался быть внимательным к чужим чувствам. Но вместе с Ашей пропало и его добродушие. Однако сейчас он был прав. У Лорда-командующего хватало забот и помимо воскресших родителей. У них даже глаза не голубые! Это определенно может подождать. — Тогда идём в мой кабинет, — выдержав напряженную паузу, кивнул Джон. — Новости неутешительные… К ним троим присоединился и Джейме, подозрительно тихий. Никогда в компании Коннингтона он не вёл себя так скромно, но Джон понимал причину. Прекрасно понимал, как и все присутствующие. — Это я вёл разведчиков к Брану, — сразу объяснил причину своего присутствия Ланнистер. Джон уже слушал его доклад. Он знал, что услышит из его рассказа, но почему-то наивно надеялся, что в этот раз все будет иначе. — Я уже понял, глядя на ваши кислые морды, что мы не знаем, где она, — удивительно равнодушно прорычал Коннингтон, закатив глаза. — Что мальчик сказал? Что не видит ее за морем? Джейме поморщился, будто от удара. Он то места себе не находил с тех пор, как узнал о пропаже Аши. Не откладывал меча, вымещая гнев на новобранцах, хлебал эль, словно воду, и лишь изредка покидал Чёрный Замок, отправляясь за Стену, откуда возвращался с опухшими красными глазами. Ланнистер плакал по ней, но оправдывался морозом из-за которого и правда порой слезились глаза. Он горевал о ее потере. Видеть же, как холоден оставался Джон, ее муж, было сродни издевательству. Тем не менее, пока что Джейме держал себя в руках. — Он сказал, что знает, но не может рассказать. — Бессмыслица, — нахмурился Эртур. — Ворон назвал это судьбой. Якобы пропажа Аши влияет на множество жизней, а не только ее собственную. Мы все должны пройти по проложенному пути, чтобы стать лучшими версиями себя и ещё много подобных причин, — пренебрежительно выплюнул Джейме. — Когда же я напомнил, что Аша его сестра, Бран сказал, что больше не Старк, а Трехглазый Ворон, и семьи у него нет. Только знания, что он хранит, но не может разделить во имя нашего же блага… Он прикрыл глаза, расстроенно покачав головой. Коннингтон же поджал губы и равнодушно кивнул своим мыслям. Джон понятия не имел, что творилось в его голове, но ожидал точно не такой реакции. Ярость, гнев или скорбь, но не спокойствие… — Она твоя жена! — наконец не сдержался Джейме, сделав шаг к Деснице. — Может выдавишь хотя бы печальный вздох в память о ней, бесчувственная ты мразь?! Маска Коннингтона не дрогнула ни на мгновение. Ни одной эмоции не промелькнуло в глазах. Но одно просчитанное движение, и Ланнистер оказался прижат к стене с рукой на горле, постепенно сжимающейся все крепче. — Не ты каждый день засыпаешь в пустой постели с мыслью о том, что твоя жена борется за жизнь на другом конце света, не тебе придётся растить четырёх детей в одиночку, не твоя дочь однажды попросит рассказать о матери, потому что абсолютно не помнит ее. Не ты влезал в петлю четыре раза за последний месяц, — прорычал Коннингтон. — Не учи меня скорбеть, Ланнистер. Джейме повалился на колени, заходясь в приступе кашля, когда Джон отпустил его. Однако он молчал. Прожигал Десницу гневным взглядом, тяжело пыхтел и сжимал в кулак единственную руку, но смел и шевельнуться. — Пойду проветрюсь, — тем временем выдохнул Коннингтон. — Здесь душно. И скрылся за дверью, не дожидаясь ответа.

***

Тот взгляд, полный очень давней, но все ещё крепкой обиды, которым окинул Лианну сын, будет преследовать ее в кошмарах, до самой смерти. В них ее сердце будет разрываться от боли, а горло от отчаянного крика. В глубине души она надеялась, что однажды Эймон сможет простить ее, но разум утверждал обратное. Они с Рейгаром скрывались за Узким морем на протяжении более двух десятков лет и, даже когда выдалась возможность вернуться домой, не воспользовались ею, испугавшись последствий такого долгого отсутствия. Впрочем, теперь им все равно пришлось с ними столкнуться… Лианна вспоминала о сыне, так похожем на неё саму, на Брана, Неда и Бена, на каждого Старка. Каждое мгновение думала о том, как родные серые глаза туманятся от слез, как густые каштановые брови сходятся у переносицы, а губы поджимаются, упрямо не давая сорваться всхлипу. Эддард сказал, что назовёт Эймона Джоном, своим бастардом, но вырастит наравне с законными детьми. Однако его жена, вопреки ожиданием Лианны, оказалась не так благосклонна к невинному ребёнку. Те несколько часов, что они провели с Ашей в Браавосе, Волчица слушала, как мачеха издевалась над незаконнорождёнными детьми своего мужа: как заставляла самих колоть дрова для очага и зашивать порванную одежду, как ограничивала в еде, как часто ругалась на них, обвиняя в том, что они просто живут… Женщина ненавидела себя за то, что обрекла родного сына на такие страдания, пускай и из лучших побуждений. Она лишь желала ему семью и спокойную жизнь, чего Эймон никогда не получил бы, скитаясь по миру и бегая от шпионов Паука. Лианне лишь оставалось надеяться, что однажды Эймон сможет ее простить. Ее и Рейгара за их безрассудную любовь. Но сейчас из-за двери комнат Лорда-командующего, где недавно скрылись ее сын, сир Эртур, Коннингтон и Цареубийца, а чуть позже вылетел разъяренный Десница, зябко кутающийся в меховой плащ, высунулась голова Дейна. Он задумчиво оглядел двор прежде, чем остановить взгляд на ней, слегка кивнув. Немой вопрос женщина поняла мгновенно, однако ответа дать не могла. Она и сама не знала, где был Рейгар. Кажется, сначала он пошёл осмотреть кабинет своего дальнего родича мейстера Эймона, но сейчас мог быть где угодно. Лианна пожала плечами и помотала головой. Эртур расстроенно вздохнул, но после вдруг поманил ее рукой и вновь скрылся в комнатах Лорда-командующего. — Он всегда был таким странным? — хмыкнула рядом Висенья. Нет. Конечно, нет. Однажды Эртур был отзывчивым и жизнерадостным. Поддерживал Лианну в тяжёлые дни в Башне Радости и развлекал ее доброй шуткой. До тех пор, пока до них не дошли новости о взятии Королевской Гавани… Сир Герольд отпустил Эртура с поста на целый день, и тот ушёл в ближайшую деревушку, вернувшись под утро следующего дня безбожно пьяным с разбитыми в кровь руками. До небольшого стрельчатого окошка ее комнаты доносилось его тихое завывание. Песня была известной на все Семь Королевств и весьма похабной, но в голосе гвардейца была лишь тоска и скорбь. — Братья, вышел мой срок, мой конец недалек, Не дожить мне до нового дня, Но хочу я сказать: мне не жаль умирать, Коль дорнийка любила меня. До сих пор Лианну пробирала дрожь от «Дорнийской жены». Как бы задорно и весело ее ни исполняли, она вспоминала Эртура: потухший взгляд ее лиловых глаз, горестно поджатые губы, сдерживающие острые ругательства, и кровь на костяшках. Не в драку он тогда влез. Просто колотил несчастную стену, надеясь, что физическая боль заглушит душевную. Эртур Дейн был лишь ещё одной загубленной судьбой, павшей жертвой их с Рейгаром любви, и Лианна все ещё не находила сил смотреть ему в глаза, мучаясь от безграничной вины и стыда… — Идём, — наконец ответила она дочери, проигнорировав вопрос. — Нас ждут.

***

— Тебя то как сюда занесло? — расстроенно прорычал Коннингтон за спиной Рейгара. — Хотел взглянуть на мир с высоты птичьего полёта, — задумчиво отозвался он. — Впрочем, не ожидал, что здесь будет так морозно. Я не хочу нарушать твоего уединения. Если хочешь, я уйду… Разумеется, Таргариен надеялся на отрицательный ответ. Он значил бы, что не все мосты между ними рухнули, что за годы, проведённые порознь они не стали чужими, что осталась маленькая надежда на то, что они смогут снова стать близки. Рейгар не спешил уходить и, вперив в Джона печальный индиговый взор, умолял его не прогонять. — Неведомый с тобой! — выдохнул тот после долгих раздумий. — Можешь пялиться на свой мир. Стена большая, и места хватит нам обоим. Он был удивительно задумчив. Его взгляд устремился далеко на север, где заснеженные горы теряли свои очертания в буранах, где не виднелось ни одного темного деревца, ни одной блестящей ледяной глади озера или реки. Одна лишь белая пустошь, скованная тысячелетним морозом. Столь же жестокая и безжизненная, как и равнодушно взирающие на неё голубые глаза. — Помню, как первый раз стоял здесь с Ашей, — вдруг отстранённо произнёс Коннингтон. — Как она улыбалась, рассказывая об истинном Севере, который считала своим домом. Никогда не видел ее такой… воодушевленной. Улыбнулся и Рейгар, видя, что не все между ними потеряно. У него был шанс быть рядом для Джона так же, как Коннингтон однажды был для него самого. Наконец он мог выслушать… — Как ты понял, что любишь ее? — осторожно спросил Таргариен, надеясь, что воспоминания об Аше вернут другу улыбку. И оказался прав. Джон даже коротко рассмеялся, не отрывая взгляда от стелющегося перед ними Зачарованного Леса, укрытого снежным одеялом. — Не так, как вы с Лианной. Не с первого взгляда. Я возненавидел ее, едва увидев. Ее дерзость, заносчивость, самовлюблённость. Мы встретились в лесу, когда оба сбежали после взятия столицы, и я приставил меч к ее горлу. Боги! Не было за все сорок лет мгновения прекраснее! Я был болен серой хворью и то, что она предложила помощь, было единственной причиной, почему я оставил ее в живых. Это и гигантский лютоволк, что не отходил от неё ни на шаг. Мы несколько недель ехали в Рогов Холм, где меня могли вылечить, довольствуясь лишь компанией друг друга, и с каждым днём я ненавидел ее все сильнее. Ненавидел ее зачастую пошлые истории, ненавидел, как она смеялась, рассказывая их, ненавидел просыпаться по утрам и видеть ее по другую сторону костра… Потом же что-то изменилось. Наверно, когда я впервые увидел, как она плачет. Я сам же и довёл ее своей грубостью. Тогда ее истории стали мрачнее. Я ненавидел и их… и то, как Аша плакала, и то, что она делала это, стыдясь своей слабости, а не из-за горя. Я ненавидел то, как она стучала ночью зубами, когда мёрзла, но особенно то, как куталась в мой плащ и улыбалась, вдыхая его запах. Пускай я отрицал это ещё много месяцев… Да. Именно в тот момент, я понял, что люблю ее. Сколько они знакомы, Джон всегда был подозрительным. В каждой улыбке он видел насмешку, в каждом поступке скрытые мотивы. Коннингтон тяжело доверял людям, однако тем, кто действительно оказывался этого достоин, был верен до последнего вздоха. Ашу же, как подсказывала история Семи Королевств, предавали много и часто. Чего только стоили братья, один из которых выбрал корону вместо сестёр, удерживаемых врагом в заложниках, а другой, напротив, эту самую корону на неё спихнул, испугавшись ответственности. Верно, на том и сошлись Джон с Ашей. На безоговорочной верности друг другу, которой им обоим так не хватало прежде… А там уже вмешалась горячность характеров, и вот к взаимоуважению добавилось вожделение, а Сноу и Коннингтон составили неплохую пару, способную обратить весь мир в пепел друг ради друга, при условии, разумеется, что соизволят покинуть постель. Может Рейгар и не был посвящён в подробности их семейной жизни, но понимал, что четверо детей с разницей в возрасте всего в два года не берутся из чувства уважения или долга. Джон любил свою жену горячо и страстно. Теперь же этот пожар сжигал его изнутри, обращая все чувства и желания в горький пепел...